Идеальное завтра

Принаряжайся в пиджак малиновый Где целоваться, чтобы не спалили? Поедем в театр ломать комедию

Бессердечные — думал о них Гарри. Откуда она берется эта их поразительная черствость, солдафонская покорность приказам. Почему так легко им дается этим аврорам. — В школе вы изучали труды о религиозных преследованиях прошлого, — вещал с кафедры аврор Дженсен. — В средние века существовала инквизиция, преследующая ведьм. Она оказалась несостоятельной. Она стремилась выкорчевать ереси, а в результате их увековечила. За каждым еретиком, сожженным на костре, вставали тысячи новых. Почему? Потому что инквизиция убивала врагов открыто, убивала нераскаявшихся; в сущности, потому и убивала, что они не раскаялись. Люди умирали за то, что не хотели отказаться от своих убеждений. Естественно, вся слава доставалась жертве, а позор — инквизитору, палачу. Далее у магглов существовали различные тоталитарные режимы. Казненные при них стали мучениками, ничтожество их забылось. Опять-таки — почему? Прежде всего потому, что их признания были явно вырваны силой и лживы. Мы таких ошибок не делаем. Все признания, которые здесь произносятся, — правда. Правдой их делаем мы. А самое главное, мы не допускаем, чтобы мертвые восставали против нас. Преступники не воображают что будущее отомстит за их, они не хотят этого. На кадрах диафильма корчился в муках безымянный «преступник», из которого выбивали признание. Признание было формальностью, но пытки — настоящими. Каждый раз им занимались по несколько человек. Били кулаками, били дубинками, били стальными прутьями, били ногами. Бывало так, что бедняга катался по полу, бесстыдно, как животное, извивался ужом, тщетно пытаясь уклониться от пинков, и только вызывал этим все новые пинки — в ребра, в живот, по локтям, по лодыжкам, в пах, в крестец. Бывало так, что мужество совсем покидало его, он начинал молить о пощаде еще до побоев и при одном только виде поднятого кулака каялся во всех грехах, подлинных и вымышленных. Иногда после избиения он едва стоял на ногах; его бросали, как мешок картофеля, на пол камеры и, дав несколько часов передышки, чтобы он опомнился, снова уводили бить. Случались и более долгие перерывы. Их он помнил смутно, потому что почти все время спал или пребывал в оцепенении. Он помнил камеру с дощатой лежанкой, прибитой к стене, и тонкой железной раковиной, помнил еду — горячий суп с хлебом, иногда кофе. Помнил, как деловитые, безразличные люди в лимонных мантиях считали у него пульс, проверяли рефлексы, отворачивали веки, щупали жесткими пальцами, проверяли магией — не сломана ли где кость, вливали Сонное зелье. Гарри знал, что протокол всегда был одним и тем же, известным всем аврорам. Дальше потенциального преступника допрашивали не авроры, а следователи — мелкие круглые мужчины с быстрыми движениями, в поблескивающих очках; они работали с ним, сменяя друг друга, иногда по десять — двенадцать часов подряд. Эти новые следователи старались, чтобы он все время испытывал небольшую боль, но не боль была их главным инструментом. Они били его по щекам, дергали за волосы, не отпускали помочиться, держали под ярким светом, так что у него слезились глаза; однако делалось это лишь для того, чтобы унизить его и лишить способности спорить и рассуждать. Подлинным их оружием был безжалостный многочасовой допрос: они путали его, ставили ему ловушки, перевирали все, что он сказал, на каждом шагу доказывали, что он лжет и сам себе противоречит, покуда он не начинал плакать — и от стыда, и от нервного истощения. Чаще всего они грубо кричали на него и при малейшей заминке угрожали снова отдать аврорам; но иногда вдруг меняли тон, называли его товарищем, заклинали именем Министра и огорченно спрашивали, неужели и сейчас в нем не заговорила преданность стране, и он не хочет исправить весь причиненный им вред? Нервы, истрепанные многочасовым допросом, не выдерживали, и преступник мог расплакаться даже от такого призыва. В конце концов сварливые голоса ломали его еще хуже, чем кулаки и ноги охранников. От него остались только рот и рука, говоривший и подписывавшая все, что требовалось. Лишь одно его занимало: уяснить, какого признания от него хотят, и скорее признаться, пока снова не начали изводить. И он признавался во всем: в убийствах невинных граждан, в распространении подрывных идеологических брошюр, в присвоении общественных средств, в продаже тайн волшебников магглам и всякого рода вредительстве. Легче было во всем признаться и всех припутать. В глазах Министерства нет разницы между деянием и мыслью. Звонили из Каменного века, просили вернуть свое мировоззрение всратое. От созерцания пыток под монотонный монолог аврора Дженсена Гарри отвлек голос одногруппника, который вдруг поднял руку. — Простите, сэр, — спросил Дин Томас, — но к чему столь энергозатратный процесс? По мне, гораздо быстрее и дешевле просто достать признание легиллименцией… — Именно поэтому, курсант Томас, и не вы наш Министр Магии, — рявкнул Дженсен. — Разве я не объяснил вам, чем мы отличаемся от прежних карателей? Мы не довольствуемся негативным послушанием и даже самой униженной покорностью. Отступник сдается вовсе не нам, а собственной воле. Наша цель не выбить признание в преступлении, не наказать за него, а перевоспитать волшебника. Мы обратим его, мы его переделаем. Мы выжжем в нем все зло и все иллюзии; он примет нашу сторону — не формально, а искренне, умом и сердцем. Ты — изъян в общем порядке, Гарри. Ты — пятно, которое надо стереть. То, что именно ты сейчас здесь сидишь и слушаешь слова о самом себе, иронично до скрипа зубов и хуево в самом своем естестве, и потому и молчишь. Будь у тебя хоть крупица восхваленной тобой же совести, ты бы ушел из авроров, посвятил бы всего себя тому чтобы противостоять им, зная всё то, что обывателю неизвестно. Но ты сидишь здесь и смотришь на то, как корчится безымянный повстанец, которому было суждено стать пособием для первокурсников Академии Авроров. Гарри Поттер, блять — сотрудник месяца, дамы и господа. — Можно вопрос, сэр? — поднял руку Симус Финниган. — Чем руководствуются в своих действиях отступники? Какова их мотивация? — В большинстве своем они оказываются в Азкабане потому, что не нашли в себе смирения и самодисциплины. Предпочли стать безумцами, остаться в меньшинстве, в единственном числе. Только дисциплинированное сознание видит действительность, Финниган. Действительность этим же людям представляется чем-то объективным, внешним, существующим независимо от вас. Им нравится быть чем-то отдельным, исключительным, большим чем общество, поэтому они противопоставляют себя ему, борются с ним, разрушают его, потакая своему эго. Гарри не выдержал и оглянулся на соседний ряд, где в общем ряду курсантов сидел Рон. Вот так вот легко их просчитали, вот так легко промаркировали. Примеряет ли Рон также как и Гарри каждое слово Дженсена на себя? Рон с каменным лицом наблюдал диафильм, с заученным выражением немой покорности. Насколько он зол можно было понять, лишь по чересчур выделяющимся скулам и блеску глаз. Гарри поспешно отвернулся. Всё верно, дружище, мы как раскрытая книга для умственно отсталых, одни из тех, кого еще не поймали. — Курсант Уизли! Как вы думаете, зачем мы держим здесь людей? — внезапно рявкнул Дженсен. — Чтобы заставить их признаться, — на автомате ответил Рон, моргнув. — Нет, не для этого. Подумайте еще. — Чтобы их наказать. Гарри прикрыл глаза от досады. Так он и думал, Рон не слушал лекцию, отключившись от происходящего. По аудитории пронесся возмущенный такой безответственностью шепоток одногруппников. — Нет! — воскликнул Дженсен. Голос его изменился до неузнаваемости, а лицо вдруг стало и строгим и возбужденным. — Нет! Не для того, чтобы наказать, и не только для того, чтобы добиться признания. Чтобы излечить! Сделать нормальным! Вы понимаете, Уизли, что тот, кто здесь побывал, не уходит из наших рук неизлеченным? Мы не просто уничтожаем наших врагов, мы их исправляем. Вы понимаете, о чем я говорю, Уизли? Ни один из тех, кого приводят сюда, не может устоять против нас. Всех промывают дочиста. Я сам участвовал в сотнях допросов. Я видел, как их перетирали, как они скулили, пресмыкались, плакали — и под конец не от боли, не от страха, а только от раскаяния. Когда мы закончили с ними, они были только оболочкой людей. В них ничего не осталось, кроме сожалений о том, что они сделали, и любви к Министру Реддлу, которого они предали. Трогательно было видеть, как они его любили. Они умоляли, чтобы их скорее увели на казнь, — хотели умереть, пока их души еще чисты. В голосе его слышались мечтательные интонации. Лицо по-прежнему горело восторгом, ретивостью сумасшедшего. Он не притворяется, подумал Гарри. Он не лицемер, он убежден в каждом своем слове. Он буквально говорил словами Тома Реддла, с той лишь разницей, что Том всё то же озвучивал хладнокровно, без видимой фанатичности. В каждом слове Тома была убежденность в своей правоте, но не более того, тогда как в исполнении его подчиненных каждый раз те же слова были преисполнены святости. Больше всего Гарри угнетало осознание своей умственной неполноценности. Аврор Дженсен с тяжеловесным изяществом расхаживал по аудитории, то появляясь в поле его зрения, то исчезая, являя собой образ Тома. Том был больше его во всех отношениях. Не родилось и не могло родиться в его голове такой идеи, которая не была бы давно известна Тому, взвешена им и отвергнута. Дженсен сделал несколько шагов туда и обратно, поглядел на часы. Потом продолжал без прежнего исступления. — Не воображайте, что хоть один отступник способен спастись, даже ценой полной капитуляции. Ни один из сбившихся с пути уцелеть не может, не пройдя искупление Азкабаном. То, что делается с вами здесь, делается навечно. Знайте это наперед. Мы сомнем их так, что они уже никогда не поднимутся. С ними произойдет такое, от чего нельзя оправиться, проживи они еще хоть тысячу лет. Все свободны. — Магия — сила! — бравым залпом прозвучало в аудитории. Аврор вышел, курсанты начали собираться под вспышки не выключенного диафильма. Глядя на то, как корчится под Круциатусом безымянный отступник на прерывистых кадрах, Гарри и Рон тревожно переглянулись и вышли из аудитории.

***

Гарри шел домой. Его переполняла усталость. Он до сих пор видел тусклый безумный огонек энтузиазма в глазах аврора Дженсена. Маниакальный огонек, который отражался в глазах бесчисленных его сограждан, когда речь заходила о политике Министерства. Гарри заранее знал, что скажет ему при встрече Том, то, что эта встреча состоится он не сомневался. Он почти слышал слова красивым голосом: что он ищет власти не ради нее самой, а ради блага большинства. Ищет власти, потому что люди в массе своей — слабые, трусливые создания, они не могут выносить свободу, не могут смотреть в лицо правде, поэтому ими должны править и систематически их обманывать те, кто сильнее их. Что он сам — вечный опекун слабых, преданный идее и если и творит зло, то во имя добра. Самое ужасное, думал Гарри, самое ужасное — что, когда Том скажет это, он сам себе поверит. Это видно по его лицу. Том понял все, все оценил и не поколебался в своих убеждениях: все оправдано конечной целью. Что ты можешь сделать, думал Гарри, против безумца, который умнее тебя, который беспристрастно выслушивает твои аргументы и продолжает упорствовать в своем безумии? Правда была в том, что Том делал вид и, вероятно, даже верил, что захватил власть вынужденно, на ограниченное время, а впереди, рукой подать, уже виден рай, где все волшебники будут свободны и равны. Сунув руки в карманы Гарри горько подумал о том, что раскусил Тома, но чуть позже чем тот раскусил его самого. — Гарри-Гарри, ты так ничего и не понял. Поттер поднял голову и увидел, что уже дошел до дома, на втором этаже которого снимал свою квартирку напополам с Роном. У стены стоял Том в своем мальчишеском амплуа и развязно ему ухмылялся. Гарри, даже не удивившись, подошел к нему и устало привалился к стене. — О чем ты на этот раз? — Рассуждаешь о власти, а сам не в силах предотвратить даже распад собственного тела, — усмехнулся Том. — Зачем тебе эти сложности, малыш? Бери на вооружение темы попроще. Хочешь мороженого? — У меня не хватает мозгов на твои игры, — честно признался Гарри, глядя в фальшивые голубые глаза. — Зачем ты опять обернулся? — Мне кажется, с этой версией меня ты чувствуешь себя комфортнее. Чего такой грустный? — Увидел, что вы творите с теми, кто не вписывается в общество. Как ты самоутверждаешься. — Солнце, как человек утверждает свою власть над другими? — ласково спросил Том. Гарри поморщился, вспомнив слова Дженсена под кадры диафильма. — Заставляя его страдать, — сказал он. — Совершенно верно. Заставляя его страдать. Послушания недостаточно. Если человек не страдает, как вы можете быть уверены, что он исполняет вашу волю, а не свою собственную? Власть состоит в том, чтобы причинять боль. В том, чтобы разорвать сознание людей на куски и составить снова в таком виде, в каком вам угодно. Теперь, наконец, тебе понятно, какой мир я создаю? Он будет полной противоположностью тем глупым гедонистическим утопиям, которыми тешились прежние реформаторы. Они утверждали, что гармония основана на любви и справедливости. Наше общество основано на рациональности. Мы искореняем прежние способы мышления — пережитки дореволюционных времен. Гарри возразил со всей убежденностью, на которую был способен в своем состоянии. — Вам не удастся. — Почему? — Невозможно построить цивилизацию на ненависти и жестокости. Она нежизнеспособна. — Чушь. Вы внушили себе, что сознательность изнурительнее любви. Да почему же? А если и так — какая разница? Как всегда, его голос поверг Гарри в состояние беспомощности. Кроме того, Гарри боялся, что, если продолжать спор, Том просто убьет его, устав воспитывать. Но смолчать он не мог. Бессильно, не находя доводов — единственным подкреплением был немой ужас, который вызывали у него речи Тома, он возобновил атаку: — Не знаю… все равно. Вас ждет крах. Что-то вас победит. Жизнь победит. — Жизнью мы управляем, малыш, на всех уровнях. Вы воображаете, будто существует нечто, называющееся человеческой натурой, и оно восстанет. Но человеческую натуру создаем мы. Люди бесконечно податливы. — Ты себя слышишь? — отчаянно заломил брови Гарри. — Как ты можешь? — Полагаешь, что ты морально выше нас, лживых и жестоких? — Да, я выше вас. — Насколько высоко, чтобы влюбиться в саму суть того, что так ненавидишь? Грязный приёмчик. Гарри почти физически почувствовал, как приземлился лицом в грязь с подачи Тома. Приземлился абсолютно оправдано. В присутствии Тома все, что угодно, может быть истиной. Так называемые человеческие законы — вздор. Закон тяготения — вздор. — Мой океан кажется тебе болотом, — понимающе сказал Том. — Ты прав, я не особо хороший человек, ведь я умный. Хорошими становятся только глупые люди чтобы подстраховаться. Хочешь что-то значить? Тогда пускай весь мир будет не прав. Гарри почувствовал, как его взяли за руку и молча посмотрел в лицо человека, от которого в начале их знакомства ждал только хороших новостей. Действительно, совсем не герой, а скорее какое-то пизданутое божество. Здравствуйте, абьюзивные созависимые отношения, мне было скучно жить, но жизнь полна поблажек. — Хочешь еще что-то спросить? — доверительно наклонился к нему Том. — Дамблдор существовал? — беспомощно спросил Гарри. — Конечно, — улыбнулся Том. — Был моим ярым поклонником, напрашивался в соратники и крошил магглов пачками ради моего одобрения. — Ты врешь. — Может вру, а может и нет, — ухмыльнулся Том, отталкиваясь от стены. — Всё равно как я скажу так и будет. Он вошел в двери, увлекая за собой Гарри за руку и начал подниматься по лестнице. Гарри, принимая свое двуличное поражение, последовал за ним на поводу у своих чувств к этому страшному, ломающему мозг, человеку. А весна без конца и без края, без конца и без края мечта… Узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном щита… И весь вечер они лежали на тесной одноместной кровати, как два мальчишки, не аврора и не министра, вдыхая сквозь раскрытое настежь окно запах цветущих деревьев. Любишь, не любишь… Как же тут разобраться, когда так дьявольски красив? — думал Гарри, глядя в алые глаза своего немого собеседника, сбросившего оборотку. Хотя бы сейчас ему не нужен был ни умственный атлетизм, ни способность тончайшим образом применять логику, ни необходимость жарко спорить. На этот краткий миг, когда Министр Реддл, наконец-то, заткнулся, и позволил забыть что он Министр, и стал Томом, в которого нельзя было влюбляться, что уже было поздно.