августовские коты

Из открытого настежь окна доносится уличный гул; Стэнли за свои почти восемнадцать лет так и не понял, что там шумит – ни заводов поблизости, ни шоссе, даже ветра как такового нет, листьями шелестеть некому, а шум есть. Позолоченный тюль едва колышется на сквозняке, потягивается в сторону распахнутой двери, но как-то неохотно – даже его разморило. Солнце медленно стекает за крыши далеких домов, прямо в зазор между высотками. Догорает шестьдесят восьмой день лета.        Стэнли кажется, что он вот-вот расплавится – не только от пробирающихся в окно двадцати семи с хвостиком градусов («ощущается как двадцать девять» — спасибо, гугл, утешил), но и от навалившегося на него всем телом Ксено. Обычно Стэнли не против, но обычно ему и кожу с себя снять, чтобы охладиться хоть капельку, не хочется. Но Ксено же он как кот – горячий, самовольный, оставляющий по всей квартире волосы, а главное – рука не поднимется согнать его с насиженного места.        Подтаявший Альпен Гольд не ломается – рвется как мягкий-мягкий пластилин, пачкая руки в шоколаде и клубничной начинке. Ксено говорит: слишком сладко. Стэнли говорит: тогда больше не покупай. Ксено говорит, что и не будет.        (В следующий раз он снова приносит Альпен Гольд с клубничным йогуртом)        — И тебе это правда нравится? — перебивает жалующуюся на саксофонистов Мерлин Монро Ксено. Он в целом не большой любитель кино, если это не Интерстеллар или какая-нибудь астрофизическая документалка, комедии середины прошлого века для него – пустая трата времени и кинопленки. Но сегодня ноутбуком распоряжается Стэнли, так что придется смириться и расслабиться.        — Да, — отрывает еще полоску шоколада. — На то это и классика.        Ксено больше не задает вопросов. Стэнли не отвечает на них.        Идиллия.        Закат тянет красные лапки по потолку, скребется о люстру, напоминая, что скоро придется либо вставать и включать ее, либо уменьшать яркость монитора – глаза болеть будут в темноте. Стэнли откладывает эту мысль – это будет потом, а пока что он наслаждается приглушенным теплым светом и мерно вздымающейся под его ладонями грудью Ксено. Глубоко внутри клокочет желание согнать с его волос цепляющиеся за них лучи, заменить их своими пальцами, заявить самому солнцу: это – мое.        И Стэнли потакает этому желанию. Зарывается одной рукой в светлые пряди, накручивает, пропускает сквозь пальцы. Медитирует.        Волосы у Ксено жесткие, напоминающие золотистые пшеничные колоски, и очень непослушные. Густые. Мелькает мысль, что, наверное, с такими в жару ему еще хуже, чем Стэнли – у него волосы и светлее, и короче, и не такие пышные. Нос холодит запахом мяты и ментола, и Стэнли не удерживается от того, чтобы зарыться в волосы Ксено. Ехидные волоски щекочут лицо, а шею неприятно тянет от неудобного наклона, но что ему щекотка и боль, когда на другой чаше весов Ксено.        Стэнли любит такие вечера – когда дома никого, когда Ксено приходит без приглашения, словно чувствуя, что сегодня Стэнли один, когда они вот так лежат и либо болтают обо всем на свете, либо смотрят какой-то фильм. Стэнли нравится слушать, как Ксено жалуется на нелогичность поступков персонажей, клишированность сюжетов, предсказуемость сюжетных поворотов и «абсолютную антинаучность». Стэнли нравится объяснять Ксено культурный и исторический контекст некоторых фильмов, а потом каждый раз пускаться в спор о важности культуры и искусства в жизни человека. Стэнли нравится, что эти разговоры неизменно заканчиваются тирадой о бесполезности этики и морали в науке, тормозящих процесс познания и подчинения вселенной. А еще Стэнли нравится, что в эти часы ему ни разу не хочется закурить – хотя в обычное время его не увидишь с сигаретой во рту разве что во сне.        Стэнли нравится красный Мальборо, старое кино, летние вечера и шоколад с клубничной начинкой.        А еще ему трижды до луны и обратно нравится Ксено.        — Знаешь, Джо в костюме и без дурацкого парика макияж идет больше, чем в платье, — голос Ксено разрезает тишину и возвращает в реальный мир спустя – Стэнли пытается вспомнить, на каком моменте отвлекся от фильма – около двадцати минут. На экране в это время Джо болтает с Озгудом Филдингом, пока Джерри на заднем плане сушит голову полотенцем, и он не может не признать, что Ксено прав – Джо стрелки идут больше, чем Джозефине. — Выглядит элегантно.        Ксено ерзает и поворачивается к Стэнли. Смоляные глаза липнут к лицу, оставляют почти осязаемые горячие тягучие подтеки там, где останавливаются. Он смотрит долго – слишком долго, буравит взглядом, а Стэнли, в общем-то, и не против. Он и сам не может оторвать глаз от этих черных дыр.        — Думаю, тебе бы тоже пошло, — Стэнли скорее чувствует, чем слышит приглушенный голос Ксено.        Он заторможено моргает, пытаясь осознать, что ему только что сказали. Все же его и правда слишком сильно затягивают глаза Ксено – настолько, что он буквально выпадает как из времени, так и из пространства.        Ксено, не дождавшись реакции, изворачивается и вытекает из объятий Стэнли – ну точно кот. В другом конце коридора щелкает выключатель, раздается грохот открываемого шкафа под раковиной и невнятное копошение. И только тогда Стэнли наконец обрабатывает все вводные данные, и его, надо сказать, несколько смущает то, что он получает на выходе.        Вскоре Ксено вплывает в проем с нежно-розовой косметичкой с сердечком из страз в руках – судя по всему, не нашел того, что искал, и решил взять с собой все. Он буквально падает на кровать, уже в полете вываливая содержимое на покрывало рядом с собой – по кровати сороконожками разбегаются карандаши для глаз и губ, подпрыгивает на матрасе пудра, раскатываются в разные стороны хайлайтер, бронзер, тушь и наполовину использованный тюбик консиллера. На секунду Стэнли задумывается, как это все помещается в такой маленькой косметичке.        — Это мамино, — Стэнли и сам понимает, что это вряд ли весомый аргумент для Ксено, если он правда задался целью накрасить его – в средней школе он соорудил мини-ракету, которую они вместе позже запускали на заднем дворе Ксено, и тот факт, что большая часть необходимых для топлива реактивов была школьным имуществом, его не остановил ни на секунду. Так что да, «одалживать» вещи Ксено не впервой и ни капли не стыдно. — Негигиенично.        Последняя слабая попытка отмазаться от макияжа с грохотом разбивается о картинно поднятую бровь и искривленную рыбацким крючком однобокую улыбку. Ксено проверяет на запястье первый попавший под руку карандаш для глаз, и, удовлетворившись результатом, наклоняется ближе к Стэнли.        — Целоваться тоже негигиенично, но тебя это не смущает, — вертится на кровати, крутит головой, будто это подшипник, пристраивается. В таком положении – на самом краю, стараясь не раздавить никакой тюбик или палетку – никак не получается расположиться достаточно удобно, чтобы рука не изгибалась под неестественным углом в попытках дотянутся до уголка глаза Стэнли.        — Ну ты сравнил, конечно, — морщится Стэнли, наблюдая, как Ксено корячится и абсолютно не собираясь ему помогать – если ему так нужно, пусть сам выкручивается. Буквально.        Ксено еще с минуту гнет позвоночник и руки, словно поющий кактус, который Стэнли дарил ему на прошлый день рождения – уж больно он был похож на активно жестикулирующего во время гневных монологов Ксено, – периодически напарываясь на разбросанные по покрывалу тюбики и флакончики. Моргает. Стэнли слышит, как в голове Ксено отчеканивается мысль с пометкой «элегантно».        И Ксено перебирается к нему на бедра.        Стэнли чувствует, как сердце пропускает удар, а тело прошибает разрядом под пару тысяч вольт, оседающим холодком на кончиках дрогнувших пальцев. Руки непроизвольно дергаются к Ксено – к талии, к бедрам, к тянущимся к нему предплечьям – хочется прикоснуться одновременно везде, не размениваясь на перестановку рук с места на место. Такого Ксено – летнего, с невесомой улыбкой и поблескивающими озорными искорками глазами – хочется одновременно прижать так близко, как только физически возможно, вжать в себя, и посадить на самую красивую полку, чтобы неотрывно любоваться. Его просто хочется.        — Хочешь повторить ту картинку? — усмехается сухими губами, опуская руки на бедра Ксено так невинно, как только может – всяко удобнее, чем по швам.        Ксено подкидывает одну бровь:        — Какую картинку?        — Да не важно, потом покажу.        Ксено еще немного придвигается, наклоняется близко-близко, щекочет мягким дыханием. У Стэнли зудят губы, и ладони изнутри покалывает малюсенькими иголками – как кислород необходимо притянуть Ксено еще ближе и целовать-целовать-целовать, пока не сцелует себе все губы.        — Нельзя, — о, как Стэнли любит этот взгляд – абсолютная сосредоточенность и серьезность. Выражение, с которым Ксено обычно производит расчеты и решает задачи дважды повышенного уровня сложности смотрится комично, когда он, вдавливающий Стэнли в разворошенную кровать, пытается управится с таким простым карандашом для глаз и провести аккуратную – «элегантную» – стрелку. Еще чуть-чуть – и совершенно мультяшно высунет язык.        Стэнли покорно лежит и выводит витиеватые узоры на бедрах Ксено. Пальцы-кисточки то мажут подушечкой, расходясь и сходясь, оставляя отпечатками причудливую гусеницу, то практически отрываются от кожи, – холста – невесомо щекоча разве что бугорки мурашек. Мимолетно забираются глубже под шорты и тут же уходят на новый невинный виток, протягивают невидимую лозу до самых коленок – дразнят.        Ксено переходит ко второму глазу. Стэнли – к более активным действиям. Шустрые пальцы перебегают на талию, задевают тазовые косточки, лезут под мятую домашнюю футболку. Пересчитывают ребра, играют, как на металлофоне, скребут короткими ногтями тонкую кожу. По лицу Ксено бежит едва заметная рябь, подрагивают напряженные брови, сбившееся дыхание шелестит не листьями на ветру, но набегающими на берег волнами – прерывисто, и от того еще более завораживающе. Ксено как диковинный музыкальный инструмент – интересно, куда нажать, чтобы повысить тональность?        Ксено уже начинает выходить из себя – вторая стрелка никак не получается точь-в-точь как первая, а он крайне, крайне не любит неидеальные вещи, особенно в своем исполнении. Кончик уходит то слишком высоко, то слишком низко, то выходит чересчур длинным да таким, что об него, кажется, можно уколоть палец, то слишком тупым и смазанным. Кожа в уголке глаза уже совсем красная и в раздраженности может посоревноваться с самим Ксено, но Стэнли не до того – у него под ладонями бесценный шелк, а перед лицом – две бездны, и вопроса о том, шагнуть ли туда не встает – встает лишь: «в какую из?»        Ксено, наконец, отстраняется, защелкивает карандаш и оглядывает работу. И опять по лицу будто капают расплавленным воском – еще немного, буквально пара градусов, и Стэнли сам растечется. Ксено смотрит долго и пристально, щурится, наклоняет голову в разные стороны, точь-в-точь сова, и, что-то для себя решив, тянется к темному тюбику. Стэнли надеется, что это не слишком дорогая помада.        По губам скользит холодом, тяжело оседает пигмент. Стэнли чувствует, как помада проходится по резцу. Как выходит за контур губ – неприятно, хочется стереть – и приоткрывает рот, давая больше места для маневров. Работает – Ксено перестает так нещадно мазать мимо губ. У него, кажется, исчерпался лимит терпения, но идеально накрасить все равно хочется. Стэнли видит, как он сжимает тюбик, как ползут вверх стиснутые в напряжении губы, как сходятся симплегадами светлые брови, но помочь ничем, увы, не может – руки заняты.        Ксено заканчивает и роняет помаду на кровать, едва успев ее закрыть. Скользит взглядом по стрелкам, скатывается по скулам к темным губам – практически ровным, разве что трещинки выдают отсутствие подготовки перед нанесением помады.        — И последний штрих, — руки зарываются в белесые волосы, тянут к себе.        И Ксено ныряет.        Губы обдает бархатом, воздух в легких разрежается и больше не доходит до мозга. По пустой черепной коробке рикошетит, как значок DVD, смазанный комок бессвязных, не оформившихся в слова мыслей. Жарит-жарит-жарит, будто его облили бензином и подожгли – но Стэнли и не против сгореть до тла, если у огня будет вкус губ Ксено.        Руки лезут под футболку, щелкают по ребрам, скребутся о лопатки, впутываются в жесткие волосы – они везде одновременно, тоже жгут, словно в отместку. Под горячими ладонями загнанным мотыльком мечется по артерии сердце. Так и тянет передавить крылышки – буквально на секунду, чтобы уже в следующее мгновение на пальцах осталась лишь пыльца и ощущение ускользнувшей нити, резким движением обжегшей подушечки.        Стэнли чувствует, как внутри все мешается и мажется, как он буквально растворяется в Ксено – в его губах, в его руках, в его закрытых (слава богу, он бы не пережил) глазах, в его, – их, одном на двоих, – дыхании. Ксено жмется ближе, словно пытаясь слиться с ним в одно целое – Стэнли бы, кстати, поспорил, Ксено и сам по себе целый, а он, если уж на то пошло, DLC.        I wanna be kissed by you, just you Nobody else but you I wanna be kissed by you, alone        Стэнли не уверен, когда они сняли с паузы фильм, но позвякивающий голос Мерлин Монро только добавляет ощущения нереальности всего происходящего. Слишком жарко, слишком горячо, слишком сладко, слишком слишком. Все кажется просто фантазией, плодом разгулявшегося воображения, сном при почти сорока градусах. Ощущается, на самом деле, почти так же.        У Стэнли уже, кажется, начинается кислородное голодание, когда Ксено отстраняется. И, о боже, его вид не помогает прийти в себя, вот вообще нисколечко – раскрасневшийся, с припухлыми распахнутыми губами, жадно хватающими воздух и бездонными, абсолютно черными глазами, в которых не отражается ни свет, ни единая капля вменяемости.        Великолепный.        — Так гораздо лучше, — вышептывает последний воздух из легких, оглядывает проделанную работу – а смотреть и правда есть на что. Темная помада нещадно смазалась, и это выглядит слишком вульгарно и пошло, особенно на размазанном по кровати Стэнли, потерявшемся в темных мазутных озерах и, кажется, окончательно забывшем, как нужно дышать.        Ксено любуется-любуется-любуется, и его взгляд уже совсем не ощущается на лице – оно и само не слишком-то ощущается. Стэнли весь уже не слишком-то ощущается. Руки бездумно гуляют по бокам Ксено, сжимают кажущиеся такими хрупкими тазовые косточки, забираются под шорты – в общем, продолжают то, что делали и до этого, но теперь уже точно на автопилоте.        I wanna be loved by you, just you Nobody else but you I wanna be loved by you, alone        Губы уже ощущаются как под анестезией, в ушах гудит, а воздуха перманентно не хватает. Стэнли кажется, что если бы от передозировки поцелуев можно было умереть, он был бы уже раза три точно как мертв. Но даже так бы не остановился – не оторвался бы от Ксено. Ксено, чей язык во рту уже привычнее собственного, Ксено, чье шумное прерывистое дыхание – единственное, что прорывается через вату в ушах Стэнли, Ксено, чьи руки уже убежали глубоко под футболку, Ксено, чей вес на бедрах ощущается даром свыше, но никак не тяжестью. Ксено, который уже и сам начинает казаться лишь плодом воображения.        Когда они в очередной раз отрываются друг от друга – на долю секунды, вдохнуть буквально полглоточка раскаленного воздуха, – Стэнли находит в себе силы перевернуть их, подставляя мокрую спину так удачно повеявшему из окна ветерку, игриво облизывающему горящие плечи и стоящие дыбом лопатки. От таких трюков сердце заходится в еще более бешеной пляске, так и норовя выскочить не то через рот, не то проделав новое отверстие в грудной клетке и переломав все ребра к чертям.        Но оно того стоит.        Дезориентированный Ксено, видимо тоже ловящий самолеты после таких выкрутасов, выглядит преступно красиво под ним. Волосы пшеничным нимбом разметаны по подушкам, расфокусированный взгляд пытается уцепиться хоть за что-то, но безуспешно – за мутную туманную пелену зацепиться невозможно. Грудь ходит ходуном, когда легкие едва не ломают ребра, по подбородку течет тонкая струйка слюны, а на губах – темная размазанная помада. Точно та же, что на самом Стэнли. И эта мысль окончательно выбивает пробки из и без того работающего с явными перебоями мозга.        Под сладкую ложь Джо с уст Ксено срывается первый медовый стон.                     

***

              За что еще Стэнли не любит лето – так это за то, что даже глубокой ночью кажется, что ты то ли в печи, то ли в дьявольском котле. Не так плохо, конечно, как днем или вечером, когда кажется, что плавятся даже кости, но все равно не слишком приятно.        В открытое настежь окно заглядывает любопытная почти полная луна, плещется в полупустом – или все же полуполном? – стакане на прикроватной тумбочке, любуется собой в настольном зеркальце. Слабый ветерок гоняет по комнате пылинки, играется с тюлем и ерошит все еще влажные после душа волосы. Озорно подмигивают редкие звезды.        Ксено размеренно дышит под боком, высунув ногу из-под одеяла. Не спит – просто лежит, погруженный в ночную тишину. Стэнли любит просто вот так лежать с ним: ни кино, ни разговоров, ни поцелуев – только ритмичное дыхание и бегающие как водомерки по речке бессвязные глупые мысли обо всем на свете. О быстро бегущих по небу темных облаках, о бабушке-собачнице из соседнего подъезда, о наверняка закончившемся молоке на дверце холодильника, о несданном в библиотеку в срок недочитанном "Острие бритвы", о перегоревшей лампочке в коридоре, о том, что в пятом задании на экзамене все же было минус восемь.        О том, что таких ночей у них скоро больше не будет.        Бесцельно блуждающий по комнате взгляд останавливается на Ксено. Проходится по темным от воды волосам – вот уж кто действительно не волнуется о том, что с ними будет наутро, – скользит по огромному лбу – тут явно побольше семи пядей будет, – ныряет в озера глаз и шелестит ресницами, скатывается по аккуратному носу и – прямо к губам. Приоткрытым, все еще розоватым от поцелуев под охлаждающим душем. Нежным. Так и манящим прикоснуться – не важно, своими собственными или подушечками пальцев.        Прямо под ухом цветет такой же нежный засос. Чуть ниже наливается целое ожерелье куда менее сдержанных следов, спускающихся – Стэнли знает – до самой груди, за которые Ксено наверняка ему устроит выволочку с утра – но это будет с утра, сейчас им обоим слишком все равно.        — Так, — прокашливается. Голос отказывается работать как нужно, срываясь как только Стэнли пытается сказать хоть слово. — Так, когда у тебя самолет?        Тишина резко становится оглушающей, и Стэнли в ту же секунду жалеет, что вообще открыл рот. Луна неодобрительно косится в его сторону, как бы спрашивая: «ну и зачем?» и перестает плескаться в стакане – и теперь просто тонет в нем.        Ксено не смотрит на него. Он в принципе никуда не смотрит и продолжает лежать и мерно посапывать, будто никто и не разбивал тишину безжалостным вопросом. Будто никто и не напоминал, что вот-вот им придется разъехаться на неопределенный срок – Стэнли не уверен, когда сможет переехать поближе к Ксено опять. Честно, он не уверен, сможет ли вообще.        — В воскресенье, — отвечает тихо, но четко. Так срывают пластыри, и Стэнли кажется, что вместе с пластырем с него содрали еще и кожу. Как иначе объяснить, почему всего двумя словами из него словно выбили весь воздух и почему в груди так неприятно заныло.        Они молчат, и это молчание сдавливает виски, застревает в горле и не дает вдохнуть полной грудью. Неприятно тянет где-то в затылке и зудит на самых кончиках пальцев. Лучше бы Стэнли и правда не спрашивал – меньше бы расстраивался.        — Тебе выделят общежитие? — спрашивает, только бы не дать молчаливой тоске заполнить комнату – знает, что как минимум он сам в ней захлебнется.        — Нет, я буду снимать студию недалеко от кампуса, — Ксено наконец поворачивается к нему и заглядывает в глаза. Смотрит пристально, словно выискивает что-то на дне серых мутных луж. И, предупреждая все вопросы, продолжает. — Она маленькая и старая, так что по цене выходит не слишком дорого, особенно по сравнению с тем, какие там есть еще. В любом случае, большую часть времени я все равно буду проводить в кампусе, так что интерьер и метраж меня абсолютно не волнуют, главное, чтобы отопление было и трубы не текли, но за это хозяева ручаются.        Стэнли ни капельки не стыдно, что из всего следующего монолога Ксено про минусы общежитий он не улавливает ни единой мысли, просто вслушиваясь в текучий голос и погружаясь в него с головой как в горячую ванну. Стэнли ни капельки не стыдно, что он, кажется, обрывает его на полуслове, утягивая в еще один долгий, тягучий, размазанный, но совершенно невинный поцелуй. Луна на это лишь выныривает со дна стакана и теперь качается на самой поверхности воды, не обращая на них никакого внимания.        Они засыпают где-то между двадцать первым поцелуем и четырьмя часами утра, прогнав из стакана луну и распугав всех водомерок.        Загорается шестьдесят девятый день лета.