Слёзы моей любви

      Всё путается в мыслях.       Всё не наладится в один день после пятиста лет. Фурина это знает. Это знает и он. Ложь во благо, ложь во спасание. Фонтейн — огромная сцена с людскими душами. Ложь даже это. Все души — вода. Единственная истина — вода.       Бесконечность представлений, сотня бушующих океанов. Это всё внутри неё одной. Каждое шоу — она, каждая ложь — она. Каждая истина — страх. Её страх открыть глаза.       Она знает истину, истину знает он. Тот, что следует тенью коридоров Мирмонии, тот, что погружается под воды её великих планов и эмоций. Тот, что делит бушующие воды на двоих ровно пять столетий.       Ведь он заслужил истину, как никто другой. Заседание — последние. Заседание — привычное шоу. Приговор — казнь. Приговор — ложь. Они знают. Но легче от этого не становится. Что эта казнь? Уж лучше воистину лишиться головы вовеки, чем узреть все последствия истины и своей великолепной игры.       Но истину она знала всегда. Истина — вода. Истина переродится в другой форме. Казнь пуста, если сама морская владычица — вода, коей суждено явить себя подлинную. И это страшнее казни. Страшнее — вера. В неё была непоколебимая вера. Она подвела.        Она грешна. Этот грех не смыть воде, но воде его поглотить, вытолкнув свою владычицу наружу, хотя так она желает утонуть в собственном грехе, но не выйдет.       И это она знала тоже. Одиночество. Вода оставит ей лишь одиночество. Гидро Архонт, восседающий на троне, на нежеланном холодном троне — она. Спасение в воде, которая более её не примет, не примет своё дитя, вода неподвластна.       Она виновна.       Сильная. Сильнее всех, Фокалорс, её истинный лик, её театральность. Она — шедевр из морской плоти. Истина в ней. Она знала всё. От уважения народа до судного дня. Она судила, она вершила свысока восседая, теперь же испытает горесть на себе.       Должна испытать. Но приговор — ложь, приговор — шоу. Приговор — он. Некогда утереть выступающие слёзы, хотя записи плывут перед глазами. Нельзя. Шоу должно быть безупречным. Формальности.       Вера.       Если у неё более нет веры народа, то есть его вера, если более нет любви, то есть его любовь. Он — её суд. Он — закон. Никому не позволит и кончиком пальца коснуться миллиметра её. Слова приговора звучат дрожащим голосом, он за неё волнуется. Даже спустя сотню договорённостей, даже, если знает, что нож не коснётся и пряди её волос.        Фурина старается не чувствовать ничего. Не смотрит на него, лишь знает о его грузе на плечах, словно свой собственный несёт. Вода не помилует их. Но помилует он.       Фурина предстаёт водой. Нож опускается на полы огромного зала. Нёвиллет не дышит. Закрывает плотно глаза. Трюк правдоподобный. Верят. Великая владычица пожертвовала собою, и приговор свершён. Конец сценария. Последний суд.       Нёвиллет словно слышит дыхание её в своей голове. Она его не оставляет. У него дрожат руки, словно это он сейчас опустил этот меч на её шею. Но никому бы не позволил. Ни себе, никому. Всё тело его пробирает дрожью. Он не сдерживает своих слёз, даже зная о том, что бы она сейчас на это заявила с грустной лёгкой улыбкой.       «Глупый мой, маленький дракон.»       Только вот совсем не до улыбок. Зато до чёрного. Народ желает видеть истину, истинную богиню, Фонтейн желает перерождения. Крики о лживости и обмане стоят в ушах Фурины до сих пор, слова о том, что сокрыла она истинного архонта во веки веков, о том, что дурачит всех. В их словах столько ненависти.       Значит чёрный станет цветом её победы. В тишине собственных покоев, пока прибирают её сцену, пока шок заполняет сердца и умы, пока вода властвует, Фурина сменяет цвета, Фурина открывает глаза. Фурина — вода, что поглотит в себя бедствие.       Только вот он не позволит. К чёрту весь мир. Его роль окончена, сыграна, теперь он свободен. Гидро Архонта больше нет. Радуйся же, гидро дракон! Пятьсот лет заточения окончена, пятьсот лет лжи и предательства, но он не уходит из зала, хотя его не понимают. Не понимает никто. Ликуй, их будущий и настоящий покровитель.       Фурина не приходит. Что-то идёт не по плану. Он не ощущает её присутствия в сознании, взывает, но в ответ страшная тишина. Она же пообещала. Неужели не выдержала? Она же, в объятиях его лёжа в последнюю ночь перед шоу, клялась, что пора, что она выстоит, выдержит приговор из уст его.       Но он сам едва его выдержал. К чёрту Эпиклиз, к чёрту Фонтейн. Его спасание сейчас, вероятно, за кулисами, в маленькой комнатке. Он впервые бежит, бежит прочь. Бежит к ней, всё ещё пытаясь ощутить её отклики, ощутить нужду её в нём.        Последний акт.       Но Фурина не в силах покинуть собственную комнату. Не хватает сил. Сил взглянуть на правду и на него самого. На своего палача и спасителя. Она в чёрном. У зеркала сдерживает крик, сдерживает плач. Это чуть позже. Это в его объятиях, в теплой постели, в темноте, наедине.       Роль требует блистательно завершения, роль требует сбросить маску. Но что, если под ней слёзы? Что, если под ней вода? Проклятье — вода и благо — вода. Фурина — спасение, Фурина — приговор. Фурина растворяется в богине Фокалорс. Воссоединение, две части целого. Правда и мнимое шоу, ложь во благо сходятся в ней.       Её разрывает.       Не в силах держаться она падает на холодный пол, на колени, желая расстаться со всем прошлым, что душит её, отыграть последнюю роль и привнести поклон и раскаяние людям, воскресить веру их, начать заново. Фонтейн — заново, заново — она. Фурина сжимает кулаки, всхлипывает хрипло и тихо. Сначала. Дрожит. Всё громче. Вся дрожит от макушки до кончиков пальцев. Её пробирает дикий озноб. Одновременно с этим ей кажется, что она не ощущает ничего.       Внутри — пустота. Она закрывает уши руками, закрывает голову, чтобы не слышать собственного крика. Но не кричит. Ничто не выходит наружу. Фурина не думает больше ни о чём. Желанная свобода, как глоток воздуха так близка. Но у неё более не хватает сил. Стыд, боль, разочарование, страх — всё мешается.       Она не слышит звука распахивающихся дверей. Хотя он довольно громкий, а двери тяжелые, но она не слышит, её сознание не чувствует его, не считывает. Не пропускает. Она бесцельно смотрит перед собою в пустоту, всё также сидя на коленях и более не ожидая ничего.       Она не видит даже его, а он пришёл. Сценарий сбывается. Он пришёл — значит всё будет хорошо, но она — в себе, она — одна. Веры нет. Нёвиллету, её Нёвиллету хочется накинуться на неё, прижать к себе крепко, спрятать от всего мира, спрятать в этой комнате, уложить в постель и позволить уснуть. Он готов, если она будет восстанавливаться месяцами. Он готов принять на себя всё.       Но формальности держат их, словно цепи. Видя её состояние, он опускается на колени, на один уровень взглядов, проводит по щеке, стирая застывшие слёзы.       — Фурина, надо, надо, мой архонт, — голос его дрожит, он плачет, не скрывая этого, — мы почти победили, истина у нас в руках. Остался последний акт. Ты слышишь? И это закончится навсегда, — он крепко обхватывает её ладони, надеясь достичь её сознания.       — Нёвиллет. — Её голос звучит безэмоционально и сухо, хрипло, она мотает головой, неверяще, вот-вот заплачет, но пока что нельзя, — уйди. Это выше моих сил. Уйди. Молю тебя. Встань и уйди.       Он мотает головой в ответ, стараясь лёгкими поцелуями привести её в чувства. Крепко сжимает ладони. Он видит, насколько тяжело ей это даётся.       — Я никогда не уйду, не оставлю своего архонта, — словно клятву произносит он, — нужно идти, Фурина. Моя леди, мой Архонт, — он протягивает ей руку, ожидая её действий, но она дёргается резко от его жеста, — чшш, Фурина, чшш, ты в безопасности.       Фурина смотрит на неё стеклянным взглядом, нечитаемым и холодным, словно Нёвиллет — чужой. Но сейчас — он её единственное спасение. А она — спасение Фонтейна.       — У меня нет сил, — монотонно говорит она, — я не могу встать с этого холодного пола и сделать хоть один шаг. Нёвиллет. Прости меня. Прости за всё. За пять сотен лет. За этот сценарий, за то, что я заставила тебя себе довериться, за эти твои слёзы. Прости меня, потому что я никогда себя не прощу за них, Нёвиллет. Я должна каяться перед своим народом, как великая грешница, но я прошу прощения лишь у тебя одного. Облегчи мне ношу, прими мои извинения. Я раскаиваюсь. Перед тобой, — она дрожа из последних сил поклонилась ему в пол.       Нёвиллет не мог пошевелиться. Неизвестно сколько прошло времени, но он не сводил взгляд с изнеможденной девушки. Бережно взяв её руку, он приложил её к своему сердцу, к груди. Он не считал её виновной, он не считал, что ему должны извинения и раскаяния, но Фурина считала иначе. Он уважал её. Любил. Разделял любую боль. И всегда — её ношу.       — Я тебя прощаю, клянусь всеми обликами, что принял во имя тебя, всеми молитвами, что послал тебе, всеми слезами, коими оплакал тебя — прощаю, госпожа. И словом своим нарекаю неприкосновенной. Моя единственная повелительница, моя Фурина-де-Фонтейн.       Он склоняется и целует обе ладони её, замечая, что взгляд Фурины немного оживает, и она приходит в себя. Фурина вдыхает воздух, не позволяя отпустить свою руку, словно только рядом с ним может дышать.       — Если у тебя нет сил встать и пойти, значит они есть у меня. Если в тебе более нет веры — значит она есть во мне. Вера в тебя, в любовь твою и верность Фонтейну. Если ты не в силах более положить конец нашему представлению — значит силы эти есть у меня. Ты — вера моя, сила, любовь. Всё — ты.       Он не дает ей ответить. Целует в лоб. Отныне и вовек только он один смеет говорить с ней открыто, выказывать любовь к ней так сильно. Этот поцелуй вдыхает в неё жизнь снова, Фурина непроизвольно выдыхает громко, когда понимает.       — Нёвиллет… зачем?.. — глаза её шокировано распахиваются, когда она чувствует прилив гидро силы внутри, всё нутро её заполняется, она согревается, — моя сила в порядке, она не исчезла, я ведь явила её истинную, — слабо протестует она, но он только лишь улыбается ей легко и держит крепко.       — Если у тебя нет сил встать и пойти… — Не продолжая, он поднимает Фурину на руки, очень осторожно, учитывая хрупкость её состояния, — я пойду сам, но тебя никогда не оставлю, он прижимает её близко-близко, оберегая от всего мира.       — Нёвиллет, позор! — Она действительно вскрикивает, — ты явишь им лицо беспомощного архонта…       — Архонта, который пожертвовал собой во имя них и отдал часть силы, часть себя, — поправляет её мужчина, — пусть все видят истину, к которой мы шли так долго. Богам тоже нужно восстановление, и я клянусь им позаботиться.       Он возвращается из-за кулис на сцену. Сначала люди подумали, что он один. И возликовали имя его, как своего нового архонта, но он присёк подобные речи, раскрывая руки свои, словно крылья и являя её.       «Леди Фокалорс.»       «Наша госпожа… Она вернулась, чтобы положить конец пророчеству, это ведь может лишь истинный архонт, только истинная богиня Фокалорс.»       «Она действительно наша Фурина-де-Фонтейн»       Голоса раздаются на перебой с поклонами, пока госпожа Фурина исполняет своей последний и победный танец, в конце которого подает ему руку и заставляет приклонить колено всех до одного, и чашу весов придти в равновесие, знаменуя свою победу.       Оратрис повинуется истинному архонту, приводя в баланс все воды. Фурина закрывает глаза, слыша в голове собственный голос. Это её голос. Отныне её же собственный. Она — Оратрис. Она — Фокалорс. Она — Фурина-де-Фонтейн.       Она — вода.       Вода — истина.       Всё становится по местам.