Сквозь бурелом

У Джисона в четырнадцать лет – стоптанные кроссовки, разбитые локти, сладкий стебелек клевера во рту и раскусанные комарами щиколотки. У Джисона в четырнадцать лет лучший друг – соседский мальчишка с большими глазами и вечно сбитыми костяшками рук. О Минхо он с упоением каждый год в сентябре пишет сочинения «Как я провел лето». Они прыгают вместе с тарзанки в холодную реку, натыкаются в лесу на кроликов и медвежьи капканы, воруют у дедушки сигареты, тайком покуривая за забором, и Минхо кажется всегда таким родным, таким простым, словно они не расстаются на три сезона каждый раз, прежде чем схлестнуться вновь в бесконечных играх и темах для разговоров. Джисон приезжает на каникулы в деревню в шестнадцать, Минхо его почти не узнает. – Пижон городской, – тянет он с налетом смешливого осуждения, щупая чужие высветленные пряди. Минхо для Джисона сквозь года остается удивительным любимым хеном, самым умным и интересным. Минхо ему показывает новорожденных телят с неуклюжими тощими ножками, мастерскую, заброшенную его отцом, где он теперь сам творит из деревянных брусочков что-то невероятное. Тащит на лысоватый холм, где они подолгу пялятся на рассекающие небо падающие звезды, а еще на тусовки деревенской молодежи, после которых Джисон долго тошнится какой-то дрянной сливовой настойкой. В джисоновы семнадцать у Минхо в глазах залегает какая-то взрослая, непривычная печаль. – Бабушка болеет, – говорит он, пуская по реке с десяток блинчиков одним камушком. – Уже не ходит почти. Так что с тобой я не смогу быть часто. Хозяйство теперь на мне. Джисон в этот момент и понимает, что вот оно. Наступающее на пятки, ужасающее, неотвратимое взросление. В восемнадцать дом Минхо он застает пустым и заброшенным. Соседские ребята, Чонин и Сынмин, работающие в поле, говорят, что Минхо бабушку схоронил и в город спустя пару месяцев уехал. Вроде бы к отцу. Минхо почту сменил и на свою единственную страничку в соцсетях не заходит уже девять месяцев. Джисон прощается со своим детством на пороге чужого дома, у крыльца. С химозной газировкой из ларька, который, вероятно, совсем скоро закроют. И газировку такую Джисон тоже уже нигде не попробует. Он зачем-то приводит чужой участок в сравнительный порядок. Разбирает бурелом из когда-то пышных тоненьких яблонь, косит дикие заросли сорняков, меняет подгнивший покосившийся забор. В следующем году сделанное повторяет. Забирается в дом, знающе находя запасной ключик в сарае за дверным косяком. Стирает пыль с иконок. Еще через год с подозрением переглядывается с повадившимися сюда таскаться тремя котятами, что прячутся то и дело от него под крыльцом. Зачем бы им приходить туда, где их никто не кормит и не привечает? Через пару месяцев он котят не застает. Нарывает среди хлама в сенях выглядящие новыми резиновые мячики с отпечатками кошачьих зубов, блестящие мисочки. Остатки молока в холодильнике двухмесячной давности. Следы от чего-то вроде мотоцикла, ещё не размытые дождем, у забора. В следующий раз Минхо предстает перед ним совсем взрослым и рыжеволосым. И Джисон не в деревне его вовсе встречает, где повадился караулить с частотой раз в пару месяцев, а в зоомагазине. Он пялится неверяще через витрину на знакомый острый нос, озадаченно хлопающие ресницами большие глазки, упаковку дорогущего корма для котов в пальцах со сбитыми костяшками. У Минхо шапка-бини модная и чистенькие кожаные кроссовки. – Пижон городской, – выплевывает ему Джисон в качестве приветствия, со всей дури бахая кулаком в плечо. – Продать этот участок надо бы давно, – говорит Минхо, с кошачьей грацией слезая со старого, но верного мопеда. У Джисона после трехчасовой уютной поездочки по гравию и диким ямам жопа квадратная и морда зеленая, а Минхо хоть бы хны, он весь какой-то идеальный в своей белоснежной разлетающейся рубашке и блестящими от бальзама (???) губами. – Зачем? – обижается Джисон вместо печально покосившегося деревянного домика. – Простаивает, плющом прорастает. Никто за ним не ухаживает нормально. Бабушка бы была в ярости, если б увидела. Минхо в мастерской все еще умудряется делать что-то необыкновенное полуржавыми отцовскими инструментами. Он дарит Джисону фигурку щекастой белки с орехом, размером чуть ли не больше ее самой. – Отец как был козлом, так и остался. А сын его, кстати, неплохим малым вырос. Хвостиком за мной все еще таскается, говорит, что всегда о старшем брате мечтал. Даже в универ тот же потащился поступать. Минхо знакомит Джисона с другими хенами из своего универа – и все, как один, красивые, талантливые, крутые. Джисон смущается их открытых улыбок и дружеских похлопываний по плечам, с восхищением слушает сведенные, но еще сыроватые треки, морщит нос от сигаретного дыма. И мечтает снова оказаться с Минхо посреди поля, с муравьями под футболкой и царапинами от мелких камушков на спине. – Детство кончилось, Хани, – улыбается ему по-доброму Минхо своими красивыми губами. Они тащатся вместе в круглосуточный магазин, и за горизонтом занимается новый рассвет. – Приходится принимать взрослую жизнь. Она не хуже, просто… другая. – Город тебе идет, – признается Джисон нехотя. Осторожной лаской зарывается в отросшие волоски на чужом затылке. – И рыжий тоже. – Хочешь, я тебя со своими котами познакомлю? Котов у Минхо четыре. Это три обычных и один младший сводный брат, Феликс, делящий с ним однокомнатную прокуренную квартирку. Феликс правда очаровательный малый. Смотрит на Минхо в смутно знакомом Джисону детском восхищении и печет нескончаемые запасы пирогов и брауни. Деревенских тощебоких хулиганов Джисон смутно узнает в располневших, царственно разлегшихся на шикарном кошачьем домике Суни, Дуни и Дори. Минхо курит, сидя на каком-то опасно скрипящем деревянном балкончике, закинув мускулистую икру на перила. Для Джисона вот эти вот яркие губы, нежно обхватывающие фильтр, и прищуренные глаза – отдельный вид порно. Он заявляет: – В четырнадцать у меня впервые произошла би-паника. – Любопытно. Из-за кого? – Из-за Леголаса. Я хотел, как девчонка, расклеить его лицом все свои обои в комнате. – Как это тривиально. Смазливый на морду, но крутой Леголас в любом натурале отклик найдет. – А вторая би-паника случилась в шестнадцать. Когда ты во сне закинул на меня ногу и задышал под ухо, а у меня встал. – У многих по ночам встает. – Нет, я не спал еще. И хотел потереться об твою ногу. – …потерся?.. – Чуть-чуть совсем, я же не извращенец. И ты тоже смазливый на морду. Как Леголас, но все ж попроще. Ночью, пока невинное дитя Феликс посапывает на футоне в другом углу комнаты, ласково обнимая плюшевого хрюшку, Минхо с дьявольским блеском в черных глазах закидывает на Джисона ногу. Джисон пробегается по мощному обнаженному бедру кончиками пальцев, упоенно мнет чужие мышцы и не понимает, кто из них первый кого целует. – Пижоны городские, – ошалело тянет Чанбин, натыкаясь на сладко целующихся ребят у своего кухонного стола. Он пугает их тем, что, входя, резко хлопает по включателю, и они разбегаются от света, как общажные тараканы, по разным углам. – Это так вас в вашей суровой деревне растили? Я в ужасе. – Хен, – капризно тянет Джисон. – Я чуть Богу душу не отдал! Свали отсюда! – Охренели, молодые?! Это моя кухня! – Ну, бери, че тебе надо, и уходи. Чанбин ворчит, роясь в холодильнике, но беззлобно, скорее, все еще чуточку потрясенно. Минхо загадочно улыбается Джисону зацелованными губами, выжидающе уперевшись бедрами в кухонную тумбу. В его глазах – повалы бурелома, высокие трескучие костры, тишина ночной темной реки, низкое звездное небо. Далекое, но не забытое детство.