Ненасытность не порок

Балтимор, штат Мэрилэнд – Так вы хотите сказать, что убийство Эммита Грэйда дело рук подражателя, который старается привлечь внимание Потрошителя? – Я полагаю. Не могу утверждать, что знаю наверняка, однако улики, обнаруженные на месте преступления, подтверждают мою догадку. Чуя недоверчиво щурится. – Где вы были в ночь с восьмого на девятое октября? – спрашивает он. Сидящий напротив мужчина в идеально отглаженном пиджаке, на котором нет ни единой складочки или ворсинки, портящей образ, лишь спокойно улыбается, а затем отвечает: – Я был у себя дома, Наоми-сан может подтвердить, ведь я проводил для неё консультацию. – Ночью? – У неё очень забитый график, из-за чего мне пришлось сделать исключение и выделить для неё позднее время. Это была продуктивная беседа, так что я не о чём ни жалею, – равномерным и неспешным тоном ответил психиатр. Бледные руки с поразительно длинными, но аккуратными пальцами лежали на чёрных подлокотниках, не выдавая ни единой мысли хозяина. Такими темпами Чуя скоро заработает аневризму. – Вот как, – не отводя изучающего взора, проговорил Чуя. – Вы проводили консультацию всю ночь? – Практически, всё-таки нам обоим надо было утром вставать на работу. Но не буду скрывать, встреча была о-о-очень длинной и информативной, мы успели обсудить все волнующие её вопросы и выпить по бокалу выдержанного виски из моей коллекции. Кстати, не хотите попробовать? Я вас уверяю, этот вкус вы никогда не забудете, - заискивающе проговорил этот очаровательный, но безумно подозрительный мужчина. И когда Чуя употребляет слово “безумно”, то в данном случае он имеет ввиду всё, связанное с психиатром, который умудрился за год совместной работы упечь Чую за решётку, свалив на него преступления, совершённые собственными руками. Дьявол ещё никогда не был так привлекателен. – Я предпочитаю вино. – В таком случае мы можем скрасить нашу встречу парой бокалов восхитительного Шато Петрюс девятисотого года. Что скажете, Чуя? – соблазн велик, но Чуя слишком хорошо знает этот маниакальный блеск в карих глазах, что пожирают его обтянутые тёмно-синими узкими брюками бёдра. Пока что фигурально. – Доктор Дазай, да будет вам известно, что ко мне недавно заявилась одна из ваших пациенток. Вы задумывались, какая интересная получится картина, если обсудить с другим человеком ваши нестандартные методы терапии? – проговорил Чуя, наблюдая и оценивая любые изменения в мимике и языке тела. Но этот гад, как обычно, строит из себя саму невиновность. – Вот как. И к какому выводу вы пришли? – практически незаинтересованно спросил Дазай. – Вы сказали ей убить своего брата. – У неё нет другого выбора. Вы же знаете о её ситуации, либо она убьёт его первой, либо вскоре вам придётся выехать на дело об убитой девушке, чьё тело было сожрано свиньями, - с совершенно не впечатлённым выражением лица сказал доктор, чем ещё больше вывел следователя из себя. Как же Чуе порой хотелось взглянуть на живые эмоции на этом лице, увидеть отчаяние и мольбу в этих безобразно красивых глазах. Но не стоит спешить. Поправив манжету на рукаве рубашки, Чуя положил одну ногу на другую, чем вызвал ещё более жаркий взгляд тёмных глаз, что неотрывно следили за движением ткани, сидевшей практически в облипку. Не зря он вспомнил о них прямо перед выходом. Стоящие друг напротив друга кресла должны создавать комфортную для пациентов обстановку, придавая общению равенство, чтобы люди не чувствовали подавленность. Что ж, Чуе уже глубоко плевать на эту подавленность, которая смешивается с яростью, что Чуя старается скрыть. Однако он знает, что сидящий напротив доктор знает обо всех этих противоречивых чувствах, что пожирают его душу по ночам. Поэтому за свою ярость Чуе ни капли не стыдно. – Мясо, что вы принесли в прошлый раз, было превосходным. Было бы идеальным, если бы не кислый привкус страха, отпечатавшийся на теле убитой свиньи даже после смерти, - сменил тему Дазай. – Я рад, что смог достать действительно хорошее мясо, но это вы приготовили его, так что заслуга исключительно ваша. Что до страха, то это естественная эмоция, присущая всем живым существами перед смертью. Так что я не думаю, что это большая проблема. – Конечно же нет. Они дают повиснуть небольшой паузе. Посторонний бы даже не понял, зачем она нужна. Хотя посторонний не понял бы даже сути разговора, точно также как он не понял бы, из-за чего их лица расплылись в понимающих улыбках. – И всё же, не желаете ли вина? – искуситель продолжает напирать так умно и проникновенно, что отказаться практически невозможно. И что ж, на этот раз Чуя не отказывается, у него была напряжённая неделя, которая оставила его совершенно без сил. Он заслужил немного расслабиться в компании…интересного человека. – А давайте, - резко меняет настрой их беседы следователь, на секунду сбивая с толку доктора Дазая, чем безмерно гордится. Но тот быстро ориентируется и идёт за обещанной бутылкой вина. За время его отсутствия Чуя мог бы попробовать поискать доказательства своей правоты, найти улики, которые доктор не смог бы красиво переиграть в свою пользу. Он знает, что он найдёт. По крайней мере, Чуя предположительно знает, что хранится в холодильнике Дазая Осаму, и это далеко не говядина. Однако он не делает ничего из этого и просто ждёт. – Очень надеюсь, что не заставил вас долго ждать, - с милой улыбкой говорит Дазай, входя в комнату с открытой бутылкой вина и двумя бокалами. – Не стоит волноваться, я довольно терпеливый человек, знаете ли. – Правда? – с лёгким и наверняка показным недоумением спрашивает он. Неправда, но ради дела всей своей жизни Чуя готов проявить терпение, готов затаиться в засаде и не спускать глаз со своей жертвы – другого хищника. А затем, дождавшись ослабления бдительности, напасть со спины и прокусить беззащитно подставленную шею. Чуя предвкушающе облизывает губы в жгучей потребности уловить привкус железа, но ещё не время. Пока нет. Алая жидкость разливается по бокалам, наполняя комнату душистым ароматом хорошего алкоголя. Плотные шторы тёмно-зелёного цвета не пропускают даже света луны, висящей на небосклоне и освещающей в ночное время суток путь заблудшим путникам. Глаза уже адаптировались к полумраку, разбавляемому лишь тусклым светом настольной лампы, стоящей на ближайшей тумбочке. Игра света и тени придаёт чертам сидящего напротив него человека ещё больше таинственности, делая главную загадку личности чуть более явной. Статуэтки мифических животных, стоящие на полках, пристально следят за происходящим уже какой вечер, не давая двум мужчинам ни секунды уединения. Впрочем, никто из них не был скромником. Для совершения убийства нужно уметь избавляться от неловкости и природной застенчивости. – Куникида подозревает вас в убийстве его подопечной, наверняка приходил к вам, чтобы ещё раз внимательнее рассмотреть ваш кабинет и найти улики, - вдруг говорит Чуя, делая глоток действительно божественного напитка, создаётся ощущения, словно на его языке растекается сама амброзия, радуя рецепторы. На это заявление Дазай лишь усмехается и тоже отпивает глоток. Интимная обстановка разжигает кровь. – Так и есть. Он думает, что его попытки вынюхать любые детали нашей с девушкой встречи были незаметны, но его дотошность всегда была его главным врагом. Слишком сильный напор не приводит ни к чему хорошему в процессе допроса. – Он допрашивал вас? – приподняв одну бровь, уточнил Чуя. – Пытался, - сказал Дазай, покачивая бокалом в руке и наблюдая за алым круговоротом в центре. Язык пробегается по губам, чтобы подчеркнуть пикантность напитка и разрядить обстановку. Эти глубокие карие глаза всегда выдавали истинные мысли своего хозяина, какие бы маски он не надевал. Жадность и ненасытность на дне зрачков невозможно скрыть под слоем вежливости и равнодушия, уж точно не от Чуи. Кажется, будто их мысли сливаются в один поток, и различить где чьи становится практически нереальным. Отставляя бокал на столик, Чуя вновь сосредотачивается на своём собеседнике, который не показывает ни малейшей доли опьянения. Да и откуда бы оно взялось, он ведь даже бокал ещё не допил, так, смочил губы. Чуя знает, чем закончится эта встреча, точно так же, как и все предыдущие. Дазай это знает тоже. Грациозность читается в наклоне головы, во всех движениях, заранее продуманных и исполненных с совершенством. Кадык подпрыгивает при глотке, опускаясь сразу же вниз. Предвкушение тлеет в глубине бездонной бездны, которая уже давно всматривается в Чую в ответ. – Вы верите в Бога, доктор Дазай? – спросил Чуя, вдруг необычайно разволновавшись. – Кому вы посвящаете свои произведения? Психиатр отвечает не сразу, не спеша отставляет бокал на тот же столик, а затем поворачивается обратно к собеседнику, оправляя пиджак, идеально подчёркивающий его тонкую талию. А затем говорит: – Я не верю в Богов и уж тем более не поклоняюсь им. У меня есть один знакомый, который очень преданно поклоняется христианскому Богу, носит крестик на шее и посещает богослужения. Он рассказывал мне, что испытывает экстаз, невиданное блаженство во время молитвы, будто вся комната покрывается дымом и уносит его в другое измерение, где нет горечи и сожалений, нет печали и тревог. Возможно, в своей вере он нашёл спасение. Но я этого не понимаю. Предпочитаю творить свою судьбу собственными руками, - сказал Дазай, внимательно наблюдая за реакцией на свои слова, склонив голову на бок. – Что насчёт вас? – Не думаю, что верю в христианского Бога, но и не могу назвать себя последователем какой-либо другой веры. Однако в последнее время я могу признать, что начинаю понимать, что значит следовать за своим Богом. Если вы понимаете о чём я, - игриво улыбаясь, проговорил Чуя, отзеркалив движение собеседника. Последние слова будто стали спусковым крючком, длительный зрительный контакт, как последний аккорд прозвучал, чтобы идеально завершить симфонию, написанную ими обоими. Одежда впопыхах снимается, кажется, что Чуя случайно отрывает пуговицу чужого пиджака. Что ж, не его проблема, всё-таки его разгорячённое состояние – дело рук держащегося за его бёдра психиатра, который знает, как правильно подать блюдо, чтобы все гости остались довольны. Так что ему и разбираться с последствиями их затяжной готовки. Губы вжимаются в губы, прихватывая нижнюю и дразняще оттягивая, следователь знает, как доктору нравится подобное. Чуя активно ёрзает на чужих коленях, поддерживаемый удивительно сильными руками, он уверен, что на утро сможет найти синяки. Какой предсказуемый, а ведь постоянно отпирается, что нет у него никаких фетишей. Ну, кроме, очевидно, поедания человеческой плоти, но для этого они обычно используют кого-то третьего, чтобы оценить очередной кулинарный шедевр Дазая вместе в целости и сохранности. Вообще, у них довольно разнообразная сексуальная жизнь, чтобы Дазай там не нёс про встречу с пациенткой, которая длилась всю ночь, Чуя прекрасно знает, что истинное удовольствие от соития психиатр получает только с ним. Никто не понимает его так хорошо, никто не знает всех демонов, прячущихся за маской привлекательного мужчины, что может сегодня с милой улыбкой пожать руку, а завтра отрезать её и оставить на месте преступления. Естественно, он продолжает всё это отрицать, но интуиция ещё никогда не подводила Чую. Она не подвела его даже тогда, когда он ничего не помнил, поддался заверениям, что именно он – убийца, и ждал окончательного решения суда под присмотром ныне покойного доктора Эйса. Доктор Дазай так хорошо разыграл карты и продолжает это делать, выворачивая ситуации в свою пользу и натягивая на себя овечью шкуру. Зубы впиваются в жилистую шею, немного пуская кровь, но не слишком сильно, чтобы не было претензий. Язык доктора слизывает алую жидкость с гораздо большим аппетитом, чем вино, но Чуя может это понять, когда зарывается в мягкие каштановые кудри, что так приятны на ощупь. Губы оставляют дорожку из слюнявых поцелуев – ещё одно проявление жадности, которые очень редки для Дазая, не позволяющего своей маске упасть окончательно. Как жаль, что Чуя уже научился заглядывать за неё и подмигивать всем чертям, что так стараются не вылезать без разрешения своего хозяина. Ощущения поцелуев в шею вперемешку с укусами подстёгивает и заставляет извиваться. Тень на стене на секунду приобретает очертание оленьих рогов, но тут же испаряется, словно видение. Чужие руки уже забрались под рубашку, жадно оглаживая видный пресс, ещё раз выдавая истинные чувства хозяина. Улыбка превращается в оскал, который Чуя даже не пытается скрыть. Лишь прикусывает мочку уха и позволяет стянуть с себя рубашку, проделывает с чужой тоже самое и втягивает Дазая в ещё один поцелуй, пуская в ход язык, доводя хищника под ним до предвкушающей дрожи. Инстинкт самосохранения заставляет мурашки бегать по коже, что ещё больше заводит и раздраконивает. Чуя знает, что всё это не может кончиться хорошо, он знает, что зря ввязался во все это, он знает, что его разум уже никогда не починить и не исправить, ведь Дазай очень хорошо поработал над тем, чтобы Чуя раскрылся ему с другой стороны, чтобы понял его и принял таким, какой он есть. Всё-таки они оба такие одинокие. Несмотря на явное нетерпение, Дазай медлит, смакует. Оттягивает удовольствие как может, ведь тоже прекрасно осознает, что их это не продлится долго, поэтому наслаждается, пока может. Жаль, что вместе с рубашкой, жилетом и пиджаком Чуя стянул галстук, что так красиво смотрелся бы удавкой на изящной шее, покрытой бинтами – ещё одна странность доктора, коих Чуя уже насчитал несметное множество. Однако все они не портят образ доктора в глазах следователя, куда уж ещё больше. Вместо того, чтобы испытывать отвращение и непринятие, Чуя смакует и прощупывает, толкает и наблюдает. В общем, проделывает всё то, что с ним делал психиатр ранее. Теперь настала очередь Чуи быть ведущим. Он берёт чужие руки и кладёт их на свои плечи, пока сам возится с ширинками брюк, вытащив ремень доктора, он фиксирует чужие руки за своей шеей и надёжно скрепляет их кожаным ремнём, что смотрится очень эротично. Теперь, когда Дазай только и может, что в нетерпении глазеть на следователя, Чуя проходится дорожкой поцелуев по челюсти, спускаясь ниже, прикусывая ярёмную вену и испытывая при этом какое-то извращённое удовольствие от осознания того, что жизнь этого мерзавца зависит от его рук или, точнее, зубов. Что ещё больше льстит и побуждает сжать челюсти сильнее, вырывая из груди доктора глубокий стон чистого блаженства. Наконец он доходит до ширинки, запуская руку в боксёры и достаёт оттуда явное возбуждение обычно такого сдержанного человека. Пальцем Чуя проходится по всей длине, обводя по кругу налившуюся кровью, ярко-красную головку. От такого зрелища за щеками начинает собираться слюна, но Чуя знает, что сегодня они оба слишком нетерпеливы для подобной ласки. Так что он только залазит в стоящую рядом тумбочку, безошибочно находя там лубрикант и выдавливает его себе на руку. Не то чтобы Дазай вёл себя хорошо в последние дни, всё-таки убийство Эммита было явно его рук дело, прослеживается его изящный почерк, каллиграфический, как и всегда. Но сегодня у Чуи не такое уж и плохое настроение, которое скрасил бокал вина, стоящий на столике, поэтому рука в смазке обхватывает ствол, и Чуя впивается в так соблазнительно приоткрытые губы, что так и манят разорвать их в кровь. Движениями снизу он вытягивает парочку соблазнительных грудных стонов, которые он тут же проглатывает, сплетая свой язык с языком каннибала. В аду Сатана определённо даст ему пять не за пару убийств, на которые ему пришлось пойти, а за подобные не самые разумные действия следователя, впрочем, одно радует, что доктора Дазая он тоже встретит там. Хотя, вероятно, тот сместит с трона повелителя ада и устроит там кровавый пир, на который Чуя определённо будет приглашён. Собственное возбуждение красноречиво выпирает сквозь ткань боксёров, поэтому Чуя по-быстрому вытаскивает член и смазывает его парой ловких движений, доведя себя до готовности. По всей видимости Дазай заскучал без его внимания, поскольку он нетерпеливо дёргает Чую за волосы, как может, и дует свои очаровательные губы. На что Накахара, естественно, не может отказать ему, так что его рука быстро начинает надрачивать им обоим, смахивая каплю возбуждения с кончика члена Дазая, который только сильнее впивается в его рот, зализывает кровавые ранки и заполошно дышит, на что Чуя отвечает взаимностью и покорно позволяет хозяйничать у себя во рту. Наконец его всегда идеально уложенная причёска стала ужасно растрёпанной благодаря ловким пальцам Чуи, что ерошат очаровательные кудри на этой гениальной голове. Движения руки становятся всё беспорядочней, они оба на краю, это вопрос времени, когда они оба погрузятся в экстаз. – Кончи для меня, Чуя, - бормочет Дазай ему прямо в губы, чем беспардонно сталкивает Чую с края в омут блаженства, из-за чего Чуя кончает и смотрит в расширенные зрачки напротив, прекрасно осознавая, что у него точно такие же. От прекрасного зрелища перед глазами Дазай быстро кончает следом и не отрывает взгляд от лица напротив, искажённое в экстазе прямо как его собственное. Они оба стараются восстановить дыхание, пока Чуя наконец развязывает чужие руки и массирует запястья, чтобы не оставить на них явных следов. Хотя он бы с удовольствием посмотрел, как один из младших следователей, например, Ацуши-кун попробовал бы произнести вопрос вслух, смотря на эти красноречивые следы на руках доктора. Но им нельзя привлекать к себе внимание, поэтому подобные последствия нежелательны. – Это было…нечестно, - наконец проговаривает Чуя, недовольно смотря на доктора, будто это не он сидит на его коленях с расстёгнутой ширинкой и голым торсом. Тот лишь тихонько посмеивается плаксивому тону, а затем шепчет в пространство между их лицами, составляющее где-то пару сантиметров: – Жизнь вообще несправедлива, вам ли не знать? – Чуя лишь морщится и застёгивает их ширинки, пока руки Дазая не пришли в рабочее состояние. – И правда, доктор Дазай, - заглядывая прямо в глаза напротив, говорит Чуя, после чего встаёт с чужих колен и идёт за своей рубашкой, лежащей на полу. – Мне ли не знать. Зеркальные улыбки расплываются на их лицах, как знак принадлежности и соучастия. Часы показывают десять часов, а значит ровно через восемь часов полиция обнаружит новый труп на Волчьей тропе. И они оба об этом знают.