ты у меня из головы даже покурить не выходишь

Чьи же сердца утомленные

Вылились в жалобы сонные?

Это ведь наши с тобой?

© Поль Верлен

***

      Илья сбегает из родительской квартиры под покровом февральского утра — розового и морозного, пачкающего щёки рассветными лучами.       Мать в истерике обрывает телефон, отец караулит у университета.       Без толку: возвращаться Илья не планирует. Прячется сначала в тесной коммуналке, затем — в скромной квартирке на окраине.

***

      Когда Илья впервые появляется на пороге, остатки его оптимизма сгибаются под тяжестью посеревших от влаги потолков, уродливых гобеленовых обоев и стонов старых половиц. Окно в доставшейся ему комнате деревянное, клацает от порывов ветра мутными стеклами; белая краска — обожжённая молочная кожа, облупливающаяся с потемневшей от времени древесины. Полы, как и во всей квартире, ледяные, — босые ноги от них резко отскакивают.       Трескающаяся потолочная побелка прячет разводы плесени в приглушенном свете единственной лампы. Нос забивает запах затхлости. Оставленности.       Комната пустая, неживая. Враждебно настроена к коробке с любимыми книгами, скрипучему дивану с продавленными пружинами, вороху разномастной одежды. Цветастый коврик с потрёпанной бахромой ей не понравился тоже.       Внутреннее «я» пялится в ужасе, истошно вопя: «Илья, это пиздец!». Илья впервые не стал с ним спорить.       Благо, арендодательница даёт добро на ремонт. Обои он переклеивает в первый же день. Потолки белит заново — те сверкают, как снежное полотно на полученном солнце, сливаются по цвету с новенькой стиралкой, что каждый раз в приступе безумия мечется по полу в ванной; Илья побаивается её до сих пор.       В тщательно вымытое окно теперь каждое утро вваливается солнце, наполняя комнату мягким светом, бликами на стенах и запахом приближающейся весны. Обманчиво тёплое.       В Питере вообще нет ничего тёплого. Ледяные каналы, выстланные брусчаткой старинные улочки, каменные бока бесчисленных памятников и жёлтый свет фонарных столбов. Город, знакомый до жжение в глазах и венозных узлов на запястьях, в точности повторяющих схему метро.       По утрам в квартире пусто и холодно, будто сама панельная пятиэтажка отвоёвывает свою территорию, вымораживая незваных обитателей; недовольно булькает заржавевшим водопроводом, шипит газом на кухне, противится.       Время от времени случаются набеги тараканов. Рыжие, хрустящие, с глянцевыми спинками, они шустро носятся по липкому от застарелого жира кухонному фартуку над плитой, по трещинам меж выбитых зубов кафеля в ванной, заползают под шкафчики, дразня тонкими антеннами усиков, и нервно выглядывают угрозу в надвигающемся ударе тапком.       Расплющенные по обшарпанному линолеуму трупики корчатся в агонии даже после превращения в размазанное месиво. Живучие, твари.       Илья чувствует себя таким же прусаком. Раздавленным и мёртвым. После этого осознания убийство несчастных насекомых даётся труднее с каждым разом.       Меж дверных проёмов вечно гуляет сквозняк, жара батарей-гармошек не хватает катастрофически. Илья и позабыл, каково это — ходить по дому в одних лишь трусах и футболке. Возвращаясь домой, натягивает джемпер и треники с начесом, прячет ноги в колючих носках. Мёрзнет всё равно — кожа пузырится, кровь застывает до состояния желе, глухо стучат кости, покрытые заледеневшими кусками плоти.       До лета осталось два месяца.

***

      В конце июня в квартире появляется новый обитатель. Олег высокий, белокожий и черноволосый. Натуральный интеллигент с вечной претензией во взгляде и осуждением в кривой ухмылке.       — Что читаешь?       — Верлена, — отвечает Илья, игнорируя чужое искреннее непонимание.       — Тебе в реальной жизни страданий мало, так ты решил в чужих порыться?       Видимо, действительно мало.       Книга с приглушённым шарканьем оказывается на кухонном подоконнике.       С переездом Олега становится теплее, светлее и громче. Квартира оживает, наполняется разговорами, смехом и чужими вещами, перестаёт походить на логово тоскливого упыря, собственноручно всадившего себе кол в сердце.       Будь Илья одинок, убил бы себя тоже. Поэтому окружает себя людьми — на работе, в университете, в ближайшем продуктовом. Не шарится по закоулкам, игнорирует существование такси, предпочитая шумные проспекты и общественный транспорт. Толкучка, давка, — пусть: чужое присутствие утешает. На короткий миг становится чуть менее пусто; разлагающуюся по краям прореху в сердце заполняет прерывистое незнакомое дыхание, громкие разговоры по телефону и детский смех.       Илья не боится одиночества до тех пор, пока оно не становится частью его реальности.

***

      В октябре всегда хочется исчезнуть: раствориться в бетонном небе или утонуть в ковре из мёртвой листвы, отчего-то пахнущей тоской.       В октябре у Ильи появляется Влад.       Новый сосед светится изнутри, но теплом от него не веет. Улыбается, обнажив ровные зубы, шутит, болтает без умолку, но фальшиво, с оглядкой; о важном не говорит, близко не подпускает.       Илья неискренних людей не любит.       С другой стороны, им даже видеться необязательно. Разговаривать — тем более.       Не хочет открываться — на здоровье. В конце концов, они обязаны друг другу лишь квартплату семнадцатого числа каждого месяца и чистой посудой в раковине. Илье чужие заёбы не нужны — своих тараканов хватает, в том числе тех, что оторопело прячут усы под трескающимся кафелем. А у Влада этих тараканов, как и прочей живности, кажется, так много, что едва из ушей не валится.

***

      Новоявленный сожитель из комнаты почти не вылезает. Кажется, тоже студент. Кажется, приехал из Луганска. Не кажется лишь слишком сильная привязанность к безразмерным толстовкам абсолютно диких оттенков.       Через неделю совместного проживания тот замолкает окончательно — даже на обыденное хриплое «привет» порой не реагирует. Молча заваривает кофе и скрывается в четырёх стенах.       Олег с Ильёй переглядываются и негласно решают забить.

***

      Илья снова мёрзнет — заклинило оконную ручку. Сквозит нещадно. По швам трещит голова; бухать до двух ночи с Олегом на пару было не лучшим решением, бежать за догоном в виде клюквенно-спиртового безобразия в ближайший ночник — тем более.       Под веками шуршит песок. Вдобавок Влад — Олег после подобных попоек меньше двенадцати часов не спит, — топает слишком громко, шелестит тапками и гремит посудой.       Когда Илья вползает в кухню, обезвоженный и разбитый, Влад нерасторопно попивает обеденный кофе, забравшись с ногами на стул.       — Прохладно как-то, да? — со свойственным ехидством подмечает он.       Илья в чужих словах улавливает насмешку. Тонкую, идеально выдрессированную; Влад её на поводке держит, периодически приотпуская брезентовый ремешок и позволяя цапнуть. Предъявишь — отзовёт свою сучность, упрячет в карман поглубже.       Чайник горячий, — из кружки в чужих руках валит пар, — но Илья упрямо щёлкает кнопкой. Уже спустя пару минут наблюдает, как чай коричневыми разводами вяло тает в толще кипятка.       И всё это под взглядом тёмных глаз, ленивым, но от того не менее острым: по нежной коже проходится, едва не задевая артерии.       Не смотри на меня, думает Илья.       Отвернись.       Влад высокий, жилистый. Носит кроссовки с классическим брюками и нелепыми толстовками, и улыбается как узник концлагеря — широко, дико, безнадёжно. Состоит в каком-то местном эзотерическом сообществе и пьёт пакетированную бормотуху, которую гордо называет кофе.       Обстановку разряжает внезапно воскресший Олег.       Илья обжигает язык фруктовым чаем, чтобы не сказануть лишнего.

***

      Влад — питерское солнце. Светит, но не греет.       Весь в тёплых тонах — рыжая толстовка, побагровевшие ободранные костяшки, и даже кожа его, парная, молочная, усыпана родинками — а сам ни черта не тёплый. Ледяной и яркий, как снег средь июньского пекла, как ландыши, как черёмуховый цвет — в том смысле, что у некоторых от него голова раскалывается.       У Ильи, например.       Влад приходит позже обычного, пытаясь языком подобрать выбитую гордость и зубы. Не произносит ни звука, скрывается в ванной. Выходит оттуда, как боец из полевого госпиталя, весь в зелёнке и с пластырем на лбу — ярко-зеленым, с мультяшным ёжиком. Заметив чужой свербящий взгляд, смущённо поясняет:       — Нормальные закончились, а эти я по ошибке в аптеке схватил.       — Меня гораздо больше волнует, почему они тебе вообще понадобились.       — Тебя это ебать не должно, — снова не терпящий возражений тон.       И как ни в чём не бывало делает себе кофейное непотребство — пыль бразильских дорог с надписью 3в1, три ложки сахара. Половина кипятка, всё остальное — молоко, грозящее перелиться через край.       С кружки пялится ярко размалеванное нечто, скалится радостной улыбкой. Отвратительное зрелище.       — Ты игнорируешь свои проблемы.       — Знаю.       — В курсе, что это херовый способ их преодоления?       — Да. Это я тоже игнорирую, — Влад впервые произносит столько слов за раз без использования сарказма. — И тебе советую забить.       — Не хочу я забивать, я хочу помочь, я… — Илья правда хочет оправдаться; сказать, что-то поддерживающее, показать, что ему не всё равно.       «Расскажи мне».       «Мне никогда не было на тебя наплевать».       «Я тебя…».       Влад его опережает, — перебивает раньше, чем любая из мыслей покинет голову, оказавшись на языке.       — Так расхоти, — глотает и морщится, машинально лижет рассеченую губу.       Легко сказать —       р а с х о т и.       На деле же нереально. То же самое, что попросить разлюбить.       Илья от этих мыслей отмахивается. Оставляет Влада наедине с тишиной, а сам сбегает, трусливо прячась в комнате.

***

      Форточка натужно скрипит, пока Илья сражается с намертво заевшей ручкой.       Подмывает сдаться и забить — пусть ветер продует насквозь, растащит листки, открывшейся створкой сшибёт всё с подоконника и унесёт куда-нибудь подальше, на южный полюс, к белым медведям.       Или медведи на северном?       Плевать.       Ручка отказывается поворачиваться. Створка упирается, как дурная, больно впивается в ладонь острой кромкой деревянного среза. И резко дёргается, ударяя по лицу; Илья от неожиданности валится на пол.       Спина хрустит, лицо жжёт — ледяной поток хлынул сквозь вновь распахнувшуюся форточку. Ветер сильный, но забирать Илью на северный полюс не спешит, к сожалению; хотя температурный режим там вряд ли отличается от здешнего.       Кое-как Илья собирает себя с пола. Конечности укладывается на диван, тщетно пытается укутать замерзшую плоть в полосатый плед.       Сквозит. Потолок по-прежнему белый. Стены — серые. Воздух стылый, как желе.

***

      Телефон звонит, когда на часах нет и полуночи. Номер незнакомый, но местный. Илья игнорирует с полминуты, лишь в последний момент — с чего бы это? — берет трубку. Отвечает хриплым от долгого молчания «слушаю».       — Эм, Илья? Это Влад.       Что за херня, проносится мимолетное.       — Извини за беспокойство, просто не хочется опять по харе выхватить, — курит, судя по паузам и тихим выдохам в динамик. — Можешь у остановки меня встретить? Пожалуйста.       Это что-то новенькое.       — Когда?       — Минут через двадцать. Если не в напряг, — и отключается.       Илье не трудно: соседи всё-таки. У него в этом личная, отчасти корыстная заинтересованность — с Владом жить неплохо; не мешает, свою долю платит исправно, чистоплотный и вполне адекватный. А если его насмерть забьют по дороге от остановки, придётся искать нового соседа.       Олег удивлённо пялится на шнурующего кроссовки друга, потирает заспанные глаза и хранит дохуя понятливое молчание. Желания спрашивать, что конкретно он там понял, нет — интуиция подсказывает, что всё пойдёт по пизде, если Илья хоть на секунду позволит себе об этом задуматься.

***

      Ночь холодная и мокрая, остывающая осколками, что рвут кожу и проникают во внутренности. Илье кажется, что он ими оброс с ног до головы, как бездомная псина; стряхнуть бы да болят, в мягкую плоть впившиеся заледенелыми концами.       На нём ярко-красная толстовка, — Илья мёрзнет от одного взгляда на расстегнутый нараспашку бомбер. Влад цепляется левой рукой за бок, правой — за чужое плечо. Ладонь у него горячая, плавит Илье кожу и сердце заодно.       — Спасибо, — рука крепче давит на плечо.       — Не за что.       Влад глядит лукаво, но как-то пришибленно — может, недавний сотряс передаёт привет.       — Да есть за что, вообще-то.       Насмешил. Благодарить надо было раньше: когда впервые вернулся в квартиру спустя двое суток отсутствия — замерзший и избитый, весь в засохшей крови и грязи. Под пытками в виде йода и строгого взгляда признался — огреб вместе со своими собратьями по экстрасенсорике от местных решал за «шарлатанство».       — Чего так поздно-то? Время видел вообще?       — Приятель на новую работу устроился. Проставлялся.       — Понятно. Бухали, значит.       — Праздновали, — исправляет Влад.       Небо над их головами громадное, скалит чёрные зубы и дышит звёздной гарью космической бесконечности.       Тихий голос режет тишину.       — Ты тоже боишься, да?       — Чего именно? По морде получить? — Илья пытается прикинуться дурачком. Выходит плохо, сам это понимает.       — Не-а, — в чужих глазах поблескивает задорная тьма. — Ночи. Неба. Питера.       Илья боится всего перечисленного одновременно, а теперь ещё и Влада, который с подозрительной точностью угадывает страхи других людей.       — Не боюсь, — врёт бесстыже. Боковым зрением выхватывает кривую усмешку.

***

      Илья страдает над строкой ввода сообщения, не решаясь на заветные три слова.       Успокаивает себя — это необходимость. Не собственная прихоть и уж точно не выдуманный повод потревожить или оторвать от дел.       Олег ободряюще хлопает по плечу:       — Чё кислый такой?       — Надо попросить Влада купить молоко. Последнее пропало.       — Так напиши.       — Именно это я и пытаюсь сделать последние сорок минут, спасибо за дельный совет, дружище, — огрызается, стряхивая тяжесть чужой ладони.       — Да ты по уши в дерьме, Илюх, — щурится и исчезает из поля зрения, чтобы не попасться под горячую руку.       Илья ещё немного психует и решается.

Купи молока

      Поразмыслив, отправляет следом

пожалуйста.

      В ответ прилетает совершенно дебильная собака с поднятым вверх большими пальцем. У Влада на аватарке стоит фотка с какой-то попойки: размытая в движении, с красным бликом в зрачках. На стене — с сотню постов с магической тематикой, цитатами и музыкой.       Статус — строчка из знакомых до боли девяти рассказов.

***

      Илья замечает не сразу, оттого удивляется сильнее.       Полка холодильника, отведённое специально для Влада, пустует, и уже не первый день.       — Ты чем вообще питаешься? В холодосе шаром покати.       — Отъебись.       И так последние две недели. Любая попытка проявить участливость пресекается разнообразными вариациями слова «отвали», обычно матерными. Иногда произнесённые со злобным пренебрежением, чаще — невысказанные вообще, лишь выстрел чернеющих радужек и драматичный вздох.       «А если не отъебусь» — на языке заевшей пластинкой крутится.

***

      В сонной, не прогревшейся после ночи квартире раздаётся странный аккомпанемент: нечто натужно скрипит и крошится. До Ильи не сразу доходит, что это чьё-то прерывистое дыхание.       Влад сидит на стуле посреди кухни, давит кулаком себе на грудь с такой силой, будто пытается раскрошить рёбра. Он напоминает рыбу, вытащенную из воды на горячий песок — огромные глаза и беззвучно приоткрытый рот. Ни вдоха, ни выдоха; мелкая дрожь и потряхивание.       — Что случилось? Может, скорую?! — чужой измученный вид пугает не на шутку.       Нервно покачивает головой — и тут же морщится, как от боли. Изо рта валится надломленное:       — Забей, щ-ща пройдёт.       — Ты серьёзно сейчас? Или опять издеваешься? — Илья повышает голос; не понимает, злиться ему или обижаться, но желание запустить во Влада чем-нибудь потяжелее присутствует точно. — Ты ж щас откинешься посреди кухни, а мне потом с ментами объясняться.       — Отвали, — сипит в ответ. Со стула поднимается на подрагивающих ногах и прячется у себя в комнате, нарочно хлопнув дверью.       Илья идёт следом. Околачивается у порога ещё с минуту, вслушиваясь в прерывистые толчки воздуха из лёгких, громко вздыхает сам. И наконец решается, робко стучит самыми костяшками и тут же делает шаг назад.       — Могу я войти?       — Не можешь.       Не уходит. Не может себе позволить, наверное, беспокоится сильнее, чем думал. Вместо этого прикладывается ухом к пошарпанной деревянной двери и улавливает стихающее дыхание по ту сторону.       Орать на него Илье совершенно не хочется. Не хочется вызвать врача, провести поучительную беседу о вреде наплевательского отношения к собственному здоровью, не       Да кого он пытается обмануть?       — Свали из-под моей двери.       — Нет.       Недоумённая пауза настолько осязаема, что оседает на стенах. Илья спешит оправдаться:       — Ты можешь выгнать меня только из своей комнаты, а коридор — общий. Могу сидеть здесь, сколько влезет.       — И морозить задницу?       — А это уже не твоё дело, — попытка устроиться поудобнее проваливается с треском; пол ледяной, а на Илье из одежды нет ничего, кроме трусов и старой футболки.       — Дегенерат, — раздаётся с приглушённым смешком.       — И тебе доброй ночи.

***

      Ноябрь омерзителен. Небо плюется снегом — белые мухи пикируют на асфальт, превращаясь в слякоть, что противно чавкает под подошвами, попадает на обувь, тает, мочит носки.       Задержавшийся на смене Илья не находит в квартире света. Зато находит Влада, лениво раскинувшегося на кухонном стуле с книжкой при свечах.       — О, привет. А света ушла, — и улыбается широко, сушит зубы, довольный собственной шуткой.       — Давно?       — Да уж часа четыре.       — А Олег где?       — Ночует у кого-то. Сказал не ждать, — книга оказывается на столе. — Чай будешь?       Илья, вообще-то, не жалует газовые плиты. Они пахнут метаном, шипят, как дикие кошки и доверия не вызывают. Но сейчас он впервые им рад, поскольку чай горячий и успокаивающий, пахнет фруктами и чабрецом.       И только сейчас глазами находит обложку книги, которую читал Влад. Его книгу. Его Верлена.       — Я, кстати, окно твоё починил.       — С чего бы?       — Терпеть не могу сквозняки.       — Спасибо.       — Не за что.       Дурацкий свет. Дурацкие реплики. Дурацкий Влад, грызущий спичку и внимательно пялящийся.       На темноту в углы сползаются тараканы, на которых Илья вымещает злость — расплющивает глянцевые спинки тапком; те усами шевелят жалобно и умирают с глухим хрустом.

***

      Влад сидит за столом, — широкая спина ощеривается позвонками под тканью джемпера, — и не слышит, как Илья заглядывает в его обитель. Голова склонена над конспектами, босая ступня покачивается в такт голосу Алёхина из динамиков, поющего про Фрэнсис Макдорманд.       Илья привык к тому, насколько одинаков их музыкальный вкус, но никак не привыкнет к тому, что Влад никогда не слушает музыку тихо. Поэтому и топчется в дверном проеме, не решаясь попросить убавить звук.       Безбожно залип.       Илье хочется пнуть себя в живот, чтобы перестать так глупо себя вести и так глупо думать — о чужих коротких волосах, узловатых пальцах и редком смехе, о безобразном кофе с тремя ложками сахара и слишком громкой музыке, о привычке зависать в ванной по часу, о ментоловом шампуне и арбузной жвачке, об огромных размеров странной одежде, о ненависти к уборке, о сильных руках и смутной тоске в чёрных зрачках.       Дверь бесшумно закрывается с наружной стороны, когда знакомый трек сменяется неизвестным мотивом.

***

      Илья не выносит постоянного шума, режущих зрение цветов и неуместных грубых шуток. Зато влюбляется в человека, сочетающего в себе все эти вещи.       Просто однажды ловит себя на мысли, что л ю б и т.       И тут же себя одёргивает — ловит он, ага, что она, убегала от тебя что ли?       Лучше бы убежала.       Лучше бы убежала, да так, чтоб одни пятки сверкали, и Илья со своей слабой дыхалкой её никогда бы не догнал.

***

      Напяливая ботинки посреди прихожей, Илья боковым зрением замечает кислотно-зелёное пятно толстовки, мечущееся из кухни в комнату и обратно.       — Ты чего?       — Опаздываю. С тобой пойду.       Идут по раннему утру заспанные, озябшие, жмурятся от солнечных лучей, ударяющих по лицу. У Ильи стёртые в кровь ступни ноют неприлично сильно на каждый шаг. Мысленно молится, что хромает не слишком заметно, но в какой-то момент Влад косится с неодобрением и пониманием. Хватает за локоть, усаживает на первую попавшуюся скамейку. В недрах рюкзака находит початую упаковку детских пластырей и протягивает ворча:       — Бери. Заклеишь. И обувь удобную носи, выкинь свои мартинсы уже.       Илья держит в руках коробочку с мультяшным зверьём и лыбится, как дурак, провожая взглядом тающий вдали силуэт.

***

      Глотка оживлённой улицы набита пробкой. Илью в автобусе уже укачивает.       Внезапное уведомление перебивает музыку в наушниках.       Влад. Интересно.       Их диалог в основном состоит из просьб что-то купить, вопросов в духе «когда будешь дома?» и редких шуток.       Пишет: ты куда потерялся

В пробке

Хотя лучше бы я просто где-нибудь потерялся

      Как случайно оторвавшаяся пуговица — раз, куда-то отлетела и всё, больше её никто никогда не увидит. вообще то когда ты желаешь от всех спрятаться, это значит ты очень сильно хочешь быть найденным       Илья не отвечает.

***

             Квартира старая. В ней пахнет нафталином, средством для мытья окон, отравой для тараканов и сыростью. Поля скрипят надрывно — будь у них голос, молили бы их добить.       Илья вернулся раньше всех — шести ещё нет. Пьёт чай, задевая губами болтающийся в кипятке пакетик. Стенки чашки жгут пальцы; жар всяко лучше холода.       Ожоги лечатся, при обморожении отрезают конечности. В этой стране все обмёрзли, как слипшиеся пельмени; ни в жизнь не разлепишь, только если отдирать одного от другого. Только если выкорчевывать одну личность из множества таких же.       Забытая на столе тетрадь с иконой на обложке заставляет Илью усмехнуться — такие, как Влад, в Бога не верят.       В голове до сих пор прокручивается то странное сообщение двухдневной давности. Илья понятия не имеет, что именно хочет написать, когда начинает отбивать буквы согревшимися пальцами.

Чтобы меня нашли, нужно хорошо спрятаться

      Влад читает сразу же; будто все два дня ждал ответа. по моему в этом ты как раз преуспел

Что, опять издеваешься?

что, опять от скуки страдаешь как подросток в пубертате?

Ты — тот, кто завел этот разговор

а ты поддержал       Илья психует и выходит из сети.       Поболтали, блять.

***

      Извинения от Влада на вкус как смородиновый чай и медовик из любимой кондитерской у дома.       — Можно войти?       Илья его впускает, несмотря на абсолютный бардак — распотрошенные картонки из-под книг, пятно от свечного парафина на коврике, батарея немытых кружек на столе и засыхающий на подоконнике декабрист, который был заботливо свистнут из подъезда под благовидным предлогом и обещаниями позаботиться.       Влад в этой обстановке смотрится на удивление органично: с подносом в руках, в разноцветных носках и нежно-голубой кофте. В глазах Ильи он всегда хорошо выглядит — даже когда синяки под глазами становятся больше, чем они сами, даже когда хмуро вчитывается в конспекты, даже когда матерится смесью русского с украинским и носится по кухне за очередным шустрым прусаком. Особенно сейчас, когда виновато молчит и дышит простуженно.       — Ты был не прав. Я не подросток.       — Не прав, — это из чужих уст звучит так легко, будто не он обычно спорит до последнего, не желая признавать собственные косяки. — Вторая табуретка у тебя найдётся?       Стул одалживают у Олега, который опять шастает не пойми где.       Пирожное вкусное, — хорошую выпечку сейчас купить сложнее, чем приготовить самому. Влад успевает своровать последний кусочек раньше, чем Илья до него добирается.       — Ты пришел меня добить или мириться?       — Или, — Влад улыбается хитро, искренне, так, как никогда раньше; жаль, что почти неразличимо в жёлтом свете настольной лампы.       А ещё совсем перестал пить кофе. Не то чтобы Илья это замечает, просто…       — Ты украл у меня Верлена.       И Влад сейчас должен сказать нечто сахарно-клишированное типа «а ты украл моё сердце», но этого не происходит — они лишь беспечно пожимает плечами:       — Одолжил. Книга лежит у меня на столе, в любой момент мог зайти и забрать.       — Не мог.       В тёмных глазах на мгновение отражается непонимание.       — Это почему же?       — Потому что это твоя комната, твоё личное пространство. А я не ты, чтобы вот так бесцеремонно вламываться.       Влад тут же замолкает, запуская руку в короткие волосы. Вздыхает.       — Наш диалог, кажется, опять перетекает в какую-то пассивно-агрессивную плоскость, не находишь?       — Он из неё и не вытекал, — Илье почти не стыдно за очередную ядовитую реплику. Почти.       Пустая тарелка дребезжит и едва не переворачивается на пол, когда в неё прилетает запущенная Владом вилка.

***

      Они смотрят мультик во втором часу ночи.       Влад выглядит слишком уязвимым и домашним. Лениво зевает, закутавшись в плед, и неловко щурится на яркий экран. Ему очень идёт полосатый плед, тусклый отсвет ноутбука, поплывший заспанный взгляд и клюющий вниз подбородок.       — Ты — Стич, — в какой-то момент невпопад ляпает Влад.       — Я голубой?       — Ты идиот.       А на следующий день дарит Илье плюшевую игрушку в виде василькового зубастого чудовища. Очаровательно.

***

      Осень хватается за асфальт, сопротивляясь наступающему на пятки стылому декабрю.       Илье очень холодно — посеял где-то перчатки. Пальцы перестают гнуться, суставы вибрируют сквозь пленку кожи и струны сухожилий.       Заваливается в подъезд; влажное тепло лижет щёки калёным языком, заползает под кожу, разогнав застывшую в желе кровь.       У Влада — завал по учебе. У Олега, как выяснилось, — отношения с сентября месяца. Поэтому, никому не нужный, Илья цедит вторую бутылку пива под старую скрипучую мелодраму.       Из соседней комнаты снова долбит музыка.

***

      В ночи разрывается телефон. На этот раз цифры вполне знакомые, лаконично вбитые в контактную книгу как Влад Сосед.       — Да?       — Ты разве не знаешь, что нельзя так на звонки отвечать? Мошенники записывают все разговоры и могут использовать твоё согласие при голосовой идентификации.       Такой он дед.       — Это тебе по телевизору сказали?       В трубке слышится хриплый смех; Илью дрожь пробивает насквозь от этого звука.       — Лан, забей. Встретишь меня?       — Как же ты достал, а, — ворчит, но с кровати всё же поднимается, принимает полусидячее положение. — Влад, а давай ты перестанешь шароебиться не пойми где до двух ночи?       — Это в последний раз, честно-честно!       Одевается как попало, — в темноте его всё равно никто не увидит — натягивает первый попавшийся свитер, шапку, хватает пуховик с вешалки и вываливается под промозглое ночное небо.       Влада потряхивает — пьяный и замёрзший, болтается по улице черт знает сколько времени. Простуженно шмыгает носом и тут же прячет его в через жопу намотанном шарфе.       — Ну ты и придурок, — Илья тянет его к себе; перевязывает шарф по-нормальному и жертвует шапкой.       — Знаю. Клюй мозги сколько хочешь, только пойдем домой.       Влад, наверное, сам не замечает, как иногда у него трясутся руки. Не слышит, как слегка спотыкается о глухие звуки, нервно проходясь языком по зубам. Наверное, привычка. Наверное, подобное из людей не вытравить, не вытрясти врачами-таблетками-семейностью-занятостью-надёжностью.       Невроз — неприятный осадок, рубец от старых ран. Как скрипящая после силиконовой смазки дверь, как ноющая на погоду сломанная кость. Смирись и расслабься, либо продолжай накручивать, и однажды заметь, как стал тенью себя прежнего.       — Ты так и не вернул мне Верлена.       — Ты так и не забрал своего Верлена. Не сильно он тебе нужен видимо.       Илья думает, что ему ничего не нужно, кроме омута чернильных тревожных глаз. Ещё — что так не бывает. И сердце его выклевано громким дробным смехом: голосом, что в пустом пространстве обращался для него погибелью; бестолковыми анекдотами; безуспешно скрываемым акцентом; бровями, которые по-ребячески изламываются у самой переносицы.       Влад, такой сломленный и красивый, боится лишний раз коснуться его руки, а когда всё же решается, трогательно стреляет взглядом: можно? Конечно, можно.       Пожалуйста.       Умоляю.       Молчит — громко, во весь голос, жуёт нижнюю губу.       Илья оказывается храбрее: хватает его за руку, будто делает одолжение, разве что театрально глаза не закатывает; только бы не показать, как внутри треснуло и обвалилось. Влад с готовностью прижимает пальцы к чужим, почти ласково гладит холодную кожу и едва заметно смущённо улыбается, отводя взгляд в никуда.       Оба ненавидят зиму, потому что конечности стынут моментально. И хотелось бы держаться за руки до самого дома, да не вариант, разве что хочется ехать прямиком к хирургической пиле. Повезёт, если не тупой. Повезёт, если обрубят лишь пару пальцев.       — Прости, — роняет невпопад и прячет руки в карманы.       Влад хрипло посмеивается в ответ, делая то же самое.       — Слава Богу. Я уж думал, что так и примёрзнем.       Илья благоразумно помалкивает.       — И давно ты?       — Чего?       — Ну. Любишь типа.       — Не особо, — Илья аккуратен, но честен, с самим собой в том числе.       Под подошвами хрустят переломанные хребты снежинок. Но кому их жалко, да?       Влад слишком уж решительно тормозит у входа в парадную. Встаёт на ступеньку ниже, чтобы сравняться в росте.       Его рот врезается в чужой неожиданно, словно поцелуй — это форма удара.       Губы у него на вкус как виски, кола и арбузная жвачка. Он жмурится, ресницами щекочет Илье опущенные веки. Как-то весь неуловимо расслабляется, когда ему отвечают на поцелуй. Неуверенно, медленно, растягивая до понурого хныканья и неловко сталкиваясь носами.       Илья отстраняется, а Влад теряется окончательно — тычется слепо, раскрасневшийся и протрезвевший, плавящийся, уязвимый. Губы влажные от слюны, блестящие, розовые, а дыхание свистящее, сбитое, пульс мимо ритма ударяет. Одними глазами просит ещё, и тянется за новыми поцелуями, стискивая Илью в объятиях.       Ничем не прикрытая, обнажённая влюблённость под рёбрами скручивается в клубочек, вибрирует, топит, вот-вот из глаз польётся. Некрасиво получится, всё вокруг запачкаешь, а отмывать потом кому? Не́кому.       Потому что такое не отмывается. Навеки остаётся пятнами на губах, коже и сердце.

***

      Илья боится ванных комнат, потому что в них всегда нападает тоска. Боится, как бы она не вцепилась зубами в горло. Или петлёй на шею. Или лезвием по узлам вен, зеленеющих под тонкой кожей.       Ржавая вода хрипит в трубах и зло фыркает, стоит включить кран.       Кафель в конкретно этой ванной бледно-рыжий, почти персиковый. Одна из плиток треснула ровно по центру, оставляя тонкую полоску шрама. Казалось, из неё сейчас что-то полезет — может, какая-нибудь гнилая жижа, жуткие пауки-мутанты, которые выгрызут органы и захватят нервную систему, сделают Илью марионеткой и перебьют весь дом.       Все иногда думают о том, что убить себя проще, чем пытать себя жизнью, но быстро отгоняют эту глупую нездоровую мысль.       У Ильи не получается.       К нему эти позывы прилипли, как капли смолы. На них приклеивается весь мусор вроде тревоги, неврозов, бессонницы. И чем сильнее Илья пытается их отодрать, тем сильнее они размазываются. Не отлипают, не исчезают.       Никуда не деваются.              Грызут ему череп, как термиты, продавливают ямки в висках и глазницах.       Расхристанное сердце скулит, истекая кровью и чувствами на влажный кафель. Илья глядит на него со смутным сожалением и надеждой. Надеждой отрастить новое, больше и крепче — такое, что не будет крошиться под одним только взглядом угольных глаз, не будет лопаться, как воздушный шар, при одном лишь намёке на прикосновение.       За дверью ванной, дальше по коридору, у Влада снова играет музыка.       И это успокаивает.       Внушает надежду и прогоняет тревоги; те боятся тепла чужих ярких толстовок и прикосновений розовых губ.

***

      Неуклюжий, как слон в посудной лавке, город торчит из-под мишуры.       Илья дышит снегом, пинает его ногами и старается не смотреть на полудохлые многоэтажки. Небо цвета трупной кожи капает за шиворот, впитываясь в одежду. Болит голова от новогодних песен, ревущих из каждого утюга, от звонких голосов окружающих, возбуждённых предстоящими праздниками.       Олег собирается съезжать. К кому и куда — не говорит, скотина, только по-дурацки лыбится; и глаза у него мечтательные, чистые, влюблённые и глупые. Илья за него искренне рад и подозревает, что выглядит примерно также жалко, когда говорит про Влада. Это ужасно и мило одновременно.       Ну и чуточку противно.       Илья думает, что это будет сложно — жить с Владом вдвоём. А ещё немного страшно и чересчур ответственно.       Новый год решают встретить вдвоём, и оба адски боятся накосячить.

***

      Влад совершенно варварски выковыривает из ватрушки всю начинку, болтает ногой, глазеет в окно и периодически подвисает в собственном сознании, залипая на ободранных мокрых птицах, снующих возле мусорки.       На него слишком сложно просто смотреть — с привычкой облизывать ложки и пить слишком горячий чай. И эти его губы-ресницы-пальцы, которые из мыслей не вытравишь дихлофосом. Улыбка, колючий смех, насупленные брови.       Мало мало мало мало мало.       На языке горечь, похожая на свинец. В груди болит и мечется, словно к сердцу присосалась громадная плотоядная пиявка. Илья не жадный — пусть сожрёт этот бесполезный сгусток мышц, разгрызёт жёсткие жилки. Пусть не останется ничего, что способно заставить любить.       Влад такой потрясающий. Живой, импульсивный, дерзкий — то жжётся до обугленных конечностей, то мягко согревает; превращает в лёд обиженным взглядом — слова поперёк не скажи. Смешной такой. Настоящий.       И разбитый ничуть не меньше, чем сам Илья, только все эти трудности как-то иначе на нём отразились. Заставили ценить, что ли, сам факт существования, наслаждаться им.       Илья хочет умереть, Влад — найти причину жить. Это очаровывает. Притягивает похлеще любого магнита. Может, если бы его всё-таки избили до полусмерти, он бы ещё сотню километров прополз до тёплого угла, чтобы не схлопотать обморожение.       Неисправимый оптимист.       Внезапно подрывается, роняя стул. Вглядывается в полумрак двора. Илья не понимает ровным счётом ничего, выглядывает в окно и видит лишь отблески заката.       Через минуту из подъезда вылетает чёрное пятно — Влад в своей зимней куртке. Бежит куда-то в сторону мусорных баков, поднимая со снега то, что Илья принял за мятый целлофановый пакет.       Котёнок.       Влад как ребёнок сбивчиво божится и клянётся, что будет сам заботиться об истощённом, измученном холодом и голодом животном, которое зовёт Толиком.       Кошак нервный и недоверчивый. После мытья и кормёжки, тот ещё несколько дней прячется под шкафами, шипит, гоняет и перекусывает тараканами. За рекордное время осваивает лоток и миски.       Шерсть у Толика чёрная, за исключением белой кляксы на морде и подушечках передних лап. Привыкает к чужим рукам моментально — ластится, доверительно лижет пальцы и тарахтит, как неисправный движок.

***

      Фарфоровое лицо и сжатые до побеления пальцы на ремешке сумки. Из нового — морщинка на переносице, парочка седых прядей, и тот факт, что Илья совсем её перерос, став на голову выше.       Смотрит страдальчески, с виной и обвинением одновременно.       — Привет, мам.       — Здравствуй, Илюш, — мягко, как маленькому. — Могу я войти?       Внутри рвётся последняя нить, держащая на плаву бестолковую конструкцию из костей, мяса и крови. Разваливается, но внешне растягивает лицо в кривой улыбке и кричит:       — Влад, поставь чайник!       На кухне щелкает кнопка. Из дверного проёма высовывается коротко стриженная макушка, изящная шея и широкие плечи в розовом худи. Влад недоумённо косится на незнакомую ему женщину, стаскивающую дублёнку с худых плеч, но вопросов не задаёт. Илья машет ему головой, мол, не оставляй меня с ней наедине. Влад послушно уходит обратно.       О голые щиколотки потирается Толик.       Молчание натужное, липнет к нёбу вместе с невысказанным.       На кухне выуживает чай, сахар и чистые кружки, едва не ошпаривает пальцы кипятком. Наконец садится напротив матери, смотрит на её лицо. Без ножа режет — слишком похожие на его собственные черты, слишком знакомый изгиб тонкого рта, слишком…       — Зачем ты пришла?       — Проверить, как ты, жив ли, здоров.       Ауч. Больнее, чем кажется.       — Проверила, — выцеживает из себя Илья. — Довольна?       — Хорошо выглядишь, сынок.       — Его заботами. Знакомься, ма, это Влад. Мы с ним живём вместе, — кивает на соседа, смущённо застывшего с чашкой в руках.       Неоднозначное высказывание. Однако мать подвоха не замечает, — или не хочет замечать — и ласково улыбается:       — Приятно познакомиться.       — И мне, — Влад хрипит и отводит взгляд, прячет порозовевшие щёки. — Ты раньше ничего не упоминал о родителях.       — Мы не общаемся.       Напряжение можно рубить топором.       — И чья это, по-твоему, вина?       — Мне произнести это вслух?       Мать замирает, как от пощёчины. На скулах шевелятся желваки.       — Как учёба?       — Не отчислили ещё.       — Господи, Илья! — она стукает кружкой об стол, нервно хватается пальцами за переносицу — старая привычка, запомнившаяся с детства. Попытка успокоиться и не кричать. — Илья, мы с папой просто за тебя волнуемся. Мы не видели тебя почти год…       — Лучше бы и дальше не видели. Неплохо же было. Всем нам.       Она плачет, громко и надрывно. Влад напряжённо молчит, сдавливая в руках керамические бока.       Илья сдаётся под натиском эмоций — собственных и чужих.       — Ма, не плачь. Прости, пожалуйста, — вываливающиеся изо рта слова мёртвые и неискренние, задушенные ещё на моменте вдоха.       Илья себя ненавидит — за грубость, за то, что пустил её, за то, что придвигает стул на её сторону стола и обнимает за хрупки плечи. Больно обоим — просто по-разному. Причины, впрочем, одни и те же: несчастье, саморазрушение, нежелание разговаривать.       Всхлипы утихают. Влад незаметно сбегает в комнату, словно уловив мысленный сигнал.       — Илюша, ты бы знал, как я волнуюсь за тебя.       — А не надо за меня волноваться, не маленький уже.       — Не могу и не хочу я так. Ты же моей сынок, моя кровинушка.       В налитой свинцом голове всплывает разговор с Владом, произошедший, кажется, вечность назад.       р а с х о т и       — Мам, просто перестань. Пожалуйста.       Она вытаскивает платок из кармана вязаной жилетки. Вытирает растёкшуюся тушь и одним глотком допивает остывший чай.       — У меня всё хорошо. Я ем, сплю, не пытаюсь умереть, — Илья сглатывает вязкую слюну. — Не курю, не колюсь. У меня даже друзья появились. Влад вытаскивает меня на улицу и помогает с учёбой. Кота завели.       Мама чуть усмехается, ласково поглаживая его по руке. Илья закатывает рукав свитера, демонстрирует предплечья, исполосованное белеющими рубцами, без свежих воспалённых порезов.       — Видишь? Я перестал, мне лучше.       Молчание обнадёживающее, спокойное. Почти доверительное. Прямо как в детстве.

***

      На щеке ещё теплится мамин поцелуй, когда Влад опирается на стенку, скрестив руки с намёком на претензию.       — Что не так?       — Ты никогда не рассказывал о родителях. Что у вас случилось? Это из-за… — он спотыкается, пытаясь правильно подобрать слова. — Ты, хм, вредил себе? Она поэтому так волнуется?       — Да. Но это не такая уж интересная история… — Илья резко замолкает, когда горячие пальцы обхватывают его запястье и тащат в сторону кухни.

***

      Новый год они встречают совсем не по-праздничному. Из привычных атрибутов — советские комедии на ноутбуке и обглоданная искусственная ёлка, замотанная в гирлянды, которые Толик безуспешно пытается опробовать.       Влад наваливается как-то совершенно внезапно: со своими мягкими губами, тонкой шеей, блеском чёрных радужек и нежно-красной толстовкой под цвет щёк. Просто на колени к Илье забирается, зажимая между своими бёдрами, за шею трепетно обнимает, дышит — горячечно, прерывисто. Целоваться лезет, только чтобы никто ничего не говорил.       За окном к небу взмывает праздничный салют; с тем, какой взрывается меж рёбер не сравнится.       Восхитительно отзывчивый, Влад под касаниями дрожит, скулит, нетерпеливо стаскивает с себя толстовку.       Такой замечательный; кожа, коленки, тонкие запястья. Тепло волнами спадает с плеч, задевая грудную клетку. Сползает на пол, тянется к чужой ширинке, путаясь пальцами в ремне.       Илья кусает ребро ладони, когда слышит характерное звяканье пряжки и тоненькое в-жи-и-ик! молнии на ширинке. Чувствует горячие пальцы на локте, оттягивающие руку ото рта:       — Не надо, — шепчет. — Хочу тебя слышать.       И если это не сумасшествие, то Илья не знает, что это. Дверь снаружи царапает Толик, на которого никто не обращает внимания.       У Влада жаркий, мокрый и тесный рот. Илья едва собственный язык не проглатывает и стонет — протяжно, хрипло, на изломе. Давится восторгом и умоляет — ещё. Пожалуйста.       И, господи, может он всё-таки сказал это вслух — по головке в новом темпе проезжаются губы и язык. Взгляд исподлобья темнеет, улыбка прослеживается в изгибе бровей.       До спазмов и гортанных всхлипов.       Илья чужие короткие волосы перебирает и думает, как бы не поехать крышей и не спустить позорно раньше времени.       Влад невыносимый даже в этом смысле — никуда от него не денешься. Тело под ним мечется, скулит, хнычет, когда тот давит на тазовую косточку — не сильно, но ощутимо, только чтобы продемонстрировать контроль.       — Я же сказал, что хочу тебя слышать.       Член оказывается где-то у стенки горла, и Илья не хочет думать, где Влад этому научился. Не хочет, да и не может уже — мозг потихоньку съезжает в область несвязных воплей, всхлипов и скулежа.       — Влад-Влад-Влад, п-притормози, я сейчас…       Не слушается. Не останавливается. Даже не сбавляет темп.

***

      — Между прочим я тебя сначала боялся больше, чем ты меня, — устало бормочет Влад. — Смотришь на всех, как на дебилов каких-то.       Зевает, потягивается так сильно, что хрустит позвоночник, и просто тянется к Илье, укладывая его голову себе на плечо. Вот так просто.       Он такой тёплый.       Илья боится вздохнуть, чтобы не потревожить лишний раз.       В ногах вошкается Толик, лениво мурчащий на невнятном кошачьем какие-то нежности.       Засыпают незаметно, — любовь и жар тел убаюкивают лучше любой колыбельной.