Играя с огнем

      Не то чтобы Северус Снейп был таким уж матерым уголовником, каким его часто представляли, но в тюрьме ему бывать все же приходилось. Был такой эпизод в его невеселой жизни. Как сейчас он помнил грязные сырые стены Азкабана, вытягивающие из твоего тела последние остатки тепла, тяжело падающий за решетчатым окном полудождь-полуснег, мокрый, вязкий, какой-то беспросветно-бесконечный, и гнетущую атмосферу животного унизительного страха.       Его и Люциуса повязали в первых числах ноября восемьдесят первого года, аккурат после хэллоуинских событий. Малфой, как-то быстро растеряв всю свою надменность, то вопил как баньши, и эхо прилежно разносило его негодующие крики по пронизанным отчаянием мрачным коридорам, то тихим яростным шепотом угрожал равнодушным охранникам, то, льстиво заглядывая в испуганно бегающие глазки адвоката, сулил тому несметные богатства в случае успеха. Снейп же больше молчал. Уже тогда он понял, что самое страшное в его положении — это вовсе не собачий холод, не решетки на окнах, не отсутствие палочки и не отвратительная, омерзительная как на вид, так и на вкус тюремная баланда. Самым страшным было то, что некуда было убежать, негде было спрятаться, невозможно было отвлечься от назойливых мучительных мыслей. Мыслей о Лили, о том, что он натворил и как ему теперь жить дальше, без нее, и стоит ли вообще это делать. Зачем? Для чего? Какой теперь смысл?       Дамблдор тогда вытащил его через пару дней. Учитывая царившую вокруг бестолковую суету, помноженную на всеобщую неконтролируемую панику, это было довольно быстро, но Снейп еще долго находился под впечатлением от своего пребывания в одиночной камере, где ничто не могло помешать страшным мыслям ежечасно, ежеминутно, ежесекундно (Всегда! Вечно!) сводить тебя с ума.       Камера предварительного заключения в министерстве магии и рядом не стояла с мокрыми азкабанскими казематами. Здесь было светло и сухо, немного душно, правда, но это его не смущало. А наличие крошечной ванной комнаты, в которой с трудом уместились душ и унитаз, и вовсе заставляло смотреть в будущее с оптимизмом. Это вам не поганое вонючее, раз в сутки самоопорожняемое ведро, которое ему выдали в Азкабане, а целый самый настоящий унитаз, и его наличие не могло не радовать. Куда легче сохранять боевой дух и человеческое достоинство, в принципе, если отхожее место не благоухает совсем не фиалками у тебя прямо перед носом.       Кормили здесь тоже неплохо: трижды в день трудолюбивые эльфы притаскивали ему еду прямиком из министерской столовой. Готовили для служителей закона, прямо скажем, чуть похуже, чем для хогвартских учителей и школьников, но в его положении грех жаловаться: помоями не пахнет — и на том спасибо.       Свободного времени в камере было непривычно и неприлично много, а доступных развлечений — наоборот, мало, и, в конце концов, случилось то, чего так боялся Северус Снейп: мысли, непрошенные, навязчивые, тягостные, завладели всем его сознанием. Оказавшись в замкнутом пространстве, без людей вокруг, без пусть и нелюбимых, но необходимых рутинных дел, он снова, так же, как и почти двадцать лет назад, не мог перестать думать о женщине. И, хоть на этот раз ради разнообразия женщина была жива и, кажется, здорова, его мысли о ней были наполнены тревогой и запоздалым раскаянием.       Он думал о днях, проведенных Гермионой в его доме, и тщательно анализировал каждый ее шаг. Могла ли она, мудро взвесив все за и против, пойти на отношения с ним ради призрачного шанса выбраться живой из этой мясорубки, и, если да, то мог ли он ее за это осуждать? Вспоминая, как пылко она шептала ему в темноте ночи: «Я люблю тебя! Я так тебя люблю!», Снейп морщился и признавал: нет, не могла, слишком она гриффиндорка для всех этих постельных интриг и вообще не настолько хорошая актриса. Но что тогда? Поддавшись порыву, одурев от одиночества, преисполнившись благодарности, влюбилась в своего спасителя? Влюбилась, как часто влюбляются молодые девчонки. Быстро, сильно, несерьезно, ненадолго. Такие чувства молниеносно вспыхивают и так же скоро угасают, не выдержав испытания временем и бытом. Это нормально, это нужно даже, такой опыт поможет ей отличить зерна от плевел и не пропустить в будущем уже настоящую взрослую любовь. Сейчас же, когда все закончилось, когда ее жизни ничего больше не угрожает, когда она героиня в глазах всего магического сообщества, до любви ли ей будет? И тем более до любви с ним — изгоем, преступником, заключенным…       А что же он? Снейп все понимал про себя и от правды, какой бы горькой и стыдной она ни была, не прятался. Гермиона стала светом, озаряющим его мрачный мир, и иначе, как любовью, это чувство нельзя было назвать. Но любовь — это не только счастье и бабочки в животе, это огромная ответственность за человека, которого ты любишь. А что может быть ответственнее, чем оградить любимого человека от изгоя-преступника-заключенного и позволить ему идти дальше своей дорогой? Зачем ей, молодой, прекрасной, цветущей, обуза в виде стареющего ворчливого мудака-уголовника? Она, болезненно справедливая и порядочная, как почти все гриффиндорцы, не привыкшая оставлять человека в беде, конечно, будет против их разрыва, но в итоге смирится, а позже, спустя некоторое время, поймет, как прав он был, и, возможно, даже скажет ему спасибо.       Укоряющие слова Минервы МакГонагалл, сказанные в день его пробуждения в больнице Святого Мунго, упали все-таки на благодатную почву, посеяв в нем сомнения. Решение побороться за свою любовь, дать себе шанс на счастье казалось теперь эгоистичным бессовестным намерением, и, наверное, не было уже смысла ждать ее, Гермиону, ведь подсознательно он давно уже приговорил себя к Азкабану. Нельзя им быть вместе, не нужно ему портить девушке жизнь, а со своей любовью он как-нибудь справится, ему не привыкать.       Приняв столь тяжелое выстраданное решение, Снейп неожиданно успокоился, перестал считать часы до ее появления и дергаться от любого шороха за дверью и пребывал в таком расслабленном состоянии ровно до того момента, как понял, что перед ним стоит не дурацкий, порядком надоевший ему Маллиган, а она — Гермиона!       Гермиона!       Его глупое влюбленное сердце восторженно запрыгало в груди, стремясь туда, к ней, такой забавно сопевшей и легко узнаваемой даже в мужском облике, в голове зазвенели колокольчики, издававшие восхитительно-рождественский, повышающий настроение до максимума перезвон, а губы сами собой растянулись в счастливую улыбку, которую, конечно, Снейп тут же мужественно подавил.       Вот ведь шустрая зараза! Таки сумела обвести вокруг пальца министерских бездарей! Впрочем, а чего он ожидал от девушки, которая в компании не самых сообразительных своих приятелей сумела похитить дракона из самого охраняемого банка на свете?       Разумеется, нельзя было показывать ей свою радость от встречи — такое его поведение совершенно не вязалось бы с грядущим предложением расстаться и не портить друг другу (точнее, только ей) жизнь, и поэтому Снейп растянул губы в издевательской усмешке и процедил лениво, с привычным презрением в голосе:       — Ну, разумеется. Как я сразу не догадался, что вы найдете способ ко мне пробраться, мисс Грейнджер!

***

      Ответить на столь неоднозначное приветствие сразу Гермиона не смогла: ее тело начало преображаться и принимать обычный свой облик как раз в тот момент, когда авроры закрыли дверь на замок с внешней стороны. Чужая личина сползала медленно и болезненно: кости хрустели и будто тлели изнутри, кожа неприятно съеживалась, а волосы вырвались из макушки неконтролируемой кудрявой копной, придав ей сходство со взбесившимся одуванчиком. Джинсы и футболка, которые она одолжила у Гарри, резко стали велики на пару размеров, лимонная мантия целителя болталась на худеньких плечах, а из ботинок можно было теперь просто выйти, даже не расстегивая их.       Снейп наблюдал за ее преображением равнодушно, без тени эмоций на худом изможденном лице, и Гермиона, блестяще преодолев полосу препятствий под названием «Долгий путь к Северусу Снейпу», во время которой некогда было предаваться душевным терзаниям, вдруг остро ощутила себя ненужной ему.       Это неприятное чувство впервые посетило ее, когда он попытался стереть ее память. Потом оно напомнило о себе в тот злосчастный день, когда Гермиона нашла в тумбочке у кровати, на которой они так часто занимались любовью, фотографию Лили Поттер. Теперь же она стояла перед ним, растерянная, неопрятная, с этими ее дурацкими, торчавшими вокруг головы непокорными кудряшками и в несуразных мужских одежках, и снова чувствовала себя круглой дурой. Навязчивой дурой, к тому же! Вот зачем она к нему пришла? По выражению его лица совершенно ясно, что он не горит желанием ее видеть.       Ну что ж, как ни крути, но она уже здесь, и, даже если страстной волнующей встречи у них не случилось, поговорить им все же придется. Да и прием лекарственных зелий никто не отменял. Северус Снейп может упрямиться, сколько ему вздумается, но она все равно запихнет их ему в глотку, пусть даже силой.       — Как ты понял, что это я? — спросила Гермиона, чтобы просто начать с чего-то разговор. Переходить на «вы» и опять называть его как раньше в школе «профессором Снейпом» она не собиралась: слишком многое между ними изменилось за то время, что она провела в его доме.       — От Маллигана прямо с порога разило больницей и зельями, — осторожно объяснил Снейп. — От тебя же пахнет духами.       «Ну, хоть снова на «ты» перешел — уже неплохо!»       — О, ну, понятно, — она переступила с ноги на ногу, чувствуя себя крайне неловко. Что ей делать? Подойти к нему? Обнять? Судя по более чем прохладному приему, идея эта была так себе. Так что же тогда? Просто вручить ему зелья от Маллигана и удалиться, а потом терпеть сочувственные взгляды друзей и ночью плакать в подушку? — Я это… зелья тебе принесла, — она все же сделала два шага вперед, придвинувшись к нему поближе — Снейп даже не пошевелился — и, вытащив из широкого кармана целительской мантии пузатые флакончики, выставила их рядком на прикроватной тумбочке.       — Спасибо, — поблагодарил ее Снейп. — Ты очень любезна.       Что, блин? «Любезна»? Что с ними такое? Почему они расшаркиваются друг перед другом как два малознакомых человека, понимающих, что судьба вряд ли когда-нибудь еще сведет их вместе.       — Как ты себя чувствуешь? — предприняла она еще одну попытку наладить контакт.       — Спасибо, хорошо, — Снейп был безупречно вежлив сегодня, и это ужасно выводило из себя. — А ты? — спохватился он. — Как прошла твоя поездка к родителям? Удалось вернуть им память?       — В основном да, но многие события они так и не вспомнили. Морна осталась с ними, чтобы продолжить работу, — ответила Гермиона и, поймав его вопросительный взгляд, пояснила: — Морна работает в отделе стирателей памяти, без нее я бы не справилась.       — Понятно, — Снейп отложил книгу, склонил голову, внимательно глядя на гостью. — А ты почему не осталась с ними?       Гермиона округлила глаза в неподдельном изумлении. «В каком смысле «почему»? Северус Снейп, ты идиот или просто притворяешься?»       — Наверняка их расстроил твой столь ранний отъезд, — продолжал тем временем Снейп совершенно безучастно. Так, будто бы она для него всего лишь решившая навестить его в тюрьме бывшая ученица, имени которой он без подсказки и не вспомнит.       Да что, блин, происходит-то?       — Я вообще-то уехала от них из-за тебя, — едко сказала Гермиона, уже начиная закипать.       — Не стоило этого делать, мисс Грейнджер. Я не стою таких жертв, — тут же учтиво вставил Снейп, и Гермиона поняла, что все, с нее достаточно, это была последняя капля. Вот ведь какой подлец! Подумать только — «мисс Грейнджер»! И это после всего, что между ними было?       Вся знаменитая гриффиндорская удаль, врожденная и накопленная за годы общения с бесшабашными сокурсниками, взыграла в ее крови со страшной неукротимой силой, и ей вдруг резко стало плевать на все. На гордость, на обиду, на его чертово безразличие. Снейп может тут сколько угодно корчить из себя непонятно кого, но без ответов она сегодня отсюда не уйдет. Эх, была не была!       — Да что с тобой не так, Северус Снейп? — злобно, но тихо зашипела Гермиона, даже сейчас ни на секунду не забывая об охранниках, топтавшихся за дверью. — Почему ты так себя ведёшь?       — Как так? — не понял Снейп, наконец поднимаясь с кровати. Сидеть и трусливо смотреть в пол, словно школьник, которого отчитывает учительница, он, разумеется, не собирался.       — Так, как будто тебе все равно! — повышать голос было по-прежнему опасно, поэтому Гермиона усилила эффект своих слов гневным размахиванием кулачками прямо перед его невозмутимым лицом. — Так, будто то, что произошло между нами, ничего для тебя не значило! Так, как будто ты все ещё любишь давно уже мертвую женщину!       Снейп нахмурился, пытаясь понять, откуда она знает о его давно уже иссякших чувствах к Лили? В газетах, вроде, ничего не писали, а Поттер клялся и божился, что никому о переданных ему воспоминаниях не рассказывал. Правда, в самом конце стыдливо отвел глаза в сторону и быстро перевёл разговор на другую тему! Вот ведь лживый гриффиндорский щенок!       — Я видела твои воспоминания! — высказала Гермиона запальчиво, сдав с потрохами своего болтливого лучшего друга. — А еще нашла колдографию Лили Поттер! В тумбочке! В той самой тумбочке возле кровати, на которой мы с тобой занимались любовью!       — И что такого особенного в том, что в тумбочке возле кровати, на которой мы с тобой занимались любовью, лежала колдография Лили? — поинтересовался Снейп.       — А ты не понимаешь? — Гермиона аж задохнулась от возмущения.       Вот он, прекрасный повод указать Гермионе на дверь, избавить ее от такого неудобного и проблемного себя, подарить ей билет в новую замечательную прекрасную жизнь! Нужно всего лишь сказать, что да — он все понимает, и да — она права: он до сих пор любит Лили и будет любить ее вечно, и никакой лохматой нахальной девчонке никогда не удастся пробраться в его ледяное сердце, а все, что было между ними в его доме, это всего лишь секс, попытка убежать, отвлечься от горькой действительности с помощью доступной и не слишком требовательной девушки. Снейп даже открыл рот, чтобы обрушить на нее эту жестокую, но необходимую — во спасение! — ложь, но слова неожиданно застряли в горле. Стало трудно дышать, словно гадкий, готовый вырваться наружу вздор перекрыл ему доступ к воздуху. Голова закружилась от недостатка кислорода, а может быть, все-таки от того, что она наконец-то была рядом, такая сердитая и до невозможности смешная, такая родная, такая любимая и долгожданная. Сохранять спокойствие сейчас, когда пространство между ними разве что не потрескивало от напряжения, стоило огромных — прямо-таки титанических — усилий, но Снейп смог совладать с собой и удержать на лице привычное бесстрастное выражение.       — Зато я теперь все понимаю! — продолжала Гермиона, в ярости подступая к мужчине еще ближе и абсолютно точно не собираясь изображать из себя флегматичного сфинкса. Руки ее просто чесались от желания врезать прямо по этому невозмутимо-высокомерному, словно у гиппогрифа, лицу, а потом наблюдать, как дурацкая снисходительная усмешка медленно сползает с тонких губ, и она не стала сдерживаться, сжала кулаки, подняла повыше, в любую минуту готовая ударить. — Все-все понимаю!       Снейп приподнял бровь, мол, слушаю вас внимательно, мисс Грейнджер.       — Теперь мне понятно, почему ты лгал мне, а потом хотел стереть мою память! — кипятилась Гермиона. — Ты просто хотел и дальше страдать по своей Лили без моего обременительного присутствия в твоей жизни. Да, Северус? Я ведь права?       «Все было по-настоящему, Гермиона!»       Непроизнесенная вслух, но синхронно отразившаяся сейчас в памяти обоих, сказанная им при прощании фраза гулким эхом прокатилась по холодным стенам, а потом камнем упала между ними. И вот тут Снейп не выдержал: открыл рот и выкрикнул наконец то, что так долго и бережно держал в себе:       — Я хотел стереть твою память, потому что пытался защитить тебя, а не потому что разлюбил!       Тишина, воцарившаяся в камере после его брошенного в сердцах признания, не просто оглушала. Она давила на барабанные перепонки, сводила с ума и с лёгкостью, словно играючи, ломала все привычные шаблоны. Казалось, что теперь, когда самое главное наконец-то произнесено, никакие слова в мире более недостойны её, этой звенящей торжественной тишины.       — Т-т-ты… что ты сказал? — прохрипела потрясенная Гермиона. Снейп уже сообразил, что, кажется, ляпнул лишнего, а это совсем не вязалось с въевшимся в него до самых костей образом хитрого и расчетливого слизеринца, и потому предпочел затаиться на время и на вопросы не отвечать. Все его планы уже и так пошли по одному месту из-за того, что наглая прилипчивая девчонка вывела его из себя. Ну надо же, в любви ей признался вместо того, чтобы окатить своим фирменным, наработанным за годы преподавания презрением, а потом выгнать! Вот идиот!       — Северус! — взвизгнула Гермиона, уже не заботясь о том, что ее могут услышать авроры за дверью. — Что ты только что сказал? Ты любишь меня?       Снейп настороженно молчал. Как теперь выйти из сложившейся ситуации без репутационных потерь, он решительно не понимал. Не исключено, что Азкабан и его долгое пребывание в нем станут лучшим решением. Хотя… Снейп покосился на решительно сжатые губы девушки, на воинственно поднятые вверх маленькие кулачки, вспомнил про гринготтского несчастного дракона. Тяжело вздохнул. Кажется, все-таки придется сдаваться.       — Северус! — не сдавалась Гермиона. — Ты что, любишь меня?       — А ты думаешь, я просто так с тобой спал? — огрызнулся Снейп. — Хобби у меня такое — развлекаться с ученицами? Даю время от времени дополнительные уроки по секс-воспитанию? Вот, что ты обо мне думаешь, да?       Гермиона опешила. Его насмешливо-издевательские слова были безнадежно далеки от признания в любви, но в то же время Снейп был последним человеком в Хогвартсе, кого можно было бы заподозрить в непристойном интересе к студенточкам, а это значит, что…       — Ты меня любишь! — торжествующе выпалила Гермиона.       Снейп не стал отрицать очевидное, чего уж теперь. Но и подтверждать тоже не стал, в очередной раз выбрав для себя стратегию безопасного и привычного молчания.       — Ты любишь меня! — повторила Гермиона, сияя, как начищенный пятак. Все ее сомнения и переживания из-за какой-то дурацкой колдографии и его холодного приема сразу же показались мелкими, несущественными, в голове сделалось пусто и легко, а сердце в груди пустилось в дикий ликующий танец. Он ее любит! Северус Снейп ее любит! — Подожди-ка, — она вдруг недобро прищурилась. — Ты меня любишь, но тем не менее позволил думать, что я тебе не нужна! Попытался стереть память, а потом передал Ордену Феникса, словно мешок картошки какой-то?       — Я же сказал тогда, что все было по-настоящему, — осторожно заметил Снейп, на всякий случай делая шаг назад. Уж слишком опасно засверкали в полутьме камеры ее глаза.       — Что именно было по-настоящему? Секс? Это я и без тебя заметила! — усмехнулась она язвительно. — Ты представляешь, что я пережила, когда думала, что была для тебя просто девочкой на пару ночей? Понимаешь, насколько было бы мне легче, если бы я знала, что ты меня любишь?       Снейп снова промолчал. Его в те последние самые страшные дни перед бойней как раз очень поддерживали воспоминания о ней, касающейся губами его груди и шепчущей слова любви. Помнится, даже перед лицом своей так и не случившейся смерти он тоже думал об этом. Ну, возможно, он все же поступил несколько эгоистично…       — Ты… ты… сволочь ты слизеринская, вот ты кто! — не в силах больше справиться с праведным своим гневом, Гермиона налетела на него, толкнула к стене, позабыв о ране на шее, забарабанила кулачками по обтянутой мантией груди. — Эгоист несчастный! Гад подземельный! Чурбан бесчувственный!       Снейп не отворачивался и стоически терпел обрушившийся на него град нехилых таких ударов — что ж поделать? Заслужил! — ровно до тех пор, пока девичий кулак не заехал ему ощутимо больно в ребро. Ну, это уже ни в какие ворота! Пора успокаивать эту разбушевавшуюся разъяренную девицу, возомнившую себя чемпионом по борьбе без правил, пока она из него тут отбивную не сделала.       — А ну успокойся! — приказал он и, схватив Гермиону за талию, приподнял и несколько раз хорошенько встряхнул. Потом развернулся, вжал девушку спиной в стену, возле которой только что стоял сам, и, вдруг вспомнив другой, более действенный способ привести девушку в чувство, впился в ее перекошенные от гнева губы жёстким неласковым поцелуем.       И Гермионе сразу же стало не до того, кто и что ей когда-то не сказал.