Курс неразделенности

i wanna ruin our friendship, we should be lovers instead. i don't know how to say this, 'cause you're really my dearest friend.

Акутагава молчаливый, строгий и нелюдимый. Он не любит слишком крепкий кофе, разговоры не по делу и шумные компании. Ещё больше — когда не выходит получить желаемое. Ему уже двадцать один год, он учится на третьем курсе, и вот уже целых шесть месяцев нового учебного года его мысли не покидает один осевший в голове нюанс. У нюанса имя — Накаджима Ацуши, и Акутагаве кажется, что он в него безгранично сильно влюблён. Сначала непокорные чувства не предоставляли огромной угрозы: Рюноске то и дело отшучивался и оправдывался перед самим собой, глядя в глаза отражению в зеркале, что ничего серьёзного между ними возникнуть не могло ни под каким предлогом. Как же? Ацуши ведь просто напросто растяпа с душой нараспашку, с очаровательным пронзительным смехом, длинными белыми ресницами и глупыми глазками в цвет драгоценных камней. Ацуши постоянно молчит в ответ на чужие обиды и усмешки, и при взгляде на его лицо не заметишь даже тени желания ответить чем-то похожим на месть. Конечно, зубы у него острые, как у дикого кота, и шипит он иногда себе под нос, когда приходится по коридорам университета собирать разбросанные старшими тетради, — Акутагаве в ответ он говорит, что уже привык. Зачёсывает прилипшие белоснежные волосы ладонью, убирая их с покрытого испаринами лба, потому что на физкультуре заставили бегать десять дополнительных кругов, — кто-то украл его форму, — и продолжает улыбаться. Рюноске эта улыбка, сравнимая по силе лишь с палящим солнцем в конце мая, заставляет невольно кривить лицо. Как можно настолько себя не уважать — Акутагава не понимал. Отпускать обиды и прошлое от природы было чем-то, что ему просто «не дано». Единственное, что ему оставалось — это в своей воспетой гордости презирать людей, которые жили по принципу «fuge, late, tace». Ацуши абсолютно такой же — с головы и до кончиков пят. Чересчур добрый и всепрощающий, с глазами покладистого ручного кота. Убегающий, одинокий, глупый и слишком слабый, чтобы взглянуть страху в лицо. Беспричинно волнующийся и кусающий ногти. Но голос у него был неприлично чарующий. И руки нещадно нежные, словно режущие по холодной коже случайными прикосновениями. И губы — пухлые, розовые — совершенно случайно привлекают туманный взгляд, заставляя сердце пропускать пару жестоких ударов где-то вглуби грудной клетки. Сука. Друзья Акутагавы шутливо говорят, что любовь у него собачья: что он ходит за другом по пятам, словно виляя хвостом; что глаза его чёрные, как смоль, будто загораются яркими красками, как только Ацуши появляется в их скромной и непримечательной компании. Акутагава же считает, что всё это бред, и пунцовые щёки абсолютно не считаются доказательством каких-либо чувств. Чтобы он — безгранично верный своим устоям и принципам — давал мимолётным эмоциям брать над собой верх и кружить голову? Рюноске отчаянно отрицает, задирая кверху свой острый нос. А бегать собачкой не перестаёт. Его никто и не просил услужливо носиться за неловким мальчишкой, но Акутагава был настроен решительно: первокурсника с новыми обязанностями старосты выручал, как только мог. И документы сканировал, и с составлением расписания для факультативов помогал, и перед деканатом отчитывался чаще, чем появлялся в университете по личной инициативе. Рюноске помогал ему с занятиями, засиживаясь в библиотеке допоздна — прямиком до закрытия, и сумку, набитую рваными книжками, таскал на своем плече, и даже за обеды и кофе в студенческом кафетерии платил безвозмездно — только всё без толку! Каким удивительным образом вселенная настроила ему преград — оставалось только догадываться, но результат оставался одним: из всех возможных вариантов для обожания Рюноске достался именно тот, который в распознавании чувств смыслил меньше всего. «Спасибо, Акутагава-сэмпай, ты такой щедрый!» Да он в жизни ни за кого не расплачивался! «Как мило, Акутагава-сэмпай, спасибо за шоколад на день влюблённых! Ты уж извини, я свой девчонкам отдал, так бы и тебе подарил. Не знал, что ты сладкое любишь!» Да к чёрту шоколад, ты записку с признанием съел, белобрысый идиот! «Странно, сегодня Люси была такая расстроенная, когда я сказал, что у нас учебное свидание. Может быть, она хотела пойти с нами? Ей бы тоже математику подучить…» Да что в слове «свидание» может быть непонятного?! В очередной раз, на перерыве между занятиями, Акутагава невольно столкнулся с Ацуши взглядом, неловко потирая затылок. Мягкая улыбка — абсолютно не его конёк, но первокурсника это, кажется, никогда не смущало: при виде Рюноске он всегда сочился непередаваемым теплом, приподнимая уголки пухлых губ даже в самые тяжёлые и пасмурные дни. Сегодняшнее утро не являлось исключением из правил, но усугублялось лишь продолжительностью состояния «подвисания», при котором Акутагава отказывался реагировать на что-либо его окружающее, потому что вдумчивый взгляд туманных глаз был закреплён лишь на чужой светлой макушке где-то там, впереди аудитории. — Ты меня вообще слушаешь, нет? — Чуя, сидевший рядом, резко одёргивает парня, вырывая его из порочного круга грёз. — Я с кем разговариваю, дурья башка? И кто, блять, придумал смежные пары? — Извини, что? — Рюноске вдруг поворачивается в сторону знакомого голоса, открепляя уже намокшую ладонь от собственной щеки. На ней красуется мечтательный красный отпечаток. — Что ты говорил? — Понятно, — в ответ Акутагаве лишь неодобрительно фыркают. — Слушай, рембо комнатный, ты когда позориться перестанешь? Акутагава чувствует, как к шее и кончикам ушей приливает кровь. Не хватало ещё раскраснеться посреди аудитории. — Я не позорюсь, — он отрезает. — Не понимаю, о чём речь, сэмпай. — Ты сейчас отхватишь, как одна форель с заднего ряда, — Чуя повернул голову назад, отбивая чужую ладонь, нагло копавшуюся в рыжих кудряшках. — Руку убрал, чертила! — А я-то чего? Вы так мило беседовали, не обращайте на меня внимания. — Дазай невинно улыбнулся, одёргивая забинтованные руки прочь. Фишка у него такая — наряжаться в мумию и доставать людей. — Чу-у-уя, ты такой злой с утра пораньше, давай помогу расслабиться. — Я тебя сейчас вниз аудитории по лестнице швырну, это точно поможет мне расслабиться, — парень по-лисьи усмехнулся. — Ну, перелома ключицы в прошлый раз мало было? Могу добавить! Акутагава вздохнул. Каждый учебный день начинался вот так, уже по накатанному и выученному сценарию: его окружают шумные люди, долгие часы нудных преподавательских рассуждений пролетают в щелчок, оставляя за собой лишь отметку даты в тетради для конспекта, а вокруг ничего — кроме Ацуши — не имеет никакого значения. Он давно заметил, что неприметный мальчишка с первого курса стал посещать его мысли намного чаще, чем остальные знакомые люди: на линейных полях появлялись кривые рисунки с отчетливой мордашкой, а на партах в общей аудитории всегда стоял жасминовый чай с карамельным рафом в подставке неподалёку. Ацуши сладкое любил очень сильно, и эта мысль посещала тёмную голову с точно такой же периодичностью, как и любая другая мелочь, которая на нём была завязана. Акутагава не следил. Лишь скромным невесомым взглядом осматривал чужие пальцы, державшие шуршащие бумажные листы, когда они занимались вместе, и заострял внимание на маленьких порезах и сбитых кончиках, покрытых толстым слоем пластырей. Разноцветных, накрепко затянутых вокруг свежих ран, с детским узором в виде тигрят вдоль поверхности. Ацуши был неуклюжим — и это Рюноске знал абсолютно не из-за своей крайней вовлечённости. Он постоянно спотыкался на лестнице, путался в шнурках собственной обуви, сбивал колени до крови, иногда стирая кожу на ладонях. Акутагава всегда был рядом, чтобы подхватить его за руку или выловить за лямку рюкзака, оттягивая на себя. Ацуши ел, словно завтрашний день никогда не наступит, пачкал острым рамёном белоснежную рубашку, еле оттягивая грязный воротник. Нелепица. Неотёсанный и глупый дурак, давящийся рисом и дешёвыми булочками, с крошками на парте, пятнами на брюках и волосами, измазанными в соусе. Как кто-то подобный мог ему нравиться, Акутагава не понимал. Лишь тянулся украдкой с шёлковым платком в трясущейся руке, стирая засохшую еду с уголков его губ, и краснел, когда Ацуши проводил большим пальцем вдоль его щеки, убирая случайные остатки еды. Рядом сидевший Чуя громко фыркнул, напоминая о своём присутствии. — Челюсть подбери, скоро с партой соприкоснётся. Ещё слюней тут напускай, мне ведь одного ребёнка мало, — он проворчал, вырывая Акутагаву из бесконечной череды рассуждений. — Занятие закончилось, вставай. Акутагава моргнул. Впереди огромного зала, где-то внизу, Ацуши тепло улыбается однокурснице, складывает учебники в портфель, а у Рюноске под рёбрами скребётся что-то тёплое и глупое — сердце. Он даже не заметил, как быстро пролетело время. К своему — и всеобщему — позору, со стула с неловким грохотом пришлось подняться. Раскрытая тетрадь с набросками оставалась скромно лежать на холодной поверхности стола.

***

Акутагаву раздражали многие вещи. К примеру, ему никогда не нравилось долго ждать, его ужасно напрягала кропотливая, мелкая работа и невероятно сильно раздражали собаки. Кто бы мог подумать, что и заливистый смех Дазая, содрогающий все коридоры университета, сегодня присоединится к этим «жутким, ужасно раздражающим вещам». — Акутагава-кун что, серьёзно влюбился? — сквозь громкий хохот, слёзы и искреннее непонимание выдавливает старший, когда однокурсник бьёт его по плечу. — В Ацуши-то? Я думал, что это надолго не затянется, но, признаться честно, я приятно удивлён! — Ага, а ты ещё громче поори, чтобы все знали, — Чуя одёргивает Дазая, когда мимо них по коридору проходит небольшая компания девушек. — Имей совесть, макрель безмозглая. Не всем быть бесчувственными идиотами, как ты. — А что, это какая-то тайна? — Дазай возмущённо выпучил глаза. — У него на лице всё написано, каждый второй дурак уже всё понял. Каждый второй дурак — кроме Ацуши. Акутагава подсознательно переходит на шёпот, оглядываясь по сторонам. — Вы же в курсе, что я никуда не уходил? — Он спрашивает скорее ради пробуждения чужой совести, нежели ради получения искреннего ответа. — Хватит говорить обо мне так, словно меня здесь нет. — Ну, не обижайся, Акутагава-кун, это же всё безобидные шутки. Правда, Чуя? Рюноске знает его «безобидные» шутки. Дазай был человеком слова, a слово это вылетало быстрее воробья и разносилось по просторам столь дальним, что о некоторых людях в университете легенды ходили даже годами после выпуска. Несмотря на то, что Дазай являлся его старшим, нередко от его странных замашек и идей страдал и он сам. Например, однажды из-за нелепой «шутки» после летней сессии Рюноске пришлось идти на благотворительную отработку на кампусе — в честь экологической акции. Дазай решил, что это будет весьма забавным времяпрепровождением, поэтому записал Рюноске в список желающих, даже не спросив. Конечно, поинтересоваться у Акутагавы, собиравшего мусор на обочине за городом, нравится ли ему столь активная социальная деятельность, Дазай не удосужился — сам не пришёл. Спал. Именно поэтому сейчас, в разгар учебного дня, мысль о безобидных шутках напрягает Акутагаву, как никогда прежде. — Меня в это не втягивай, — Чуя осторожно отмахивается. — Всё, что выходит из твоего рта — лишь твоя ответственность, Осаму. — Не-а, так не пойдёт, — Дазай довольно ухмыляется. — Если Чуя-кун знает о моих идеях и намерениях, но не останавливает, он считается соучастником! А что касается тебя, Акутагава-кун… Рюноске нервно сглотнул. — Я могу помочь, — Дазай отчеканивает сквозь зубы. — Помочь? — Акутагава недоверчиво щурит глаза. Доверять Дазаю — идея отвратительная, гиблая даже, однако ситуация вынуждала принимать отчаянные меры. — Как, сэмпай? — Не слушай его, — Чуя, словно голос разума, одёргивает Акутагаву за рукав, когда они заворачивают за угол. — Он сумасшедший, его методы на нормальных людях не работают. — Спасибо за отзыв, Чуя! Пользуйтесь нашими услугами вновь, — Дазай насмешливо протягивает, за что получает кулаком в плечо. Больно, но уже привычно-ровно на том же самом месте, что и в последние двадцать раз. — Избивают средь бела дня… Акутагава, кажется, действительно отчаялся даже сильнее, чем изначально предполагал. Если дело вовлекало помощь Дазая, что-то обязательно должно было пойти не так. Это было золотым правилом каждого, кто принимал на добрую душу его советы: не важно, что это будет, важно, что что-нибудь точно пойдёт через задницу. Почему? Потому что Дазай человек, любящий создавать вокруг себя суматоху ради излишнего веселья, — а значит, и над Акутагавой пошутить он возможности не упустит, и для себя выгоду извлечет. Какую — ему оставалось только догадываться, пока он внимательно смотрел в глаза напротив, готовясь слушать. Чуя на столь жалкую картину лишь раздражённо закатил глаза, однако, совесть его оставалась чистой — он ведь предупреждал. Дазай широко улыбнулся привычной хитрой гримасой, и Акутагава почувствовал, как лёгкий холодок тревоги пробежался вдоль его позвоночника. Он молился, чтобы его волнение осталось незамеченным, но выражение его лица выдавало его с потрохами — особенно рядом с таким проницательным человеком, как Осаму. — У первокурсников скоро посвящение, Ацуши будет там, — Дазай с интересом загибает пальцы. — Попросись его сопровождать, он тебе не откажет. — Сопровождать его, чтобы… — Акутагава хлопает ресницами. — Что? — Ацуши-кун славный малый, но на трезвую голову в делах любовных он явно не парле-франсе, — Дазай, словив пару непонимающих глаз, невольно цокает языком. — Говорю, глупый он. Не понимает ничего. Язык у него завязан. Рюноске задумчиво хмыкнул. Ацуши совсем недавно говорил ему, что идти на вечеринку в честь посвящения одному ему немного страшно, так что идея напроситься звучала не так плохо, как казалось на первый взгляд. В конце концов, что самое ужасное, что может случиться? — Он парень неплохой, но смелости ему не хватает. В неформальной обстановке немного выпьет, развеется, и… — Ты предлагаешь его напоить, чтобы признаться в любви? — Чуя резко встревает в диалог. — Совсем крыша съехала? — Я?! Что за вздор! — Дазай отмахивается руками. — Никто никого спаивать не собирается! Просто безобидное времяпрепровождение за играми с алкоголем и громкой музыкой. Романтичный настрой, свидание, если жалуешь. Ты что, свой первый курс не помнишь? Рюноске показалось, что Чуя выглядел оскорблённым этим вопросом. — Не помню, в этом и проблема! Ты так и не объяснил, откуда в нашей общажной комнате была собака с помойки, — он выдерживает паузу. — Рыжая. — Тебе она понравилась, ну как я мог отказать? Акутагава задумался, неловко опираясь о стену. Честно сказать, свой первый курс он тоже не помнил — и отчего-то его не удивляло такое осознание. Чувство внизу живота, схожее с интуицией, подсказывало ему, что здесь тоже без руки Дазая не обошлось. Возможно, дело было напрямую связано с тем случаем, когда Акутагава лишился своей чёлки, — о чём вспоминать ему абсолютно не хочется по сей день. Рюноске, однако, повезло чуть больше хотя бы потому, что с ним не осталось никаких позорных фото, как, например, вышло с Чуей: его пьяные танцы с фонарным столбом были долгое время развешаны по университету, а Дазай — почти повешен в актовом зале. Возможно, где-то и с Акутагавой подобное имеется — по крайней мере, этих фотографий он ещё не видел. Где-то глубоко в сердце тлеяла надежда, что и не увидит никогда. — Ну, так чего? Как идея? Дазай опирается локтями о подоконник, расплываясь в умиротворённой улыбке, и Акутагаве очень хочется спросить, что он задумал на этот раз. Вопрос, однако, остаётся неозвученным, как и остальные переживания Рюноске, сокрытые глубоко внутри. Если уж и были жизненные уроки, которые он вынес лучше, чем все остальные, — это точно урок «никогда не пытайся понять, что у Дазая в голове». В крайнем случае — не до тех пор, пока не запасёшься дополнительной жизнью или, как минимум, способностью перематывать время вспять. Карие глаза скользнули вдоль растерявшегося Рюноске в ожидании ответа — надоедливым человеком он был, помимо всего остального, и Акутагава лишь тяжело выдохнул, свешивая сумку с учебниками с плеча: — Хорошо, — он произносит тихо, словно сам не верит в свои слова. — Я попробую. Чуя лишь махнул ладонью, скрывая рыжую макушку за порогом аудитории. Всё-таки, спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

***

Ацуши не любил вечеринки. Они напоминали ему о не самых лучших временах, но это абсолютно не значило, что он не хотел проводить время с друзьями или с кем-то знакомиться. Проблема заключалась лишь в том, что шум и большие скопления людей нещадно давили на его самообладание: ладони начинали изрядно потеть, в горле селилась неприятная горечь, перекрывавшая кислород навязчивым комом, температура вскакивала вверх от поглощающего волнения, и вообще — казалось, что мир вот-вот рухнет под его ногами, а он и моргнуть не успеет, как окажется раздавленным. Тяжело это всё, в нескольких словах. Посвящение в студенты — одно из важнейших событий в жизни каждого первокурсника. Упускать возможность влиться к остальным казалось Ацуши непростительной ошибкой — пусть ему и так сложно даётся налаживать контакт с однокурсниками, это не значит, что ему стоит вот так просто опускать свои руки. По крайней мере, так говорил Дазай. Ацуши неловко крутится перед зеркалом — единственное, что ему удалось отбить у вахтёрши общежития, — и примеряет различные рубашки. Их у него не много — лишь некоторое количество, которое было бы не стыдно надеть при выходе в университетский двор, но даже с таким не обширным выбором на его светлую голову падают невыносимые сомнения. Рюноске сидит на его кровати, неловко отводя взгляд: его чёрные глаза видно в отражении, и как бы сильно ни хотелось, чтобы Ацуши заметил знаки его внимания, ему, всё-таки, не нравится перспектива быть пойманным за наглым подглядыванием. Впрочем, таковым его и не назовёшь — Ацуши сам поворачивается с грудью нараспашку, застёгивая пуговицы наперекосяк, чтобы спросить совет. А Акутагава лишь сглатывает нервно, чувствуя, как в горле першит от волнения, словно перед ним сейчас не Ацуши, подбирающий наряд на вечеринку, а Ацуши, демонстрирующий костюм на свадьбу. Какой же бред. — Я ничего не понимаю, — Ацуши недовольно хнычет. Рюноске замечает, как его нога тихонько притаптывает, а затем видит, что на нем надеты разные носки. — В чём мне пойти? — Попробуй что-то менее… официальное, — Акутагава пытается незаинтересованно пожать плечами, и Ацуши поджимает губы. — Я имею в виду: не надевай рубашку. Испачкаешься ведь всё равно. — Это ещё почему? — Ацуши возмущённо распахивает глаза. — Хочешь сказать, что я неряха, Акутагава-сэмпай? Всякий раз, когда Ацуши обращается к нему так, Рюноске хочется вырвать сердце наружу. — Нет, — он отвечает, выдерживая небольшую паузу. — Я не «хочу сказать», я именно это и говорю. Ацуши медленно оборачивается, отходя от зеркала и делая несколько неловких шагов в сторону Рюноске — тот напрягается едва заметно, приподнимая плечи, и вновь сглатывает нервный ком. Лицо Ацуши не выражает ничего кроме шутливой обиды: его нос немного вздёрнут кверху, брови опущены в лёгком раздражении, пухлые губы едва поджимаются и издают звук, похожий на разочарованное мычание. Он падает на кровать куда-то рядом с Рюноске — осторожно, не задевая его, — и руками хватается за край мягкой простыни. Акутагаве кажется, что его скромный маленький мир готов разрушиться в любой момент. Особенно тогда, когда он находится так близко, молочной кожей едва соприкасаясь с его бедром и зарываясь лицом в подушку. Рюноске неловко переводит взгляд на светлую макушку — ладонь медленно тянется в попытке прикоснуться к волосам, но резкий шумный вздох заставляет его одёрнуть руку, не успев осуществить затеянное. И к лучшему. Первокурсник отрывает голову с подушки: на его лбу красуется красный отпечаток мягкой ткани, а взгляд ярких глаз будто прожигает Акутагаву насквозь. Он недоумевающе выгибает бровь в попытке состроить невозмутимое лицо, но уголок его губ едва заметно вздрагивает, когда он видит лицо Ацуши: глупое, но столь родное, что хочется обхватить ладонями, сжимая пухлые щёки, и прижаться губами к чужим. Чтобы Ацуши был его, и больше не возникало и капли сомнений. — …Олжить? Акутагава моргнул. Тик настенных часов в маленькой комнатушке общежития раздался неприятным эхом в чужой голове: Рюноске настолько сильно задумался, заострив туманный взгляд на чужих губах, что даже не услышал только что сказанное. — Извини, что? — он переспрашивает, резко выпрямляя спину. Ацуши подозрительно щурит глаза, приподнимаясь на локтях. — Повтори, я не расслышал. — Сэмпай, ты меня совсем не слушаешь, — он недовольно протягивает. — Говорю, может ты можешь мне свою одежду одолжить? Вопрос раздаётся приятным теплом по всему телу: Рюноске резко отводит взгляд, укладывая холодную ладонь на затылок, неловким жестом разглаживая нарастающее волнение. От мысли об Ацуши в его одежде кончики ушей вспыхивают ярко-красным, медленно подступая пунцовым румянцем к бледному лицу, и Акутагава резко отворачивается в сторону, чтобы его смущение не вызвало должных подозрений. Не то, чтобы Ацуши сумел понять причину, — скорее заволновался бы, что у Рюноске поднялась температура и ему лучше остаться в общежитии и отдыхать, а не идти вместе с ним на вечеринку. Картинка в голове всплыла слишком яркими красками, и даже при попытке подумать о чём-то другом, перед глазами Рюноске оставался лишь один единственный образ — Ацуши. Красивый. Желанный. В его одежде. Акутагава подносит кулак ко рту. Кашляет, чтобы разогнать мысли, заполнившие голову сквозным ветром, разбрасывая всё на своём пути. Ацуши удивлённо хлопает длинными ресницами: он почти готов вскочить с кровати и броситься к приоткрытому окну, чтобы закрыть его настежь — не дай бог Рюноске простыл по его вине и придётся пропускать занятия. Акутагава успокаивающе машет ладонью, когда замечает взволнованный взгляд. — Ты… Хочешь пойти в моей одежде? Ацуши активно кивает головой. В его глазах загораются видимые огоньки — такому виду Акутагава отказать был не в силах. Не на этот раз. — Почему ты… — Рюноске начинает, делая обрывистый вздох, и вновь отводит взгляд в сторону. Ацуши это ничуть не смущает, и он приближается ближе, щенячьими глазами вымаливая разрешение. — Ты ведь такое… Не носишь. — Ну и что! — Отвечает он, хватая Рюноске за руку. Холодная ладонь вздрагивает от неожиданности, возвращая серые глаза на лицо напротив. Дурость. — Никогда не поздно начать. Или думаешь, что мне не пойдёт? Встречный вопрос сбивает Акутагаву с толку. Считает ли он, что его одежда Ацуши не пойдёт? Да чёрта с два. Ещё как пойдёт. Он облизывает пересохшие губы. Лицо Ацуши слишком близко, тепло его ладоней слишком дразнит, чтобы сопротивляться. Это определённо было ужасной, просто отвратительной идеей, но Рюноске медленно тупит взгляд, качая головой из стороны в сторону, словно болванчик на лобовом стекле автомобиля. До чего же страшные вещи с ним творил Накаджима — уму было не постичь. — Нет, я думаю, что… — Акутагава сглотнул, а Ацуши продолжил сверлить его своим взглядом — кошачьим, искренним — словно тот сейчас находится на распутии важного выбора. — Тебе очень пойдёт. — Ура! Накаджима Ацуши — нещадный садист. Так издеваться над сердцем Рюноске не под силу было ещё ни одному живому существу. Расцветающая улыбка на розовом лице заставляет сердце Акутагавы пропустить новый глухой удар — такой, что рёбра почти ломаются от натиска, а дыхание спирает невыносимой болью. Такая недостижимая красота всего на расстоянии вытянутой ладони — как птица с раскрытыми крыльями — сидит перед ним в ожидании, и хочется тонкими пальцами сжать руку крепче, сплетая пальцы. И никогда не отпускать. — Ты уверен, что хочешь этого? — Рюноске спрашивает, а в голове мысли путаются в один огромный ком. — Все ведь поймут, что это… Ну… — Ну?.. — Ацуши непонимающе косит взгляд. И правда, как маленький, глупый кот. — Поймут, что это моё. Тебя это не смущает? — Нет, — Накаджима отвечает спустя небольшую паузу, растягивая вдоль губ нежную улыбку. Если бы в комнате не было так темно, Рюноске бы ослеп от её красоты. — А разве должно? Мы с тобой достаточно близки, я бы тебе даже свою зубную щётку отдал, а она у меня единственная! «Конечно, отдал бы. Ты бы отдал последнее, что у тебя есть. Такой ты человек.» Акутагава делает короткий, едва слышный вдох, и понимает. Он не выдержит, если Ацуши будет с кем-то ещё.

***

Ацуши стоял перед зеркалом, смеясь над собой и в то же время чувствуя неопределенный волнующий трепет. Его обычный стиль был скорее спортивным и свободным: джинсы, футболки и кроссовки, которые подчеркивали не столь активный образ жизни, сколь желание раствориться в удобстве и комфорте. Конечно, в тёплом свитере с дыркой на рукаве и облезлыми нитками где-то внизу, вдоль швов, на вечеринку не пойдёшь, — и поэтому сегодня он решил взять что-то совершенно новое из гардероба Рюноске. Что-то… чарующее. Акутагава, наоборот, был из тех парней, кто предпочитал стиль, где важны детали: модные куртки, дизайнерские брюки, и, конечно же, стильные ботинки. Монотонный цвет придавал Рюноске неописуемый шарм. Его повседневный выбор одежды зачастую отличался от выбора большинства людей, которых Ацуши когда-либо встречал: нередко в гардеробе старшего можно было найти шёлковые блузки, не обделённые рюшами, странные аксессуары, которые выделяли его из толпы, и сидели, казалось, хорошо лишь на нём одном. Ацуши смеялся. Он примерял чёрную куртку с выразительными молниями и узкими джинсами, которые казались ему слишком смелыми, а Акутагава наблюдал за ним, задержав взволнованное дыхание. Мысль о том, что одежда впитает в себя его запах, выводила его на лёгкую дрожь: от Ацуши всегда приятно пахло чем-то сладким, ненавязчивым и нежным. Он чувствовал этот аромат, когда младший засыпал на его плече, утыкаясь пушистыми волосами в чужую щеку. Он чувствовал этот родной запах, когда Ацуши склонялся над его учебником, пока старший объяснял необходимый материал и старался заглушить необъяснимое биение сердца. Накаджима Ацуши кажется Рюноске нереальным. А может, нереальный — он сам. Поднимаясь на высокие ботинки на каблуках, которые принадлежали Рюноске, Ацуши чувствовал себя словно в другом мире. Он оглядывался в зеркале, изучая свой новый образ: одежда сидела на нем как вторая кожа, и он осознавал, что, несмотря на необычность, эта переменная приносила волнение и уверенность. Лицо едва ощутимо покрылось лёгким румянцем из-за изумления перед собственным отражением, и Ацуши на миг показалось, что серые глаза Акутагавы смотрят на него не так, как он обычно привык. Смотрят, словно готовы засветиться всепоглощающей нежностью, проглотить его. Съесть. Ацуши только кажется. Он трепетно оттягивает край чужой — на себе — одежды, сминая ткань между тонкими пальцами, и оглядывается на Акутагаву через плечо. Рюноске выдыхает в изумлении. Молчит, внимательно осматривая Ацуши с ног до головы: то, как красиво вплетены украшения в его волосах, то, как серёжка в левом ухе отсвечивает от света скромной лампы на прикроватной тумбе, то, как его одежда изящно сидит на талии и бёдрах. Молчит, не решаясь даже оторвать с него глаз. Хочется раскрыть рот, прокричать от того, насколько его подбила эта непокорная любовь, но Рюноске замирает, лишь сверкая изумлением, сокрытом в полумраке комнаты. Ацуши неловко улыбается, заправляя торчащую прядь волос за ухо. Он неспешно отходит от зеркала, расправляя руки в стороны и принимая неловкую позу: — Что… Скажешь, сэмпай? Акутагава не знает, что ответить. Он разглаживает вспотевшие ладони вдоль ткани чёрных брюк, а глубоко в груди начинает зиять что-то маленькое, бьющееся и глупое. Его сердце только что проломило ему рёбра. — Превосходно, — он шепчет на выдохе и дышит, плотно сомкнув губы. Слова расплываются дымкой, разбиваются о холодные стены крохотной комнатушки, и Рюноске чувствует, как скромная улыбка Ацуши становится теплее.

***

Рюноске вспомнил, почему не любил вечеринки. Немногим больше, чем через полчаса после прибытия в студенческий кампус, его голова была готова разорваться на части от громкой музыки и ярких светодиодных ламп, выжигающих глаза рябью и резкими вспышками. Специально отведённый для празднования актовый зал был украшен огромными брошюрами в честь первокурсников: посвящение в студенты любили все, даже те, кто своё уже давно прошёл с гордо поднятой головой. Любили его хотя бы потому, что на таких мероприятиях всегда было весело вне зависимости от того, что происходит: кто-то громко смеялся, кто-то танцевал, кто-то плакал от счастья или горечи о предстоящей учёбе, и даже самые строгие преподаватели позволяли себе обронить пару сдержанных улыбок. Были и те, кто просто… Существовал. Как Рюноске — плыл, неуверенно шагая вглубь шумной толпы, и хватался за чуть трясущуюся руку идущего позади Ацуши. Сглатывая подступивший к горлу ком, он думает о том, что всё не так плохо: он касается нежной кожи Ацуши, и если это его расплата за каждую секунду мучений, проведённых среди этих людей, он готов гордо выдержать это испытание ещё миллионы раз. Накаджима неуверенно шагает следом, мнётся, переступая через чужие ноги, отпрыгивает в сторону от танцующих и веселящихся, — всё, чтобы не задеть. Акутагава чувствует, как чужие пальцы сжимаются крепче вокруг его холодной ладони на поворотах, словно Ацуши боится затеряться в безрассудной толпе, и это заставляет его нервно кусать губы в попытке сдержать самодовольную усмешку. Мило. В конце непроглядной толпы виднеется знакомая тёмная макушка: Рюноске замечает Дазая, который с заинтересованным видом окружает первокурсников, и шаги заметно ускоряются в надежде обмолвиться парой слов. Ацуши изумлённо выдыхает, ухватываясь за чёрный рукав чужой одежды, и едва путается в ногах, устремляя растерянный взгляд вперёд. — О, — Дазай кивает в сторону приближающейся пары, а его губы расплываются в привычной расслабленной улыбке. — Вы как раз вовремя. — Добрый вечер, Дазай-сэмпай, — Ацуши осторожно выглядывает из-за чужого плеча. — Прекрасно выглядите! — Ацуши-кун, ты любезен, как и всегда, — протягивает Осаму, удерживая в руке прозрачный бокал. Чем он был наполнен — одному лишь дьяволу известно. — А ты, как вижу, решил обновить свой гардероб? Дазай внимательно осматривает Ацуши: взгляд карих глаз медленно скользит сверху вниз, оценивая выбранный парнем наряд. Непривычный стиль приковывает внимание и остальных людей, находящихся рядом. Вдумчивый шёпот, приглушённый громкой музыкой, спешно раздаётся позади, и Ацуши старается улыбнуться, скрывая нарастающее волнение. Дазай выдерживает паузу, хитрый взгляд задерживается на крепко сплетённых пальцах. Лишь секунда забвения, и в голове раздаётся резкий щелчок. Лёгкие резко спирает от осознания, с губ слетает изумлённый вздох, и Рюноске одёргивает руку, выпуская тёплую ладонь Ацуши из своей. Блять. Ацуши непонимающе хлопает белыми ресницами: его взгляд в панике осматривает чужие лица, кончики пальцев фантомно тянутся за рукой спутника, словно с непривычки быть порознь, а его щёки, освещенные яркими огнями ламп, постепенно покрываются румянцем. Ох, блять. — Э-это… — Ацуши неловко подаёт голос, что слегка вздрагивает высокой нотой. Он вжимает голову в плечи, пытаясь вернуть самообладание, а уголок губ Акутагавы нервно вздрагивает. — Мне Акутагава-сэмпай свою одежду одолжил, ничего особенного. — Надо же, Акутагава-кун, самый настоящий джентльмен, — Дазай ухмыляется по-лисьи, и Рюноске разрывает на части от выражения его лица. Хотелось наглую улыбку стереть, но действия ограничились лишь очередным тиком где-то в правом глазу. — Что ж, Ацуши, тебе очень идёт. Ещё бы ему не шло. Рюноске громко прочищает горло, делая гордый шаг вперёд: — Надеюсь, мы своим прибытием не помешали чему-то важному. Первокурсники растерянно переглянулись. Шёпот бурных обсуждений понемногу затихал, люди постепенно расходились на более мелкие кучки, оставляя место для старших, и Рюноске чувствовал, как напряжение спадает с плеч, словно избавляя его от непосильного груза. Ацуши тихо выдохнул, успокаивающе теребя пальцы. Акутагава жалеет, что выпустил его руку. — Ну, Ацуши-кун, как настроение? Волнуешься? — С интересом спрашивает Дазай. Его взгляд невесомо скользит вокруг чужого лица. — Не стоит. Официальная часть пройдёт быстро, лишние лица уйдут, а потом… Дазай очень хитро подмигнул. Даже слишком. — На, вон, выпей для храбрости, — старший протягивает свой бокал прямо под нос растерянного Накаджимы с гордо задранным носом. — Попробуй, авторский коктейль! Ацуши нырнул носом в бокал, как кот в миску. В светлых глазах горел искренний интерес. Интерес, пожалуй, присущий только глупцу — ведь ноздри резко сжимаются от режущего запаха спирта, заставляя Накаджиму неприятно скосить лицо, резко поворачивая голову прочь: — Какой ужас, Дазай-сэмпай! Вы что туда намешали? На запах как целая алкогольная лавка! Ах, Ацуши ведь совершенно не осведомлён о чужих возможностях. Если осмотреться вокруг, можно заметить празднично украшенные столы с закусками и литрами пунша. Если посмотреть повнимательнее — заметными станут интересные прозрачные бутылки, припрятанные за вазами с цветами, и первокурсники, в удивлении кривящие лица от выпитого. Такой сюрприз однажды попался Рюноске в стакане газировки. Весело было. Дазаю — так точно. — Чего-о-о? — Дазай обиженно воет, отбирая бокал обратно. Впрочем, никто и не возражал. — Не разбираешься ты в алкоголе, вот, что я тебе скажу, студент. — Избавьте нас от таких познаний, — Рюноске незаинтересованно машет ладонью. Зря. Карие глаза загораются азартным огоньком. — Акутагава-кун, — Осаму подзывает младшего так, что вдоль его позвоночника пробегает табун мурашек. — А ты что, нашему маленькому Ацуши не рассказывал? О, нет. Нет, он не смеет. — О чём, сэмпай? — Накаджима отзывается, а Дазай осторожно кладёт свою руку на его плечо, делая пару неспешных шагов вглубь зала. — О том, какой Акутагава-кун любитель вечеринок. — Дазай-сэмпай, не несите ерунды, — Рюноске делает шаг следом. Рука тянется вперёд, пытаясь ухватиться за Ацуши, но пальцы обходят его стороной из-за хитрого манёвра. — Сэмпай! — Ой, давай я тебе расскажу! Ты вообще не поверишь! Ацуши заинтересованно хлопает глазами. Попался. — Акутагава-кун, ты не волнуйся, я тебе его попозже верну! Рюноске растерянно моргнул — быстро, лишь на долю секунды, — а Дазая и след простыл. Ацуши затерялся вместе с ним где-то там, в непроглядной толпе, а в голове Акутагавы сквозила лишь одна навязчивая мысль. Лишь бы обошлось без фотографий.

***

— Чуя, ты должен выпить! — Дазай громко вскрикивает, указывая на парня напротив. — Не пытайся лгать ведущему, я всё про тебя знаю, бестия рыжая! — Не собираюсь я пить, это унизительно! — Чуя выкрикивает в ответ, взмахивая руками. — Кто вообще придумал эту идиотскую игру?! — Наоми-чан сказала: «я никогда не целовала неодушевлённый предмет», — Осаму с громким щелчком открывает бутылку дешёвого коньяка, подливая в опустевшую рюмку напротив. — Пей! — Ты когда-нибудь отвяжешься от этой истории со столбом?! В общем помещении студенческого общежития стоит полумрак, спёртый воздух и запах крепкого спиртного. Звонкий смех заполонил пространство вокруг, разбавляя звук тихо играющей музыки. Из коридора и сторонних комнат слышатся последствия вечеринки: где-то с грохотом падает мебель, доносятся громкие разговоры и шутки. — Не отвяжусь, — Дазай отвечает спокойно, расплываясь в улыбке. — Не задерживай очередь, или играть продолжим без тебя, нарушитель правил. Чуя злобно фыркает, но рюмку к губам подносит, выпивая содержимое залпом. Кто-то из первокурсников радостно хлопает в ладоши, зарабатывая пару косых взглядов со стороны Накахары, — исключительно предупредительных, чтобы не расслаблялись. — Отлично, — Осаму одобрительно кивает, довольный маленькой победой. — Моя очередь! Я никогда не был влюблён в своего друга! Рюноске, сидевший на диване за общим столом, резко выдохнул в неверии. Вот же сука. Несколько студентов медленно потянулись за спиртным: среди них были и девушки, и парни, которые переглядывались и хохотали, пытаясь скрыть смущение. Ацуши, щёки которого были розовыми не столь от жары, сколь от количества выпитого, тихонько хихикал над происходящим, укладывая голову на плечо Акутагавы. Его тело пробила новая дрожь: рядом с ним — родной пьянящий аромат, кружащий рассудок, а напротив — взгляд хитрых глаз, прожигающих его насквозь, словно хищник свою добычу. — Акутагава-кун? — Вопрошает Дазай, выдвигая подбородок вперёд и безмолвно указывая на рюмку перед собой. Всё он, блять, знает. Несколько голов выжидающе повернулись в его сторону. Рюноске задержал дыхание, слушая, как Ацуши вновь тихо хихикает себе под нос, осторожно подбивая его плечо. Редкие брови свелись вместе, а напряжение возростало с каждой секундой — пока, наконец, не сломило чужую волю, заставив трясущуюся руку потянуться к рюмке. Пересохшие губы прикоснулись к гранёному стеклу, серые глаза закрылись в смирении, и через пару секунд опустошённая рюмка с громким стуком вернулась на своё место посередине стола. — О-о-о, интересно, кто же этот счастливчик! — Осаму шутливо приподнимает бровь. Рюноске в ответ лишь прожигает его ответными пулями вдоль лба. — Ацуши-кун, играешь? — И-игра… Играю, сэмпай, — Накаджима чуть приподнимает прикрытые веки. Его светлая голова всё так же находилась на плече Рюноске, а его горячие красные щёки осторожно притирались ближе. — Я-я… Подож-ждите, я немного подумаю… Тело Рюноске одолевала непримиримая дрожь — он никогда не видел Ацуши настолько пьяным. Он слышал каждый судорожный вздох и слабую икоту, чувствовал, как замедляется чужой пульс, как распаляется его кожа даже при малейшем соприкосновении, и мысль об этом медленно сводила его с ума. Накаджима глубоко вздохнул, пушистой макушкой притираясь к щеке Рюноске. Его пухлые губы покраснели от количества выпитого, лицо покрылось опьянённым румянцем, а язык заплетался в попытке вымолвить пару слов. — Та-а-ак, — Дазай понимающе усмехнулся. — Ацуши-кун выбывает, ему больше не наливаем. Позади слышится чей-то смех, и Ацуши смеётся тоже — тихо, расслабленно, вновь прикрывая веки и обхватывая руками сидящего рядом Рюноске. Тёплые ладони крепко держатся за чужую талию, голова съезжает ниже, заставляя носом утыкаться в изгиб распалённой шеи, и Акутагава чувствует, как его лицо тоже покрывается румянцем на виду у всех — совершенно не потому, что он пьян. — Прошу простить, я отведу его до комнаты, — Акутагава не выдерживает напряжения, медленно приподнимаясь с дивана. Остальные понимающе кивают, но улыбки не сползают с лиц. Рюноске осторожно расцепляет чужие пальцы, что скрепились вокруг его талии, и Ацуши движется следом, всем телом растягиваясь по поверхности общего дивана. Акутагава проводит ладонью вдоль светлых волос, поворачивая его голову, бережно подхватывает под руки, подтягивая за запястья и удерживая за талию для опоры. Накаджима продолжает мечтательно хихикать, размахивая рукой в знак прощания, — ему не хватает сил, чтобы произнести слова вслух. Он хватается за Акутагаву крепко — крепче, чем обычно, — и идёт следом за ним, путаясь в ногах. Общая комната остаётся позади. Рюноске выдыхает напряжённо, чувствуя, как Ацуши теряет равновесие, и сильнее обхватывает младшего за талию, притягивая к себе. Коридор общежития бьёт приятной прохладой из-за раскрытых настежь окон; свет серебряной луны освещает путь сквозь прозрачное стекло, словно обращая внимание на каждый сделанный ими шаг. Ацуши шумно выдыхает, и Рюноске медленно останавливает шаг, чувствуя, как подгибаются чужие колени. — Ацуши, — он произносит тихо, осторожно прислонив его к стене. Накаджима прижимается лопатками к холодной поверхности, медленно утыкаясь в неё затылком. — Плохо себя чувствуешь? — Нет, — он отворачивается в сторону и смеётся вновь, чувствуя, как лишнее движение вызывает головокружение. — Акутагава-сэмпай? — Что? — Скажи, — Ацуши икает, а его пальцы впиваются в чужие плечи. — А к-кто этот друг, в которого ты вл-люблён? — Тебе спать пора, — Рюноске хмурится, решая сделать шаг вперёд. До комнаты Ацуши оставалось не так много — конец длинного коридора был немногим дальше трёх или четырёх дверей. — Пойдём. Накаджима упрямо качает головой, а его пальцы впиваются глубже в чужие плечи, из последних сил утягивая Рюноске обратно — так, чтобы не делал лишних шагов. Акутагава в удивлении раскрывает глаза, непонимающим взглядом обводя парня напротив: — Не упрямься. — Хочу. — Нет, — Акутагава отрезает, — Идём. — Это я? Рюноске вздрагивает. Резкий вопрос крушит выстроенные стены, ломает фасад уверенности, оглушает, словно тишина в непроглядной ночной глади, — и хочется кричать. Кричать, кулаками разбивая твёрдую поверхность впереди, потому что он не может себе позволить такой уровень искренности. Отчаяние заполняет лёгкие, холодные ладони скользят вдоль стены, останавливаясь по обе стороны от чужой головы, а туманный аметрин напротив заставляет напрячься сильнее. — Ацуши, — Рюноске шепчет. — Ты пьян. — Это ведь я, сэмпай? Ацуши вновь тихо смеётся, тянет руки вперёд, подушечками больших пальцев оглаживая чужие горящие щёки. Рюноске тоже пьян, — он чувствует, — но его самообладание ещё держится нерушимой гранью. Накаджима переходит на такой же блаженный шёпот, чуть облизывая губы: — Сэмпай очень заботливый, — он тянется вперёд медленно, словно дразнит. — Нежный только со мной, так ведь? — Ты всё замечал, — отвечает Рюноске. Ацуши скромно улыбается. — Такой красивый, внимательный, — он медленно приближается, а шёпот, слетающий с губ, становится всё более тихим и сокровенным. — Ты в-ведь заметил, что я не пил, когда Люси сказала, что никогда не целовалась? Дрожь Акутагавы усилилась. — Ты в любом случае выпил слишком много, — он парирует, словно дразнит в ответ, лбом наконец прикасаясь к чужому лбу. Ацуши довольно приподнимает уголок губ, пока Рюноске держит его за талию. — Что меняет одна пропущенная рюмка? — Она меняет всё, — Накаджима обнимает его за шею. — Ты хочешь это услышать? Рюноске хочет разорваться на части от невыносимой дрожи. Он хочет всего. Он ждал достаточно долго. — Скажи, — Акутагава не говорит. Молит. — Скажи, Ацуши. — Рю, — он нежно шепчет в сантиметре от желанных губ. — Поцелуй меня. Пожалуйста. И Акутагава подчиняется. Медленно склоняется и касается чужих губ мягко, нежно, трепетно — так, словно боится не сдержаться. Целует, чувствуя родное тепло на собственных губах, чувствуя, как руки притягивают его ближе, желая ощутить больше. Глубже. Ацуши изумлённо распахивает глаза, податливо разводя губы: его руки притягивают Рюноске за шею, позволяя тому постепенно углублять поцелуй, сплетая пьяные языки. Он неумело тянется следом, тихо смеётся, пытаясь поспеть за Акутагавой. Дышит судорожно, вжимаясь в твёрдую стену позади, и чувствует, как голова идёт кругом от удовольствия и этой особенной нежности. Нежности, которая принадлежит лишь ему одному в тени сумрачных коридоров.

***

— Люси призналась мне в любви сегодня утром, — говорит Ацуши, сонно потирая глаз. Настроение у Акутагавы портится. Гул студенческого кафетерия действует на нервы: трясущаяся рука недовольно роняет приборы, черные глаза безразлично оглядывают поверхность стола и чужой поднос с едой, а голова неприятно покалывает. На языке оседает приторное послевкусие алкоголя, смешанного с тягучей сладостью. Акутагава знает, кому принадлежит этот вкус. Накаджима потягивается, зевает, прикрывая рот ладонью, укутывается в чужую кофту, накинутую сверху на плечи, — в кафетерии прохладно, — а Рюноске озлобленно сверлит глазами еду перед собой. Есть абсолютно не хочется. — Я думаю, что ответить, — через время произносит Ацуши, задумчиво вздыхая. — Это загнало меня в угол. Главное, что не прижало у стенки. — Понятно, — отвечает Акутагава. — Здорово. Пустой желудок даже не смеет заурчать — внутри бушует чувство намного свирепее голода. Акутагава сглатывает ком, застрявший в горле. Сжимает кулаки от злости, чувствуя, как под рёбрами ноет — воет — от обиды, но молчит, кусая сухие губы. Молчит, потому что на лучшее надеяться не смел. Молчит, потому что говорить о таких вещах невыносимо больно, и он не выдержит, если его стены сломаются ещё раз. Молчит, потому что Ацуши абсолютно ничего не помнит. А он помнит всё. Вкус тёплых губ, драгоценное тепло, долгожданную близость, желание которых было сокрыто где-то глубоко, куда никому и никогда было не дотянуться. А затем — по щелчку — всё это рухнуло, а Рюноске размазало под обломками собственных непокорных чувств. Разбитое сердце стало медалью в награду за трусость, тошнота и горечь на кончике языка — уроком самоконтроля и выдержки. — Сэмпай, у тебя всё хорошо? — Ацуши обращает внимание, взволнованно протягивая руку. Хочет дотронуться, как и всегда, нежно провести по лбу. — Я переживаю. Старое обращение режет вдоль распоротой души — жестоко, без ножа, — и Акутагава резко отворачивается, отбивая ладонь прочь. Мягко, осторожно — так, словно сам боится разбить чужое сокровенное, таящееся глубоко в груди. На своё уже всё равно. — Я пойду, — он кратко отвечает, поднимаясь из-за стола. Еда остаётся нетронутой. — Сэмпай, твоя кофта! — Накаджима кричит вслед, но Акутагава его не слышит. Уходит, лишь бы родного голоса не слышать. Ацуши опускает брови. В груди селится назойливое чувство тревоги, словно он забыл что-то беспредельно важное.

***

Ацуши Люси ничего так и не сказал. Акутагава с ним больше не здоровается. Серые студенческие будни вернулись на круги своя — только единственное, что в них осталось неизменным, тяжёлым на плечах, это чувство одиночества, поглотившее Ацуши с головой. В кафетерии он сидит один — так, как давно привык. Глазами печально осматривает место напротив, которое обычно занимал Рюноске, и ковыряется в тарелке с рисом палочками. Грудную клетку от невыносимой боли разорвало стаей стервятников — тех, кто шепчется за спиной, тычет в него пальцем, потому что ему не хватает духа поднять голову и успокоить девушку, что разрыдалась перед всей аудиторией. Они не могут понять, что он чувствует. А он не может ответить взаимностью тому, кого не любит. Тяжёлый рюкзак свисает с плеча, расходится молния, — и все учебники с грохотом разлетаются по полу. Ацуши садится на колени молча, даже не просит кого-то помочь, безразлично поджимая губы в попытке собрать всё. Несколько пар любопытных глаз сверлят его насквозь, а он продолжает молчать, ладонью нащупывая тетради. Пальцами сжимает бумагу в клочья, грызёт губы от пожирающей изнутри обиды, и чувствует, как картина перед глазами начинает измученно плыть. Раньше ему не нужно было ничего говорить. Раньше у него был он — тот, кто понимал его без слов. А сейчас он позорно трясётся, делая медленные шаги вниз по лестнице, не издавая ни одного жалкого звука, и чувствует, как вдоль розовых щёк текут слёзы, на которые у него не осталось сил. Ацуши не замечает, когда после занятий начинается дождь. Не замечает отсутствия огромного чёрного зонта над своей головой, осторожной руки, придерживающей за плечо и прижимающей ближе, чтобы его одежда не намокла. Не замечает, как на улице холодает, и укутывается в пропахшую влагой кофту, сохранившую лишь долю родного запаха. Не чувствует, как тело содрогается под тонким слоем ткани. Не помнит, как трясущиеся ноги останавливаются у нужной двери, а рука неуверенно стучит по деревянной поверхности. Он встречен абсолютной тишиной. — Акутагава-сэмпай, — он произносит тихо, даже не шмыгает носом, осторожно поглаживая дверь ладонью. — Акутагава-сэмпай, давай поговорим. Из-за двери не доносится ни звука, но Ацуши знает, что Акутагава там. Он чувствует. — Акутагава-сэмпай, — он настойчиво повторяет, лбом прижимаясь к холодной поверхности. — Я не уйду, пока ты не откроешь. Рюноске всегда отчитывал его за упрямость. По ту сторону слышался неуверенный шорох. — Ты можешь ненавидеть меня, но, пожалуйста, просто выслушай, — Ацуши умоляет шёпотом. — Хорошо? Шёпот знакомый. Трепетный. Пробирающий до дрожи. За дверью что-то распадается: медленно, раскалываясь под нежным натиском. — Я, наверное, безумно сильно тебя задел, раз ты настолько отдалился, — он говорит, обрывисто вбирая воздух. Его голос трясётся на грани неконтролируемых слёз. — И всё это время я не мог избавиться от чувства, будто забыл что-то важное. Треск. — Я не люблю Люси, — Ацуши шепчет вновь, лбом прижимаясь к двери. — Я не знал, что ответить ей тогда. Но я знаю, что я должен сказать тебе. Треск. — Пожалуйста, Рю. Треск. Ацуши наконец-то понял, что пытался найти. Ключ в замке поворачивается медленно, делая два оборота. Дверь открывается с пронзительным скрипом. Тёмные глаза — тёплые, любящие — смотрят на Ацуши из полумрака. Рюноске стоит перед ним с той скромной улыбкой, как в ту самую ночь, когда Ацуши наконец-то узнал, что значит тепло. — Скажи, — Акутагава говорит тихо. — Скажи ещё раз. — Рю, — Ацуши срывается на плач, не в силах больше терпеть. — Рю, Рю, Рю! Рюноске! Рюноске! Рюноске! — Вспомнил, — он отвечает, резко притягивая плачущего Ацуши к себе. Он кричит, утопая в чужой груди, прижимается ближе, сжимает между пальцев ткань чёрной футболки. — Ты всё вспомнил. — Мне так жаль, — Ацуши тонет в чужом запахе. Родном, по которому скучал безмерно. Прижимается ближе, отчаянно, словно никогда не получит прощения. — Мне очень, очень жаль! Акутагава лишь утыкается носом в светлую мокрую макушку, удерживая дрожащее тело и закрепляя руки за чужой спиной. Крепко — так, как в гладких ладонях не держали ещё ни одно сокровище, известное миру. — Прости, что оставил тебя одного. Тонкие пальцы обхватывают красное лицо — опухшее, заплаканное, но теперь искренне улыбающееся. Подушечки пальцев проводят гладко вдоль влажных щёк — так же, как Ацуши делал тогда, — а родные губы напротив вздрагивают в немой мольбе поцеловать себя снова. Поцеловать так, чтобы Ацуши никогда в жизни больше не забыл. И Акутагава повинуется вновь.