Цветы.

Цветы. Это не просто растения. Это часть нашей жизни. То, что окружает нас каждый день. То, что есть везде. Жене всегда хотелось, чтобы цветы были вечными. В какой-то степени, они напоминали ему людей. И с каждым человеком он ассоциировал определённый цветок. Его лучший друг Лёша был для него похож на горный цветок Эдельвейс. Такой же красивый и недосягаемый. Ибо в горы Женька никогда не заберётся. Астматикам в горах не место. Отбросив аллегории, Женя понимал, что с близким человеком всё так же, как и с цветком. Он никогда не прикоснётся, не почувствует, не достанет. Будет любить, читать и изводить себя надеждами. А потом сжигать мосты. Конечно, самая глупая вещь, которую мог совершить больной астмой сердечник - влюбиться в лучшего друга. У Жени не было ни малейшей надежды хоть на что-то. Всё, чего ему было нужно - это каждый день видеть Лёшу, разговаривать с ним, гулять. Лёша был красивым. Плёл самые красивые венки, и собирал самые лучшие букеты. И всегда был рядом. Женьке этого было достаточно. Так ему казалось. Стеклянные замки рухнули, когда лучший друг со счастливым лицом делился тем, что влюбился. Пока длинные пальцы сплетали между собой чудные растения, глаза мечтательно устремились в небесную высь. Лёша с запоем рассказывал о какой-то девочке, имя которой Женя, признаться честно, не запомнил. Он просто сидел и молча выслушивал эмоциональный рассказ, чувствуя подступающие слёзы. Хотелось прописать себе пощёчину. Нечего давать себе надежды. Это пустая трата времени и чувств. И мечтать тоже нечего. Потом очень больно. Лёша тогда одел ему на голову венок из одуванчиков и собрал букет из полевых цветов. Для Жени это был последний букет. Теперь о Лёше напоминали ромашки и люпины. Но ассоциироваться он всё равно продолжал с Эдельвейсом. Цветы не вечны, Женька знал это. И его всегда это огорчало. Но, к сожелению, он ничего не мог с этим поделать. Цветы проростали, росли, отцветали и умирали. И люди рождались, росли, проживали и умирали. Вечный цикл. Бессмертия нет. Женя знал это всегда. И прекрасно понимал. Пока увядали прекрасные растения в его вазочке - увядал и он сам. Медленно, мучительно. Женька закрылся. Попытался отгородиться от того, до чего ему всё равно не достать. Лёша звонил каждый день, писал. Он ничего не понимал, ему было страшно. Но Женя об этом не знал. Ему не был знаком страх. Банально потому, что в детстве врачи не стали врать и просто сказали - любой приступ может стать последним. Жене не было страшно, нет. Со временем ему даже перестало быть больно. Осталась только грусть. Тихая-тихая грусть. Об упущенном, о потерянном, о невозможном. Женя знал, что, вообще-то, в пятнадцать лет не умирают. Что это плохо и ужасно. Что в пятнадцать лет только начинается жизнь, и столько всего впереди. Но не всем в этой жизни везёт. Когда завял последний цветок - Женя не нашёл ингалятор. А Лёшка узнал обо всём слишком поздно. Когда он увидел друга с трубками в носу и аппаратом жизнеобеспечения в реанимации - мир остановился. Лёша не сдавался и упорно верил в то, что скоро Женечка выйдет из коматоза. Каждый день парень приходил в палату, разговаривал с ним. Может быть, Женя его слышит. Где-то там, на границе жизни и смерти. Может быть... Не дожил до утра. Увезли в морг. Проведено вскрытие. Алёша не успел. Не помог. Не достал. И теперь всё, что напоминает ему о Жене - ромашки. Чистые, красивые. Эти прекрасные цветки не заслуживали быть сорванными. И Женька не заслуживал смерти. А Лёша больше не срывает цветы.