В отражении

      Предпочитая до сего момента говорить о себе в третьем лице, словно в неловкой попытке отделить мучительные воспоминания о тянущихся безрадостных днях, в конце концов я угождаю в ловушку.

***

      Каждый день с трудом выдавливаю из себя улыбку, смеюсь, наполняясь отчаянием, погружаюсь в вязкую, липкую жидкость — всепоглощающее чувство собственной ничтожности и никчемности. Долгое время я не живу, а выживаю: просыпаюсь утром в понедельник с мыслью о долгожданном вечере субботы, потому что это единственное время — два беззаботных часа, — когда я ощущаю мимолетное облегчение.       Не желаю вставать, хочу спрятаться от всего мира за теплым мягким одеялом, чтобы ни одна пара любопытных глаз не посмела нарушить мою унылую идиллию. Перебарывая себя, я наконец поднимаюсь с кровати и выглядываю в окно. Серость, словно весь мир возвели из цемента и пыли, дождь, промозглый ветер и вездесущая грязь. Ощущаю себя выкорчеванным деревом, позабытым горе-садоводом в разгар ненастья. Разбитая, я собираю себя по частям, склеиваю по неровным швам и раздумываю о предстоящем бесконечном дне, который непременно стараюсь начать с прогулки.       Час неспешной ходьбы по знакомым с детства улицам проходит в меланхолии. С прищуром и раскрасневшимися от ветра щеками я привожу мысли в порядок. Нелепая попытка взять себя в руки и поставить перед собой новую цель обращается в ноющую головную боль.       Мне тошно от рутины. Я устала от окружения и собственной безнадежности, граничащей с бессилием. Сбившийся с курса спутник, одинокий уголек, сводящий концы с концами. Предо мной не забрезжит свет, не взметнется синяя птица и не восстанет из горстки пепла феникс. Сейчас точно нет. Я ощущаю себя тоненьким продрогшим деревцем с голыми ветвями — мне хочется тепла, я жажду ласки, нежных объятий, хотя бы парочки слов, которые вновь вселят в меня уверенность в собственной силе.       Неспешно возвращаюсь домой. Прохожу по людным улицам, размышляя над списком дел длиною в жизнь, вглядываюсь в лица прохожих, слышу рев моторов и шум со строек. Иногда, словно из другого мира, прорываются одиночные вскрики птиц. Громкие, отрывистые, они позволяют мне вынырнуть на мгновение на поверхность, сделать судорожный вдох, а затем я вновь погружаюсь под толщу воды.       Вздрагиваю, когда до меня доносится истошный лай. Гонимая страхом, я вбегаю в подъезд и натягиваю маску спокойствия. Благоденствие, радушие, счастье. Со стороны я напоминаю душистый Яблочный Спас — всегда лёгкая на подъем, искрящаяся от восторга и неиссякаемого оптимизма, но то, что таится внутри, бурля, подобно раскаленной магме в жерле вулкана, обращает эти прекрасные, излюбленные солнцем яблони в оголенные палки, что я лицезрею с конца сентября. Сброшена листва, надтреснута маска. Я отчаянно хочу сорвать карнавальный наряд!       Имея в запасе от силы час, я провожу его наедине с книгой. Книга — моя колыбель беззаботности, моя отрада и последний оплот; бережно мною выстроенный форт, что стягивает трещащую по швам маску.       Кажется, ещё капелька…       Собираюсь на работу и с неохотой выбираю наряд. Сначала я и правда старалась. Рыжий, зеленый, голубой — яркие цвета, как глоток свежего воздуха посреди едкого, зловонного смрада, дарили мне восторг, и я на какое-то время даже забывала о проблемах, следующих за мной по пятам. Однако с течением дней, погружаясь всё глубже в отчаяние, я всё чаще обращалась к удушающему черному цвету. Я больше не находила радости ни в причудливых серьгах, ни в забавных прическах — со временем не осталось ничего.       Оставаясь наедине с собой в тихом кабинете, я непременно всматривалась в зеркало — небольшой прямоугольный островок, подпираемый шахматными досками. Я испытывала волнение пред остатком этого жалкого дня. Проводя руками по расписной маске, хватая себя за плечи в попытке успокоиться, я выдавливала кривую улыбку, словно опечаленный клоун, готовящийся к скорому выходу на сцену. Каждый раз, когда я думала, что хуже уже точно не будет, наступал очередной четверг и мне хотелось выть, сдирая волосок за волоском с темно-русой головы. Я мечтала спрятаться от всего мира, закрыться на семь замков и не слышать противного тиканья часов, отмеряющего моё вынужденное опоздание; просто не отвечать на бесчисленные вопросы и не выставлять себя на всеобщее обозрение изо дня в день.       В отражении виднелись потухшие серо-голубые глаза, под которые закралась глубокая синева. Всё естество, что смотрело на меня из зеркала, источало усталость. Девушка чувствовала себя несчастной, не на своем месте, заблудшей душой, попутанной бесом. И тяжелее всего, выходя из тени и зная, что каждое твоё движение и слово не останется незамеченным, было осознавать, что в отражении всё это время скрывалась я.       Возможность выбора дарила надежду. Может, всё это время она была хлипкой и эфемерной, но я не сомневалась в том, что она была. Сейчас, загнанная в угол, я отсчитывала дни до конца этого мучительного полугода. День за днём я нацепляла на себя маску и шла туда, где находиться совсем не хотелось. Рыдая, захлебываясь слезами, хватала салфетку и стирала разводы вместе с узорами, олицетворявшими мою жизнь.       К вечеру, едва влача ноги, я добиралась до дома и наконец срывала показную личину, после чего забывалась в глубоком, отрешенном сне.       По прошествии этих месяцев я готовилась восстать, но, сама того не заметив, угодила лишь в очередную ловушку.