Рома

Рома опять опаздывал на занятие. Надо же, всего третий день в колледже, а уже успел накосячить. Он пока не понял, насколько здесь строго относятся ко всякого рода пропускам и прогулам, так что для начала решил побыть примерным студентом, а потом, когда чуть разберется в ситуации, уже делать, что в голову взбредет. Но вот сегодняшним утром он, как назло, опоздал на автобус, и сейчас, пока бежал по коридору, успел проклясть уже и трафик, и автобусы, и водителей, ими управляющий, и медлительных пешеходов, и шумные улицы, и даже весь Париж в целом. Он ехал сюда жить и учиться в свое удовольствие, а не для того, чтобы нервничать по мелочам. Еще одной проблемой было то, что он не успел пока как следует выучить расположение аудиторий. И хотя он точно знал, в какую ему надо – это не особо помогало, потому что он знал лишь нужный этаж, но никак не точное местоположение. Так что он бежал (почти летел), бегло разглядывая на ходу номера мелькающих кабинетов, но никак не находил нужного. Очередная дверь содержала на себе не номер, а табличку с какой-то фамилией: Рома уже знал, что здесь находится секретариат, а потому хотел пробежать мимо него дальше, вот только это, к сожалению, не осуществилось. Стоило ему поравняться с дубовой дверью, как она неожиданно распахнулась, да так резко и сильно, что Рома даже не успел отскочить вовремя, и почувствовал сильный и болезненный удар в плечо, тут же заставивший его отшатнуться. Полный возмущения, он уже открыл было рот, чтобы высказать все, что думает, он поднял взгляд на вышедшего из кабинета человека. Но вопреки ожиданиям это оказалась не сотрудница секретариата, а высокий, выглядящий чуть растерянно молодой человек. Он сразу понял, что задел ни в чем не повинного студента, и тут же поспешил извиниться: – Pardon, – проговорил парень чуть рассеянно, глядя на потиравшего плечо Рому и выглядя в самом деле виновато. – Смотреть надо, куда двери открываешь! – ответил Рома, злобно сверкнув глазами: пострадавшее плечо немного ныло, и на нем теперь наверняка появится синяк. – Excusez-moi, je ne vous comprends pas. Ну конечно же он не понимал, на то и был расчёт. Рома поправил на плече сумку, и не сказав больше ничего в ответ, направился дальше по коридору: из-за этой мелкой стычки он теперь опаздывал еще сильнее, и был почти уверен в том, что неприятностей точно не удастся избежать. В голове коротко мелькнула мысль о том, что неуклюжий незнакомец, на самом деле, довольно симпатичный (такое он отмечал неосознанно, почти интуитивно, против собственной воли), но уже через пять минут и думать о нем забыл. А вот парень так и простоял еще пару минут, ошеломленно моргая, и глядя в спину удалившемуся по коридору Роме: он вообще не понял, что это такое было. *** Новый учебный год начался очень активно и сразу же захватил Рому в круговорот событий. Несмотря на то, что все вокруг здесь было новым, он как-то быстро привык и влился в новый ритм, незамедлительно начав получать от происходящего удовольствие. Конечно теперь, при наличии ежедневных пар и регулярных заданий приходилось делать много всего, в честности – рисовать (столько, сколько он в жизни никогда не рисовал), но все же плюсы перекрывали эти небольшие минусы. Он подружился со своими одногруппниками, всеми поголовно французами, и хотя они казались Роме слегка высокомерными и порой немного странными, все же общение с ними получалось довольно-таки приятным. Но как это всегда бывает, по-настоящему интересного человека, и даже, кажется, нового друга, она нашел не на своем, а на соседнем факультете. Его новая знакомая Жаклин училась на отделении дизайна, и куда бы она не приходила, мгновенно привлекала к себе всеобщее внимание. Есть такое замечательное английское словечко – «экстра», что на русский можно условно и не очень точно перевести как «слишком». Так вот, Жаклин была «экстра» во всем, начиная от одежды с прической, заканчивая манерой разговаривать и размахивать руками. В ней все было слишком: если стрелки, так непременно до самого виска, если браслеты, так по двадцать штук на каждом запястье. Она и говорила так же: словно погружалась в одну какую-то эмоцию с головой, и выныривала тогда только, когда окуналась в другую. Но несмотря на всю ее экстравагантность, она подкупила Рому своей какой-то удивительной… честностью, что ли. Она, в отличие от большинства французов, не казалась фальшивой. А потому начав с ней общение и убедившись, что у этой мадам и вправду все то, что на уме, то и на языке, он быстро с ней сблизился и был этому очень даже рад. Жаклин, урожденная Парижанка, знала кучу народу, у нее была своя компания безумных друзей и замечательная привычка проводить свободное время самыми необычными способами. Рома пока в ее авантюрах не участвовал, но понимал, что рано или поздно сдастся, потому что Жаклин едва ли не каждый вечер зазывала его куда-то, и никакие объяснения про учебные проекты и задания ее совсем не убеждали. Однажды, во время большого перерыва они сидели вместе в столовой и обсуждали планы на выходные. Жаклин незамедлительно решила воспользоваться возможностью и завела шарманку: – Знаешь, у меня тут один знакомый устраивает художественную выставку… – Ты опять за свое… – страдальчески протянул Рома, хватаясь за свой сэндвич как за спасательный круг и изо всех сил демонстрируя, что он очень занят. – Ну пойдем, ну пожалуйста! – Выставки – это ж скукотища какая! – продолжал сопротивляться он. – Все зависит от компании, с которой ты туда идешь, – философски возразила Жаклин. – Нас будет всего четверо: мы с тобой и еще две мои подруги. Обещаю, что все будет максимально культурно. – Я не понимаю, ты меня сейчас убеждаешь или отговариваешь? – рассмеялся Рома, а Жаклин толкнула его в локоть. – Пойдем, ну правда! Уверена, тебе понравится. Там будет смешанная выставка скульптур и картин: авторы пока еще не особо известные, но подают большие надежды. Может, мы одними из первых сможем увидеть работы какого-нибудь будущего Пикассо? Такое просто нельзя пропустить, ты же понимаешь. – Ладно, – смирился с неизбежным Рома, – но если там будет какая-то безвкусная нудятина, не удивляйся, если я внезапно вспомню, что забыл выключить дома утюг. – Идет! – радостно согласилась Жаклин, мысленно сделав себе пометку о том, чтобы не выпускать своего друга из виду и не дать ему сбежать. В тот вечер Рома оделся особенно продуманно и даже решил воспользоваться косметикой: как-никак, он будет общаться с людьми искусства, а значит, нужно быть во всеоружии и производить приятное впечатление. С друзьями они договорились встретиться непосредственно возле входа, так что он сел на метро и отправился к нужной станции. Добравшись до места через вереницу запутанных улочек– слава навигаторам – он еще издалека увидел Жаклин, как всегда бурно жестикулировавшую и одетую, разумеется, в самые яркие цвета, которые только можно вообразить. Рома подошел, быстро обменявшись приветствиями с новыми знакомыми, и все дружно отправились внутрь. Вообще, Рома с Жаклин конечно явно выделялись из толпы, и даже на фоне своих друзей – они были самыми яркими. Так уж случилось, что общительная Жаклин, не успев войти в зал и оглядеться тут же встретила еще нескольких своих друзей, и тут же направилась к ним целоваться и обмениваться новостями. Рома попытался завести разговор с новыми знакомыми, но они эту идею почему-то не очень поддержали, отвечая на все его слова лишь короткими фразами, и скоро Рома махнул на них рукой. Оставив их и мысленно подосадовав на разговорчивую Жаклин, которая в этот момент как раз обнималась с каким-то парнем и активно с ним флиртовала, он решил пройтись по галерее самостоятельно. В конце концов, не совсем же зря пришел, хоть посмотрит на это современное Парижское искусство. Но в голове у него, на самом деле, уже зрел план того, как он направится домой, выпьет чего-нибудь, а потом ляжет спать, и никогда в жизни больше не поверит Жаклин и ее заверениям. Он прошелся по первому залу, с интересом рассматривая картины. Идея большинства из них осталась для Ромы неразгаданным шифром, как, впрочем, и само воплощение. Несколько картин заставили его остановиться, посмотреть на них под разными углами, но на этом все. Перейдя во второй зал, он увидел, что здесь были выставлены скульптуры – он и забыл, что выставка состояла не только из картин. Заинтригованный, он решил осмотреть их повнимательней, и медленно направился вдоль образцов. Скульптуры тут были разнообразнейшие: большие и маленькие, сделанные из разных материалов, а некоторые, очевидно, одновременно из нескольких. Большинство поражали вычурностью форм или необычных деталей, но впечатление производили: Рома поймал себя на том, что рассматривает их с интересом. Возле одной из фигур, внезапно зацепившей его внимание, он остановился, чтобы поподробнее ее изучить. Она была, на фоне остальных, достаточно обычной: всего лишь бюст, сделанный, судя по всему, из глины. Это была мужская голова с очень талантливо вылепленными глазами и волосами, а на губах скульптуры был изображен кусок не то ткани, не то скотча. Он глянул на название: скульптура называлась «Вынужденное молчание». «Идея, конечно, выражена банально», – думал про себя Рома, – «но что-то есть в этой скульптуре… эдакое. Чем-то она цепляла. Не то прекрасно переданным поворотом головы, не то грустным взглядом раскосых глаз… Интересно, почему такой разрез? Может, скульптор азиат? Словом, эта работа заставила его что-то почувствовать, как-то отозвалась в душе». Он так глубоко погрузился в раздумья, что даже неожиданный вопрос, прозвучавший откуда-то со спины, не сразу выдернул его из мыслей: – Что думаете по поводу этой работы? Вопрос прозвучал на французском и Рома ответил, не сразу отведя взгляд от скульптуры: – Довольно интересная. Хотя исполнение страдает – слишком уж все обыденно. А затем он обернулся и встретился взглядом с человеком, которого уже видел однажды. Перед ним стоял тот самый парень, который чуть не заехал ему дверью по лицу в самом начале учебного года. Он стоял и улыбался так, будто тоже узнал Рому, но не спешил ему об этом говорить. Рома теперь имел возможность повнимательнее его рассмотреть: парень был высоким и казался чуть старше. На голове его царил художественный беспорядок спутанных каштановых волос, а глаза – карие и очень выразительные – смотрели прямо и открыто. – Оо, я Вас помню! – заговорил Рома, – мы однажды случайно столкнулись в колледже искусств. Вы чуть не убили меня дверью. – Прошу прощения за тот случай, – улыбнулся парень, хотя в глазах его не было и искры раскаяния. – Я тогда просто очень торопился. Кстати, меня зовут Пьер. Он протянул руку. – Роман, – представился Рома, несколько удивленный и слегка заинтригованный. – Так что же не так со скульптурой? – притворно посерьезнев, сказал Пьер, поворачиваясь к работе и глядя на нее оценивающе. – Чем же она плоха? – Да ничем, просто мне кажется, автор мог бы как-нибудь пооригинальнее выразить идею молчания. Да и вообще, я бы сказал, в этой скульптуре нет ничего особенного. – Как жаль, что когда я лепил ее, у меня под рукой не оказалось советчика вроде Вас. Наверняка тогда бы точно нашлось что-то более оригинальное! Рома почти никогда не смущался, но в этот момент почувствовал, что едва ли не впервые в жизни близок к тому, чтобы покраснеть. Он и знать не знал, что критикует работу прямо в лицо ее автора. Он, конечно, не сказал ничего обидного, но если б знал, с кем разговаривает, то не сказал бы, пожалуй, даже этого. Впрочем, Пьер не выглядел рассерженным. Он приподнял одну бровь и наблюдал за растерянностью Ромы с едва уловимой усмешкой. – Ты это Вы – автор всех выставленных здесь скульптур? Конечно, выставка это была небольшая, но все-таки подобное впечатляло. Пьер лишь махнул рукой: – Да нет, конечно, тут собрано много работ разных художников и скульпторов. У меня есть еще парочка, но такому строгому критику я их, наверное, не покажу. Рома усмехнулся. А потом понял, что ему слишком любопытно и продолжил расспрашивать: – А у этого бюста есть какой-то референс? Или человек полностью придуманный? – Второе, – прикрыл глаза Пьер в ответ. Рома обратил внимание, что когда он так делает, то выглядит даже мило. – Но я обычно люблю, конечно, использовать моделей. Работы в таком случае получаются более настоящими. – Значит, Вы предпочитаете натурщиков? Рома хитро глянул на собеседника, сгорая от желания узнать, как же он отреагирует. Вопрос был нарочито двусмысленным, и в зависимости от ответа, можно будет многое сказать об этом новом знакомом. – Да, – просто ответил Пьер, и посмотрев Роме прямо в глаза, с совершенно невозмутимым лицом добавил: – Я бы с удовольствием вылепил скульптуру с такого натурщика, как Вы. – Ээ…что? Рома даже подумал, что его французский дал сбой и он что-то неправильно понял. А парень тем временем все так же невозмутимо продолжал: – Ну да. Найти парня-модель для работы совсем не так просто, как кажется, а учитывая, что в работе я требовательный и строгий, от меня все быстро сбегают. Все еще не понимая, на каком из уровней сейчас ведется диалог – прямом, или тут все же имеется подтекст – Рома промолчал, всего лишь вопросительно вздернув брови, словно прося пояснения. – Вы никогда никому не позировали? – осведомился Пьер вежливо, на что Рома отрицательно качнул головой. – Ну тогда вам сложно будет понять, насколько это на самом деле сложно. Просидеть несколько часов подряд почти не шевелясь, причем как правило в какой-нибудь неудобной позе… Мало кому это нравится. Кажется, он действительно все это время говорил о скульптуре. Ну надо же. Неужели показалось? И тут внезапно за спиной зазвучал знакомый голос – это была Жаклин. Она как обычно громко обращалась к кому-то, и Рома даже не сразу понял, что адресатом был как-раз Пьер: – Поздравляю с выставкой! Все выглядит просто восхитительно! Она бесцеремонно подошла, и, как со старым знакомым, расцеловалась с Пьером в обе щеки. – Спасибо, – ответил тот, вежливо улыбаясь, – мне очень приятна Ваша похвала. Но прошу меня извинить, мне нужно уйти. Он вновь взглянул на Рому каким-то особенным взглядом, так, будто оценил его с головы до ног, при этом, удивительно, будто не отрываясь от его глаз: – Если Вас все же заинтересовало мое предложение, вот моя визитка, – он протянул Роме карточку, и тот взял ее почти на автомате. – Свяжитесь со мной. И, дежурно улыбнувшись Жаклин и двум топчущимся рядом с ней подругам, он быстро смешался с толпой. – Это какое еще предложение? – тут же требовательно поинтересовалась Жаклин, а Рома, все еще не до конца пришедший в себя, ответил: – Потом расскажу. Остаток выставки он почти не запомнил. Все прокручивал в голове этот необычайный диалог с кареглазым скульптором, пытаясь проанализировать, что это вообще было. На следующий день, когда он рассказывал Жаклин о произошедшем, она с каждым его словом неверяще вздергивала брови все выше и выше. – Короче, он позвал меня попозировать, – закончил свой рассказ Рома, – но мне кажется, что он со мной флиртовал, и предложение это какое-то двусмысленное. – Ой, ерунда, – отмахнулась Жаклин. – Он друг моего знакомого, собственно, поэтому я про выставку-то и узнала. И из того, что я слышала, он – самый натуральный натурал, которого только можно себе представить. – Натуралов не существует, – с улыбкой повторил Рома свою любимую фразу. – Может, в твоем мире и нет. Но во всех других – да. Тебе сложно в это поверить, но не все на свете хотят пацанов. – Я тоже не хочу, – фыркнул Рома. – Но беда в том, что они меня все же привлекают. Ну да не о том речь! Точно тебе говорю: я уловил от него какие-то вайбы! – Ты просто видишь то, что хочешь видеть, – упрямо возразила Жаклин. – если интересно, я могу даже специально у своего знакомого спросить. Удостовериться, так сказать. – А давай, – согласился Рома с энтузиазмом, – мне уж больно любопытно, что он за фрукт. И Жаклин действительно поговорила со своим знакомым, на что получила ответ, что Пьер про свою личную жизнь не распространяется, но, насколько ему известно, парень «is straighter than a ruler». Рому это, если честно, привело в некоторое замешательство. Он пока так и не решился написать своему загадочному новому знакомому, потому что не очень представлял себе, как. Что, просто написать «Ты случайно меня не помнишь, ты меня еще попозировать приглашал?» В итоге, он решил просто написать и поздороваться, а там уже посмотреть, что из этого выйдет. Удивительно, но Пьер его сразу узнал. После обмена любезностями, он тут же поинтересовался впечатлениями о выставке, спросил что-то про университет, и разговор полился сам собой. Проболтав чуть ли не два часа, Рома понял, что каким-то образом разговор до позирования даже не дошел, и он решил оставить это до поры до времени. Но прошло совсем немного времени, и они продолжили общение. Примерно через неделю эта тема все-таки была поднята, и Пьер ненавязчиво поинтересовался, не заинтересовался ли Рома его предложением. Честно сказать, Рома еще как заинтересовался. Конечно, позирование как таковое его мало привлекало: это и вправду должно быть довольно тяжело. Но вот перспектива провести время с Пьером наедине какое-то время его весьма интриговала, потому что тогда, думал Рома, будут сразу понятны и ясны все его мотивы, и настолько натурален Пьер тоже можно будет сказать наверняка. Поэтому он написал что-то из разряда того, что это для него был бы очень интересный опыт и бла-бла-бла. Пьер отреагировал искренней радостью – даже какой-то подозрительно бурной – и они стали обсуждать вопрос того, как это можно организовать. В итоге было решено, что Рома придет к нему в ближайший четверг в студию. Они договорились на вечер, потому что днем у Ромы были пары, а у Пьера – работа. Так что время суток тоже располагало к тому, чтобы Рома смог ненавязчиво узнать то, что его интересует. Придя в назначенное время по указанному адресу, Рома немного поблуждал по запутанной веренице лестниц внутри старинного здания, и наконец, нашел ту самую деревянную дверь, про которую ему объяснял Пьер. Он деликатно постучал, и по ту сторону раздалось приглушенное «войдите» на французском. Шагнув в студию, Рома с интересом огляделся по сторонам. Она выглядела несколько скудно: вокруг – голые каменные стены, по всем углам расставлены какие-то макеты, инструменты и вещи непонятного предназначения: вазы, тарелки, шарнирные куклы – зачем это вообще нужно? Коротко пробежавшись взглядом по этой непривычной меблировке, Рома перевел взгляд на большой стол, за которым восседал сам хозяин студии. Пьер выглядел расслабленным: он лениво откинулся на спинку стула, внимательно рассматривая вошедшего Рому, так, как обычно рассматривают нового человека, примкнувшего к компании: заинтересованно и будто бы слегка настороженно. – Привет! – поздоровался Рома, подходя ближе. Пьер встал из-за стола, и подойдя к нему, наклонился, чтобы аккуратно прикоснуться своей щекой сначала к одной, потом к другой Роминой щеке в ставшим уже привычном французском приветствии. Рома сразу отметил, что от скульптора очень приятно пахнет, и он мысленно поставил ему за это плюс пять к карме. Все-таки запах человека очень многое решает. – Спасибо, что пришел, – сказал Пьер, на секунду заглянув Роме в глаза, и последний отметил, какие у француза красивые глаза: насыщенно-карие, большие, только уголочки смотрят чуть-чуть вниз. – Давай, наверное, сразу приступим. Пьер расчистил середину комнаты и поставил туда табуретку: Рома заранее представил, как неудобно на ней ему будет ближайшие пару часов. – Хорошо, как мне сесть? – Эмм… – протянул Пьер, и его красивые глаза на секунду смущенно забегали. – Что? – не понял Рома. – Знаешь, я хочу сделать бюст не в полный рост, а по пояс, – начал Пьер, по-прежнему звучавший немного смущенно. – Так? – вздернул брови Рома, все еще не понимая, к чему он клонит. – И поскольку мне нужно будет вылепить твой торс… – Так ты хочешь, чтоб я разделся? – Рома сказал это, стараясь звучать серьезно, в то время как внутренне ему очень хотелось расхохотаться. Если это подкат – то пока самый гениальный, с которым он сталкивался за всю свою жизнь. – Только по пояс! – вскинул руки Пьер, а голос его звучал немного оправдывающимся. – Я знаю, мы это не обговаривали, но… – Да все нормально, – Рома не удержался-таки от усмешки, – я не против, я своего тела не стесняюсь. И затем тут же принялся расстегивать свою рубашку. Пьер, всполошившись, развернулся на пятках, и пошел к столу, собирать материалы. А Рома, не испытывавший особенного смущения, бросил рубашку на ближайшее кресло и уселся на стул. Он с интересом наблюдал, как Пьер устраивает свое рабочее место, как разворачивает стол, как настраивает свет. Когда парень, наконец, вновь повернулся к Роме, взгляд его был сосредоточенным. – Повернись корпусом туда, – сказал Пьер, махнув рукой на стену, – а лицом ко мне. Сидеть будет не очень удобно, но я разрешу тебе периодически отдыхать. – Вот спасибо, – хмыкнул Рома, но инструкции выполнил незамедлительно. – Подожди, немножко не так, – сказал Пьер, приближаясь. Подойдя к Роме в плотную, он взял и бесцеремонно схватил его за локоть, заставляя тем самым немного отвести руку в сторону и опереться ей на основание стула. – А вторую руку сюда, – сказал Пьер, сам же сосредоточенно перекладывая правую руку Ромы на бедро. – Вот так. Теперь идеально. Он коротко окинул взглядом обнаженный торс, но Рома не успел понять, что за эмоции прятались в этих карих глазах. А скульптор тем временем вернулся к себе за стол, и, кажется, принялся за работу. То, насколько неудобную (хоть и красивую) позу выбрал для него Пьер, Рома ощутил уже буквально через пять минут неподвижного сидения. Руки, находящиеся в непривычном положении, тут же устали, скрученное тело начало поднывать, а шея, требованиями скульптора вытянутая прямо, с чуть склоненной набок головой, начала даже побаливать. Никакого удовольствия от процесса позирования Рома даже близко не получал, а творец, в свою очередь, ничем не облегчал его страдания, слишком сосредоточенный на работе. Хоть бы пару слов ему сказал в качестве поддержки и одобрения! Когда сеанс позирования закончился, Рома выдохнул с нескрываемым облегчением. Уходя, он жалел о том только, что в процессе работы скульптор был совсем не разговорчив, и ему приходилось по-прежнему теряться в догадках относительно того, кто же Пьер, на самом деле, такой. Спустя несколько дней он снова пришел в мастерскую и вновь уселся в жуткую неудобную позу. На этот раз, правда, они все же немного поговорили – Пьер рассказал ему, почему увлекся скульптурой, кто является его главным вдохновителем и так далее. Все было максимально невинно и целомудренно, и если бы не жгучие, тягучие взгляды, которые оставлял на нем Пьер, когда Рома одевался, подозрения в заинтересованности у последнего могли бы и вовсе сойти на нет. Но то, как с каждым новым сеансом Пьер смотрел на него, давали Роме понять, что все же он был изначально скорее прав, чем нет. Изучающий взгляд Пьера скользил по Роме как-то чересчур внимательно, и иногда он чувствовал себя под этим сканирующим взором даже еще более голым, чем был на самом деле. В один из дней Пьер, очевидно, совсем перестал себя контролировать. Хоть и работая, он так сильно поедал глазами изящное тело перед собой, что его мысли, кажется, можно было буквально прочитать на лице. Но хорошо, что на самом деле Рома не мог, потому что если б сумел… Офигел бы даже он. «Какие острые ключицы» – перекатывал в сознании Пьер сладкую мысль, засматриваясь на данную часть тела не столько даже с рабочей, сколько с эстетической точки зрения. «Интересно, если дотронуться до них… какие они на ощупь? А если губами..? Нет, хватит, надо сосредоточиться». Он продолжал свое занятие, но проблема заключалась в том, что для этого ему все равно приходилось продолжать смотреть на Рому, отчего мысли бессознательно и неконтролируемо расползались в разные стороны. У него очень красивая линия губ. Немного необычная. Когда он улыбается, уголки поднимаются не вверх, как бывает у других людей, а чуть опускаются вниз, делая его выражение лица слегка ироничным. Передать такое довольно сложно, потому что это нечто неуловимое. Надо бы заставить его улыбнуться… – Неплохая фигура, – констатировал Пьер, и уголки губ Ромы ожидаемо изогнулись, на что скульптор буквально впился взглядом в его улыбку – изучая, запоминая, мысленно фотографируя. – У тебя тоже ничего, – хмыкнул тот в ответ, на что Пьер не удержался и отвел взгляд, стараясь не выдать своего смущения. Уши маленькие и аккуратные, их будет легко слепить. Изящное колечко в левом невольно привлекает к себе внимание. Интересно, он знает, насколько сильно хочется протянуть к украшению руку и попробовать сжать мочку уха… причем пальцами или зубами – это еще вопрос… Он сидит в пол оборота, отчего четко прорисовывается тонкая шея с темной линией роста волос сзади. Хочется проследить ее пальцем и понаблюдать за реакцией. Интересно, если сделать так, он бы вздрогнул? Это вряд ли, конечно. Но ему, наверное, было бы приятно? Черт, какое это имеет отношение к скульптуре!? Тело пока вылеплено лишь в самых общих чертах, но с ним не будет сложностей. Рома – буквально как с картинки, и он выглядит как любая другая модель, которая приходила сюда позировать: худой до болезненности, каждая косточка выступает и просматривается невооруженным глазом. Необычны разве что проколы в груди… Но и это слепить также нетрудно. Еще взгляд цепляется за татуировку на спине, но она на макете отражена не будет, так что какой смысл сейчас залипать на ней и думать о том, как перекатываются его мышцы плеч, отчего и татушка невольно ходит ходуном туда-сюда? Правильно, никакого. Самое интересное, что предстоит создать, это, конечно, его руки. Не крупные, но изящные и отчего-то сразу понятно, что крепкие – в этом не может быть никаких сомнений. А еще на них соблазнительно выделяются дорожки вен, нужно будет тщательно вылепить каждую, абсолютно каждую… Кажется, изначально работа задумывалась не такой сложной, но в то же время она оказалась в тысячу раз интереснее. – А всем скульпторам надо так подолгу пялиться на свою модель? – как бы между прочим поинтересовался Рома, наблюдавший за Пьером уже добрых пять минут. Вопрос не звучал как претензия, но он совершенно явно звучал с некоторой насмешкой. – Конечно. И ты, как художник, должен бы меня понять, как никто, между прочим. Рома в ответ промолчал. Он на своей памяти ни разу не рассматривал кого-либо или что-либо так долго, даже если рисовал это. Ну хорошо, работа — значит работа, он сделает вид, что поверил. Пьер после этого надолго замолчал, действительно погрузившись в творчество с головой. А спустя примерно двадцать минут молчания, наконец, проговорил охрипшим голосом: – Подойди, посмотри, что получается. Обрадованный, Рома даже не накинув рубашку буквально подбежал к скульптуре, которая возникала под руками талантливого мастера… и обомлел. Он угадывался в этом куске еще не оформленной до конца глины мгновенно. Пьер ухитрился поймать что-то совершенно неуловимое в повороте головы и развороте плеч. Но больше всего Рому удивило лицо: уже сейчас довольно четко продуманное и прочерченное, оно походило на натурщика так сильно, что мурашки невольно ползли по коже. А легкая улыбка на застывших только что вылепленных губах заставила Рому взглянуть на скульптора с нескрываемым восхищением. – Просто вау, – только и смог сказать он, продолжая в мельчайших деталях изучать сотворенный на его глазах шедевр. – Даже не верится. – Надо же, – хмыкнул Пьер, вставая, и не глядя на Рому, направился мыть руки. – А мне казалось, что ты считаешь меня посредственным творцом. – Мне и так стыдно за тот случай, прекращай, – наполовину всерьез, наполовину подыгрывая, откликнулся Рома. – Даже удивительно, что ты после этого вообще стал со мной разговаривать, да еще и пригласил к себе в качестве натурщика. Рома повернулся и совершенно неожиданно чуть не врезался в Пьера – тот подошел обратно тихо, и встал так близко, что Рома, будь он чуть более неловким, мог бы от неожиданности и снести свежеиспеченный шедевр каким-нибудь неловким движением руки. Пьер смотрел ему прямо в глаза – смело, не отрываясь, будто пытаясь этим что-то сказать. Какой красивый цвет… Это какой – голубой или зеленый? Рома тоже вглядывался в глаза напротив: выразительные, насыщенно-карие, с чуть опущенными вниз уголками, его такие всегда особенно сильно привлекали. – Мне очень хотелось с тобой пообщаться, – вдруг негромко заявил Пьер, и, придвинувшись еще на сантиметр поближе, продолжая смотреть на своего натурщика неотрывно, добавил. – Мне нравится лепить красивых людей. И прежде, чем Рома успел что-то ответить или как-то отреагировать… *** – ОН МЕНЯ ПОЦЕЛОВАЛ!!! Это сообщение спустя примерно пару часов получила Жаклин – и, недолго думая, конечно же, сразу набрала друга. – Ты серьезно? – Серьезней не бывает. Голос Ромы в трубке звучал счастливо, почти ликующе. Он рассмеялся, и Жаклин невольно отзеркалила его смех. – Он сделал это сам, САМ, понимаешь? Кажется, Рома пытался доказать правдивость произошедшего не столько подруге, сколько самому себе. Ведь он и впрямь за последние дни начал сомневаться в исправности своего гей-радара. К тому же, Пьер его совершенно очевидно привлекал, и получив сегодня вот такое чудесное доказательство взаимности, кажется, немного потерял голову. – Ну… и как это было? Как было? Потрясающе. Другого слова Роме даже в голову не приходило. Это было как в кино: сразу страстно, напористо и крышесносяще. Пьер не церемонился, не пытался быть ласковым или деликатным, он словно знал, что ему ответят и ответят с удовольствием. Он так по-хозяйски прижал Рому к себе за затылок, на давая разорвать поцелуй, пока сам не захотел, что у того искренне начали коротить все системные датчики. Когда же поцелуй стал совсем интенсивным и Рома уже подумал было, что им одним дело не закончится – потому что в ход уже пошли и руки, и грудь, которая начала прижиматься ближе и теснее – Пьер вдруг прервался, а потом, как-то не очень логично и почти неуклюже они распрощались и разошлись. Но несмотря на это, Рома был в совершенном восторге от случившегося. Впрочем, признаться в этом себе, а уж тем более Жаклин, он был совсем не готов. А потому ответил сдержанно: – Нормально было. Он неплохо целуется. *** Прошла еще неделя. Их почти ежевечерние творческие встречи теперь неизменно заканчивались поцелуями: Пьер, только закончив работать, бесцеремонно подходил к сидящему на стуле полуголому Роме и целовал его абсолютно беспардонно, встав между разведенных колен и упираясь в него всем, чем только можно было упираться. Правда, ни до чего большего у них ни разу не доходило: по какой-то причине Пьер был очень осторожен, и едва Рома касался его как-нибудь слишком откровенно, тут же прерывал поцелуи и спешил попрощаться. Они сходили даже как-то раз поужинать: Пьер пригласил его в какой-то одному ему известный ресторанчик, совсем крохотный, спрятавшийся в неведомом закоулке и имевший внутри дай бог если пять столиков. Зато кормили там так, что Рома всерьез задумался о том, а пробовал ли он вообще до этого настоящую французскую кухню, или то были лишь наглые заменители и подделки. Наконец, в один прекрасный день, скульптура, по словам Пьера, была завершена. С небольшим трепетом в груди, прижимая к себе рубашку, будто она могла его как-то подготовить к зрелищу, Рома направился к работе. И так и застыл, не в силах сказать ни слова. Хоть он и видел, как постепенно кусок глины превращается в человека, все же до конца осознать это было гораздо труднее. А особенно сложно было смотреть… На себя. Потому что это был он, Рома, это сказал бы любой, кто его хоть чуть-чуть знает. Самый что ни на есть настоящий. Самый точно переданный – лучше, чем на любой, даже самой четкой цветной фотографии. Искусственный Рома сидел в пол оборота, совсем чуть-чуть опустив плечо и изогнув губы в своей форменной ухмылке. Руки – абсолютная копия настоящих – небрежно лежали одна на другой. Рома невольно засмотрелся на пирсинг: ему показалось, что он был вылеплен даже лучше, чем это было в реальности, и на скульптуре это сто процентов смотрелось круче, чем на нем. Он пытался подыскать подходящие слова, но слов не было. Пьер осторожно наблюдал за реакцией со стороны и молчал. И Рома молчал тоже. А потом просто подошел и поцеловал Пьера сам – не было никакого другого способа сказать ему о том, насколько потрясающе было то, что Рома видел перед собой. Поцелуй поначалу был очень нежным и трепетным, но уже через пять минут стал более привычным, сбивчивым и настойчивым. И Рома, не веря своим ушам, наконец-то услышал возле своего уха шелест долгожданных слов: – Поедешь сегодня ко мне? Свое само собой разумеющееся «да» он проговорил неразборчиво, потому что тут же снова потянулся губами к красивым губам Пьера, говорящим такие правильные вещи. Наплевав на дороговизну, они вызвали такси, и продолжили там совершенно беззастенчиво целоваться: Рома не мог не думать о том, какое же все-таки счастье, что он сейчас находится во Франции. Водителю, кстати, было абсолютно наплевать, и он домчал их до квартиры Пьера за считаные 15 минут. Когда они оказались в небольшой комнате, Рома даже не удосужился посмотреть на окружающую обстановку, что было ему максимально не свойственно. Он был слишком сосредоточен на Пьере, на его настойчивых губах и наглых руках, которые, как ему показалось, ухитрились облапать его с ног до головы за этот короткий промежуток времени. Ему было наплевать, насколько правильным или разумным было это решение. Он знал только одно: к Пьеру его тянет невероятно, и это все, что имеет значение. Пьер периодически что-то шептал ему на ухо, но кажется, способность понимать французский у Ромы сейчас резко снизилась, и он фокусировался в большей степени на мурлыкающих интонациях и рычащих согласных, чем на смысле, который, в общем, легко было понять из контекста. Рубашка Пьера первой полетела вниз, а когда Рома единым движением избавился от своей, то услышал негромкое и полное искреннего восхищения: – Какой ты красивый… Губы Пьера уже успели вновь опуститься ему на шею, как вдруг Рома понял: что-то не так. Но понял он не сразу – сигнал в мозг дошел словно бы замедленно, с опозданием и большой неохотой. И в чем же именно был тот диссонанс, до Ромы дошло лишь спустя минуту. Он медленно отстранился от Пьера, оставляя того на расстоянии вытянутой руки, и попытался сфокусировать на нем свой чуть поплывший взгляд. – Что ты сказал? Рома спросил это на чистом русском, и то, как испуганно дрогнули брови Пьера, доказало ему, что он-таки не ослышался. – Ты же меня понял, да? Это был не столько вопрос, сколько утверждение, потому что правду Рома прочитал на его лице без всяких лишних слов. Пьер тяжело дышал, ему тоже явно было сложно сосредоточиться. Кажется, он даже не вполне осознал свой промах. – Да, – чуть помолчав отозвался он низким, чуть охрипшим голосом, без намека и на малейший акцент. – Я говорю по-русски. Потому что… я сам наполовину русский. В голове Ромы зашумело, будто он залпом осушил стакан водки. Происходящее казалось каким-то бредом. – И ты, за все время нашего общения не посчитал нужным сообщить мне об этом? – выгнул он бровь, отступая от несостоявшегося любовника еще на шаг. – Да про это как-то речи не заходило… Пьер выглядел виноватым и растерянным. А вся ситуация – глупой до безобразия, и, пожалуй, даже смешной, вот только смеяться совсем не хотелось. – Ты с самого первого момента нашей встречи знал, что я русский, – сказал Рома спокойно, но в голосе его зазвенели недобрые нотки. – Еще тогда, когда долбанул меня дверью: я же ответил тебе тогда на русском! Ты знал с первого мгновения! И ты не посчитал нужным сказать, что понимаешь меня? Что говоришь со мной на одном языке? Что мы одной национальности? Это такая ложь, Пьер! Ты обманывал меня! – Это получилось не специально… – Я терпеть не могу, когда меня обманывают. Доброй ночи. Последнюю фразу Рома снова сказал на французском – специально – и накинув на себя рубашку, даже не застегнув ее, вылетел за дверь. Он ожидал какого угодно окончания вечера, но только не такого. *** После произошедших событий прошла неделя, но Рома все еще не до конца верил, что это все случилось на самом деле. Все казалось глупым, ненастоящим, каким-то подстроенным. У него просто в голове не укладывалось, зачем было молчать о таком незначительном, как ни посмотри, факте о себе. И тем не менее ложь незначительной ему не казалась совсем. И он злился. В том числе немного на себя самого, потому что перестать думать о Пьере тоже не получалось. Скульптор, к слову, попытался пару раз написать Роме, причем показательно на русском, но его это скорее еще больше разозлило. И в ответ Пьер получал только многозначительное молчание и ничего больше. Рома с свою очередь продолжил как ни в чем не бывало посещать пары в колледже, общаться с друзьями и гулять с Жаклин. Он не сразу рассказал ей о происшествии, а когда сделал это, то она отреагировала очень бурно: – Да как так? Зачем он врал? – Я понятия не имею. – Может у него все же была причина? – Жаклин задумчиво почесала нос. – И что ты намереваешься делать с этим дальше? – Не знаю. Но я его даже видеть теперь не хочу. Увидеть, правда, все же пришлось, причем довольно скоро. Выходя как-то раз из кабинета после последней пары, Рома вдруг выхватил взглядом знакомый профиль и кудрявые каштановые волосы, которые он уже, к сожалению, успел запомнить наощупь. Пьер увидел его и приветственно махнул рукой, на что Рома, тщательно подумав с пол минуты, отреагировал равнодушным взглядом и пошел в противоположном от стоящего парня направлении. – Подожди, – крикнул тот, и быстро, буквально в несколько широких шагов, нагнал уходящего от разговора Рому. – Мы поговорить можем? – Зачем? – не удержался тот, внимательно вглядываясь в собеседника сквозь линзы очков. – Потому что я не успел объяснить тебе свое тупое поведение. Рома хмыкнул: такая самокритичность ему неожиданно понравилась. И спустя пять минут они сидели в самом уголке студенческой столовой, которая на первый взгляд могла бы показаться не лучшим местом для личных разговоров, но на самом деле именно им и являлась, потому что тут их никто не подслушивал. – Извини за то, что соврал. Вот так вот просто и прямо. А что, так люди умеют? А чего он сразу не был таким вот разумным и прямолинейным? Словно прочитав этот немой вопрос в Роминых глазах, Пьер заговорил: – Понимаешь, я переехал во Францию будучи еще совсем ребенком. Мама всегда говорила с папой на французском, а вот со мной принципиально использовала русский, считая, что я обязан его знать. Так что жизнь в Париже никак не повлияла на знание языка, я говорил хорошо и свободно. Кроме того, мы поначалу жили в русском квартале и у меня было много русскоговорящих друзей. Но все изменилось, когда мы переехали. Я пошел в новую школу, и каждый раз, когда люди узнавали, что я наполовину русский, надо мной неизменно начинали издеваться, хотя я толком не мог понять причин. Наверное, виновата ксенофобия, я не знаю. Когда я заговаривал на русском, меня передразнивали, буллили, обзывали… Словом, приятного было мало. Я довольно быстро смекнул, что чем меньше я говорю о своей национальности и на своем языке, тем лучше. Чем старше я становился, тем только больше подтверждались мои умозаключения: новые люди, которых я встречал, прекрасно относились ко мне ровно до тех пор, пока не узнавали, что я русский. Если же я каким-то образом знакомился с соотечественниками, было, кажется, еще даже хуже: они автоматически решали почему-то, что если мы из одной страны, то я им что-то должен. Пьер тяжело вздохнул, и не глядя на Рому, продолжил: – Когда я поступил в этот колледж – собственно, в нашу первую встречу я и оказался здесь потому, что пришел за кое-какими документами – я уже не допускал прежней ошибки. Ни одна живая душе здесь не знала о моем происхождении, и я был достаточно осторожен, чтоб не ляпнуть ни единого слова на русском. Наверное, именно поэтому мои годы здесь были удачными: преподаватели и студенты воспринимали меня всерьез, никаких оскорблений или косых взглядов больше не летело мне в спину. И я решил, что буду жить так всегда. – И тем не менее, когда мы познакомились, ты сразу понял, что я тоже русский, – констатировал Рома. – Конечно. Но на тот момент чем ты отличался от любого другого случайного прохожего? Ничем. И, разумеется, для тебя я не стал делать исключение. – Но что потом? – все еще недоумевал Рома, – Почему ты не сказал мне, когда мы начали общаться ближе? Я позировал тебе… Мне показалось, что мы стали друг другу доверять. – А вот тут я уже повел себя, как дурак, – признал Пьер. – Я понял, что ты не какой-нибудь обычный среднестатистический русский парень, живущий в Париже, и ожидающий от меня определенной выгоды. Но теперь мне было страшно сказать тебе правду, и это с каждым днем становилось все сложнее. И я не знал, что мне ответить на твое закономерное «почему». – Мда… – протянул Рома задумчиво. – А я тут все пытался понять, гей ты или нет. Оказывается, это была совсем не та загадка, над которой мне стоило ломать голову. Пьер рассмеялся, мягко и деликатно; звук этого смеха заставил Рому чуть поежится от приятных мурашек, пробежавшихся по позвоночнику. – Мы можем попробовать построить наши отношения сначала? С чистого листа, так сказать? Пьер заглянул Роме в глаза, но тот мыслями явно ушел в другом направлении: – Ты говоришь, что родился в России? – Да, на тот момент мои мама и папа там работали. – И тебя назвали Пьером. Французским именем. В России. Пьер сморщился так, будто проглотил разом целый лимон. – Что ж, мы сегодня расставляем прямо все точки над И, да? – спросил он, при этом выглядя немного страдальчески. – Ладно. Ты совершенно прав. В паспорте у меня изначально значилось самое обычное русское имя, и меня им звали лет до четырех. – Значит ли это, – расплываясь в улыбке, проговорил медленно Рома, что на самом деле тебя зовут… – Не смей даже произносить это вслух! – вскрикнул Пьер, тем самым напугав студентов, сидевших рядом за соседним столиком. – Я ненавижу русский аналог своего имени! Я – Пьер, и точка! – Ну хорошо, – примирительно сказал Рома, а потом неожиданно твердым движением схватил собеседника за подбородок. – Но, кажется, я знаю, как я буду называть тебя, если ты мне снова соврешь. И Пьер прикрыл глаза, безропотно соглашаясь с такими правилами игры.