Быть тише

*** Новый год - праздник чудес, пьяных припадков и детской радости. Время, когда можно быть беззаботным и легким. Можно. Но не выходит. Свете, может, и по душе шум компании, парный передоз и мимолетный секс в толчке клуба, но простого "хочу" не достаточно. Она, к сожалению, чем-то людям не нравится. Блондинке думается, что лицом не выдалась, шутить не умеет или темы для разговора развивает долго и вязко слишком. Загадка мучительная. Конечно, никто не расскажет истину. Все просто завалят ебало, стиснут зубы и уйдут, оставив тело блондинки в ближайшем сугробе. Никому не нужны заморочки. Никому не нужна белочница. Никому не нужна Света: если пьет, то до того момента, пока руки не будут в состоянии подняться. Если блюет, то по канону, на себя же. Если выглядит мерзко и жалко, то в глазах всей компании. Не страшно, но обидно. Лучше бы от папы достались длинные ресницы, а не склонность к запоям. Но Света лично убедила себя в том, что глупа и скучна, бессильна и слабохарактерна. Уверовала в тяжесть своей одинокой судьбы, и теперь всё также пьет, но в гордом одиночестве. Уебищная комната уебищной общаги и Светлана Токарова - единое целое теперь. Тут темно, душно, одиноко. Схоже то ли с разумом, то ли с душой девушки. Не разобралась еще. Но Свету все устраивает, кстати: она здесь подметает пол целых три раза в месяц, курит исключительно в открытое, в любой сезон, окно, а в честь праздников раскошеливается даже и покупает гирлянду, заботливо обматывая ею сантиметры комнатки. Красиво. Огни и на потолке, и в глазах у пьянчушки. От "Эссы" тошнит уже, но Света уверена, что ей надо. Только ради блеска в глазах. Не более, разумеется. Пить - смиряться - плакать. Стабильность - залог успеха! *** - Сука, да дай я зайду, пообщаемся внутри уже! - Дама, явно нервничающая, ломится в который раз. - Кто ты, нахуй? - Токарова такому не рада уж точно. Кто вообще смеет вторгаться в её идиллию морозным утром? - Ты тупая? - Едь, давай, дальше. Меня не предупреждали о гостях. - Ладно, через порог пообщаемся. - Оппонентка, вроде, в ахуе, но держаться пытается в тонусе. Усаживается на край серого чемодана, изящно поправляя складки курточки; снимает солнцезащитные очки, поднимает тяжелый взгляд, хлопая густыми ресничками. - Повторяю: меня зовут Маша. Запоминай. Я - твоя соседка, - Ехидно. Говорит медленно, по слогам почти, как ребенку объясняя, - Если бы чаще ходила на учебу или телефон чекала, то знала бы. Теперь живем вместе. - Заканчивает речь и становится помягче. Видит полное непонимание в лице блондинки. Это даже забавно и ее заторможенность совсем не бесит, - У тебя глаза красивые, кстати. А теперь пусти меня, пожалуйста. И Света молча пропускает в глубь пространства. Потому что, по большому счету, ей вообще плевать, кто и почему с ней будет жить. Главное, чтобы та была тихой, пьющей, и, дай бог, одинокой. *** Мысли Светочки насчет качеств соседки рушатся в пух и прах после первых "гостей". Свою спутницу Романова предпочитает называть так. Нет, им совсем не стыдно и не совестно, когда стоны становятся слишком отчетливыми, а кровать предательски скрипит, норовя вот-вот сломаться. У Юлианы взъерошенные волосы, короткая юбка и бюст пятого размера. Несмотря на всю грязь, что в жизни происходит, в Юне хранится, наверно, вселенская чистота и доброта. Поэтому, уходя, она подходит к кровати Токаровой, опускает глаза в пол и шепчет: "Я там на подоконнике конфетки оставила. Ты бы хоть закусывала, малыш. Извини, что громко". Проводит по мягким волосам и, под звук цокающих каблуков, удаляется, изящно виляя бедрами. Так происходит целых три раза за неделю, и Свете даже думается, что идея задушить Романову подушкой не так уж и плоха. Она за эту неделю вообще много что смогла изучить: Маша пиздит, к сожалению, без умолку. По телефону, в голосовых сообщениях, сама с собой, и даже пыталась со своей соседкой, но, получая молчание в ответ, та быстро затыкается. Маша харизматичная до безумия, и это подкупает. Она смешная, активная и хитрая. Вокруг нее всегда толпа дружков, меняющихся ежедневно. Это подозрительно-странно, но Света на это закрывает глаза простительно. У Маши тело невероятно красивое. По нему тату разбросаны хаотично, но в этом хаосе смысл есть точно. Формы округлые, плавные. Футболка, мокрая от капель с волос, прилипает к телу, и Токаровой даже отдергивать себя изредка приходится от наблюдений, потому что, вообще-то, должно быть похуй. Потому что Маша не должна переставать быть обузой. *** Токаровой новое знакомство никакой радости, по итогу, не приносит. Соседка эксцентричная, громкая, непредсказуемая. Ещё не стесняется вообще ничего. И когда снихуя та начинает завывать какую-то мелодию, Света выпадает просто, в степень абсурдности не веря: - Я тебе сейчас въебу, - Не шутит, - Я просила тише быть, - это тонкая грань между "Ну ничего страшного, пусть попоёт" и "Ещё слово, и она влетит в стену", - Свали уже куда-нибудь. - Молись, чтобы я тебя розочкой не вскрыла ночью, блять, - Машу уже заебало конкретно, что Света такая важная и недоступная. Но в этом же и таится интерес? - Когда ты сопьешься уже? Заебали бутылки по всей комнате. - А меня твои поебушки заебали! - Это чистая правда, к сожалению. У Светы засыпать под крики удовольствия получается плохо, бессонница знать о себе дает. А еще, вообще-то, ей тоже секса хочется. Она даже завидует такой, во всех смыслах, легкой на подъем Юне, но это большой секрет, - Если позже двенадцати придешь или не одна, я не открою и не впущу. - Это к чему вообще? Так у тебя недостаток секса? Ну, хочешь, я тебе отлижу? Только быстро, у меня же планы на вечер. - Ты не изменима, - Крик души из Светы выходит, оставшиеся силы забирая, - Спокойной ночи. - Милая ты. Маша не скажет, очевидно, ничего. Но её эта грубость постоянно расстраивает и задевает до слез. Такая несправедливость бьет нехило, на части разрушая безжалостно. Просто чтобы не расслаблялась слишком. Мир злой, так-то, если забыла вдруг. У соседки зеленые глаза красоты несказанной. Уставшие и глубокие. Лес июльский, поля бескрайние. Нет, не болото совсем, но Машенька в этом взоре тонет беспомощно, мысли о спасении не имея совсем. Об этом сказать хочется, но бедняжку не услышат. И из-за этого она молчит, быстро эмоции накатившие, собирая. Успеет еще наунижаться. *** Наступая на одни и те же грабли, Машенька останавливаться не думает. - Ну, пошли со мной! - В очередной раз выбирает, какую кепку надеть и попутно доебывает соседку. Жизнь ничему не учит, а Романову тем более. - Да блять, ну зачем? Я не люблю компании. - Отнекивается, ведь знает, что никто не будет ее ждать. Такую вечно пьяную и скучную. - Может, это компании не любят тебя? - В точку попадает, даже не зная, что давит на Светину боль, - Ты душнила, в курсе? - Боже, почему ты так много говоришь, завались уже, молю. - Не борзей! Я же на зло тебе не пойду, хамло. Маше впустую обещать не свойственно. Она действительно стягивает новенькие Найки, худи и потертую кепку. Падает на постель, с вызовом на девушку глядя: - Ну, давай пообщаемся! Пожалуйста, блять. Как можно жить с тем, о ком ничего не знаешь! Токаровой эта болтовня уже надоела в край. Но, чтобы осадить такую неожиданно смелую и милую Машу, сил не хватает. Смиряется. Девушку расспрашивают банально сперва: мнение в животных и моде, почему учится и сколько ложек сахара кладёт в чай. Алкоголь, чуть позже, по классике, успешно развязывает Светин язык. А Романова отнюдь не дура. Прорывается в самую душу оппонентки, пытки свои сладостно продолжая. Светочка вываливает всё. Про семью двинутую, про пьянства бесконечные. В слезном порыве позволяет даже обнять себя. И через пару секунд оказывается в руках Маши, несущей её к столику, что у окна. Это же место, где едят… И, наверное, не стоило пачкать его своей грязной судьбой. Но Маша уже раскладывает блондинку на этом блядском столе, пальцы кошмарно-неприлично запуская под одежду. Это терапия, наверно. Просто по-другому Романова не умеет. Хотела бы, но не дано. В этой жизни она только трахается хорошо. Но Света не против такого лечения, ведь, получается, сейчас она во владении хоть чьем-то. Неброшенная. Машенька всю душу из младшей выбивает, попутно слезы с щек растирая по оголенному телу. Эмоции-прикосновения-звуки. Ей в который раз кажется, что ничего лучше секса в этом мире нет. Ей своё занятие нравится неимоверно. "Познакомились", - думается Машеньке. "А что теперь?" - интересует Светочку, что засыпает на плече у старшей. *** Утром, по канону, глаза открывать не хочется, да и жить, в целом, тоже. Токарова слышит шорох куртки и тихое "блять", когда ключи падают, ужасный звон издавая. - Доброе утро. Сори, хотела тихо уйти. Ты как? - Машеньке, если быть честной, поебать на все эти банальности. Но мама учила быть вежливой. - Почему мы спали? - Останавливая поток интеллигенции. - Потому что я этого хотела, а ты не была против. - А ещё потому что хотелось пожалеть и этой болью напитаться. Но это Маша тактично утаивает. - Какой пиздец, я же совсем в дрова была... - Светочка мало в чем хороша, и опозориться даже в сексе - конечная остановка. Вдруг было нестрастно-неэстетично-недостаточно? Это действительно атас. Ужас и кошмар, но только в Светиных мутно-печальных глазах и туманно-запуганном уме-разуме. Сила самоубеждения во всей красе. - Ну, не так уж и плохо, - пиздит. было невероятно хорошо. Хорошо настолько, что при одном только воспоминании ночи Маше хочется судорожно кончить. Власть над такой холодной Светой - лучший комплимент самой себе, и она таким достижением упивается, - Даже хорошо. Ты, вон, какой доброй стала. Когда-то повторим. - Только в твоих мечтах, - говорит колко, в своем стиле. Но незаметно пальцы скрещивает, чтобы не сбылось. Она и сейчас бы на Магу накинулась. Ведь та хороша: в блядском оверзайсе, в блядской шапке, с блядской ухмылкой. Ебучая Романова со своим ебучим кокетством всегда по-блядски прекрасна, - Не расстраивайся только. - Я поплачу об этом, - хлопает дверью на прощание. И оказавшись по ту сторону, девушка улыбается, наконец, открыто. Нервно открывает чат с подругой и строчит незамысловатое: "Я с ней пообщалась!!!!!!!" "Еще мы потрахались." "Тварь не игнорь а" *** Оказывается, Света на поводу у суеверий идет не зря. Те же пальцы, что она с утра на удачу скрещивала, сейчас, вечером темным, в Машеньку всё глубже толкаются. Искусство. Романова спину гнет до хруста костей и грудь свою же мнет похабно, от удовольствия земного. А блондинка темп по нарастающей берет, за картиной наблюдая с жаждой невероятной. У старшей тело словно фарфор - даже прикоснуться боязно, секунда, и, вот-вот, сломаться может на миллионы окровавленных осколков. Но Света жмется так сильно, как может, пытаясь из момента все эмоции, всё тепло получить. Маша пальцы в волосы девушки пускает, то перебирая нежно, то натягивая вовсе. Дышит прерывисто, хрипит и задыхается почти, но продолжает извиваться во власти умелых рук. Ведь в роли подчиненной крайне редко удается побывать - страшно становиться хрупкой, уязвимой. А Света, все же, доверие вселяет, к счастью. Они друг друга с ума сводят, но ни звука за собой не оставляют. Потому что, вообще-то, младшая любит тишину, а Романова только сейчас и может заткнуться в кое-то веке. Завали ебало и делай. Это правило внегласное теперь. У них, на самом деле, много теперь того, что обсуждению не подлежит. Спустя месяц колебаний-непониманий-загадок. Их вступление в отношения, например. То, чего в априори быть не могло. Но этот азарт обоюдный, страсть и желание животное, всё же, в игру вступают, шах и мат выставляя. И после очередного парада безумства и наслаждения, опускаясь в холод мятых простыней, Маша не признается, что хочет подъездной романтики. А оседая рядом в попытке отдышаться, Света не скажет прямо, что любит так сильно впервые. Это странно, боязно и очень по-новому. Но приносит сумашедшее удовольствие и румянец на пухлых щеках. Теперь они просыпаются в обнимку, в тепле, в спокойствии. И как бы не хотелось такое отрицать, этого не хватало им обеим, так-то. Ни вечно одинокой Светочке, ни постоянно окруженной податью Машеньке. Теперь Света вовсе ядом не плюется, когда Романова, наворачивая по пространству круги, громко матерится и смеется, рассказывая глупые истории из жизни. Это, видимо, рутина такая, с которой приходится или хочется даже мириться. Теперь Маша, приходя с учебы уже темным вечером, ест не копеечный суп в пакете, а пасту, которая тянет на все 5 звезд "Мишлен". Потому что вкусно невероятно. Потому что не привыкла к домашнему. Потому что Токарова, хоть и неумело, но всё-таки стоит у плиты целый час, чтобы накормить уставшую моську. Язык любви. "Это романтика, где нет букетов цветов. Живём на тысячу в месяц, друг друга любим без слов" *** На учебу - на работу - домой. Эта рутина кажется совсем родной, такой близкой и всегда доступной. Маша души не чает в этих отношениях - впервые, наверное, настолько легко. Ей Светочка крылья не только не подрезает, а даже помогает новые выращивать. Воля. Это запах мокрого снега, когда девушки сигарету делят на двоих, строго в окно выдыхая. Это ощущение облегчения, когда после фразы "подожди", всё действительно замирает. Это спокойная прогулка наедине с собой без постоянных звонков с требованиями геолокации или нюдса. Это кажется волшебством, сказкой или пьяным бредом: когда ебучей ревности нет. Доверие, блять. И Машенька почти плачет уже от осознания того, насколько хорошо сейчас. Но Свете, на самом деле, просто похуй, что у Романовой там, за пределами их комнатки, может быть кто-то, что-то и для чего-то. Она любит. Но не привыкла к тому, что теперь нужно становиться заботливой-теплой-чувственной. Она навечно одинокой собиралась быть. Из-за того, что нож в спине так и остался. Из-за того, что помнит, как последняя "подруга" покинула. Из-за того, что по сей день проходя мимо толпы людей старается лицо спрятать. Она только учится заново любить. Так ярко и, некогда, нежно. Все струны души заставляя трепетать, оттаивая от "льда безразличности" оков. Ведь Машенька такая трепетная и очаровательная. К ней по-другому ни в коем случае нельзя. Света, в кое-то веке, сейчас сидит за тетрадью, вдумчиво вглядываясь в буквы, но уловить суть, честно говоря, выходит плохо. Потому что сложно учить за вечер то, что должно быть в голове уже месяц. Но Маша, вообще-то, теперь несет ответственность не только за Светины оргазмы, а еще и за успехи в учебе. Совсем как мама когда-то, но только мягче и без ударов по лицу. И потому Токарова следует мудрому совету: «Учиться, чтобы эти гандоны с шараги не выперли». - У меня завтра только две пары, - потягиваясь, - И мы с тобой идем в кино, - по сути, настоящая награда, за упорный труд соседки. - Фу, Маша, будем как малолетки? - Токарова даже отвлекается от работы, слыша такое, и голову на девушку разворачивает. - О боже, ну да, я вот на фильмах лет сто не была, - подходит ближе и обнимает со спины, поглаживая нежно. Носом зарывается в волосы, и это отдельный вид наслаждения: аромат любимого человека. - Только не драму тогда. - Будешь рыдать, как сука? - Буду рыдать, как сука. От скукоты, кстати... - ставит точку в конспекте. Поднимает глаза, встречаясь взглядом с Машенькиным. - Тогда боевик заброню. Чтобы мы точно нигде, блять, не расслаблялись, - подмигивает, поправляя кепку, - Я просто лучшая девушка, да? Понимающая, красивая, еще и смешная! - Показательно крутится, себя презентуя во всей красе. А Света только смеется и кивает, наслаждаясь такой детской искренностью и милостью. Удивительно даже, что она, светлая и теплая такая, досталась именно ледышке-Токаровой. *** Они действительно идут в кино, перед этим в магазин забегая. Всё строго по списку, по бюджету: попкорн-чипсы-сухарики, винстон синий, кола без сахара. И когда Света тянется к полке с пивом, Машенька по руке бьет, ограничивая. Ведь теперь они друг друга спасать обязаны. Или попытаться, как минимум. - Меня от одной не вставит даже никак, блять, - младшая рыдать готова от того, насколько сильно хочется, да колется. - Ну вот и смысл от нее, Свет? Мы же договорились, что ты завязываешь. Причем уже почти четыре дня без этой хуйни держимся! А я, между прочим, тоже хочу, но держусь же, - и, за руку оттягивая, тянет пассию на кассу, возмущения пропуская. Для Романовой отказ от алкоголя тоже не малого стоит. Но она в отношениях решительна, эмпатична и легка на подъем. Из-за этого, конечно, себя не жалея, тоже от алкоголя отказывается. Отказывается от главного "веселья" в галдежно-пьяной компании, отказывается от расслабления в промежутке между "На паре сижу" и "Бегу на работу". Ей должно быть тяжело ровно также, как и Светочке. Вбегая в зал, они занимают места: всё как положенно, от этого смешно даже, от "правильности" происходящего. В помещении негусто: компания школьников, семейная пара с двумя детьми и несколько людей-одиночек, раскиданных по залу. Один из них, к огромному удивлению девушек - панк. Настоящий, как из фильмов или даже выпуска новостей двухтысячных годов. От Романовой звучит громкое "ахуеть", после чего она бежит к громиле с кучей комплиментов и просьбой «По-братски замутить жесткий селфак», потому что ей кажется, что все панки общаются исключительно на подобном сленге. А Света смеется, прикрывая глаза рукой, и тихо пробирается на сиденья, так как к эксцетричной Маше привыкнуть крайне сложно, но весело безумно. Час спустя в зале остается от силы четыре человека. От фильма с названием «Три пистолета» ожидать чего-то хорошего не стоило, но после очередной тупой-банальной-очевидной шутки про «ствол» люди стремительно расходятся, в который раз для себя убеждаясь, что снимать кино наши пока не научились. Но влюбленные часов не наблюдают, как и критичности ситуации, видимо. Когда идет отрывок, где похабный и клишированный максимально диалог жрицы любви с главным героем, Маша спутницу в бок тычет, шепча: - Это мы! А когда на экране крупным планом показывают их нелепо отснятую постельную сцену, Света уточняет: - А ты за кого? Как он, снизу, или как она, сверху? Девушки окончательно рассыпаются от такого, во весь голос уже смеясь. А потом взглядами цепляются, с осторожностью друг друга оглядывая. И Маша, уже не выдерживая такого контакта,  выпаливает: - Мы хоть когда-то поцелуемся? И они поддаются порыву, всех богов благодаря. Накрывая жадно губы и за щеки хватаясь, в попытках ближе стать. Но нежно-нежно совсем, с трепетом и всей душой. Так глупо, забавно и кошмарно-банально. Но это и вправду их первый поцелуй. Действительно, как у школоты - на последнем ряду, теряя сюжетную нить. Домой вваливаясь, они не стягивают одежду по обычаю, и на столе друг друга не раскладывают. Младшая Машеньку на руки берет бережно и на кровати они укладываются.  Степень близости запредельная. Время, когда искренность на пике. И строить из себя кого-то смысл перестает иметь. Романова кусает за губу так сильно, что кровь проступает ярко-алым пигментом, марая одежду. Маша слизывает ювелирно. Жидкость попадает в поцелуй и привкус железа остается на устах. Она целует с напором, а Свете остается только быть в ее власти. Воздуха нет совсем. Отстраняются резко, переводя дыхание. Теперь уже младшая тянется к Машеньке, делая первый шаг. Вовлекет в поцелуй нежнее, чем та, укладывает руку на шею девушки, а другую складывает в замок. Сжимает крепко-крепко переплетение ладоней и скулит почти, когда вторая оттягивает верхнюю губу до предела, мокро целуя вновь. Это новый этап, наверное. Перешагнуть напускную страсть, уступить сексу. Изучая, просто целовать. Нежно, долго и муторно-сладко. Так, чтобы губы совсем онемели и опухли. Так, чтобы запомнить на всю жизнь. Так, чтобы пика достигнуть одной только прелюдией. *** Вечером тридцать первого декабря, разливая вино полусладкое-акционное в пластиковые бокалы, что спизженны у соседей, Света убеждает себя, что это будет точно последний раз. Культурный. Но понимает прекрасно, что ужрется сегодня в хлам. И это, видимо, вынужденная мера, потому что всё как-то слишком смутно и непонятно юному уму. Конечно, она не догадается, что дело как раз в том, где она спасение находит. Быть в зависимости страшно. Но ведь Машенька сама согласилась на авантюру, сама выбрала бутыль, сама принесла штопор. Безусловно. Скрипя зубами и обливая сердце кровью. Потому что это опять шаг назад. Маленький, кажется, но неизбежно-значимый. И все морали перечеркивая, Токарова глушит пятый стакан, а Маша это поддерживает, счет алкоголю вести не успевая. А после второй бутылки вдруг слезы накатывают и держать их не хочется совсем. - Ты чего? - Нам двадцать, а мы в одиночестве въебываем уже третий литр бухла. Мама бы умерла, если бы знала. Это конец? Как думаешь? - У нее пьяная истерика, но искренняя запредельно. - Да все на новый год ужираются, - Еще ближе подсаживаясь, - Машенька, мы же говорили сотню раз об этом, я не алкоголичка, ты тоже, - Целует лицо рассыпчато. - А мы и не просыхаем, нахуй, - Совсем сдают нервы и старшая в плечо Свете тыкается, выдыхая грузно, - Я не могу уже тебя пресекать постоянно, удерживать, я вижу, как тебе плохо. И пьяные глаза Светы наконец открываются, всю суть ситуации впитывая. Это больно неимоверно, это режет изнутри, это разбивает сердце на миллионы частиц. А Романова осколки битые собирает бережно, израниться не боясь, и склеивает по-новому, пустоту Светиных глубин заполняя. То, что копилось так долго в дымно-черной душе, под ребрами и глубже-глубже-глубже. "Ладно я, у меня нет выбора, но ты почему такая нежная? От первого вдоха до последнего выдоха, сожги всю свою одежду..." - Господи, прости меня, я такая скотина, правда, - теперь соленые дороги уже на лице Светочки искалеченной, - Я стараюсь отказаться, честно. Мне даже не думалось, что тебе настолько плохо... - Я очень хочу, чтобы ты была счастлива. - Я хочу научиться любить тебя, не доставляя боль. И под бой курантов они всё-таки целуются, свою историю обещая завершить хеппи-эндом. Больше всего на свете сейчас хочется простого-человеческого: любить и быть любимым. Хотя бы в пьяном угаре. Хотя бы с каплей лжи. И ясно теперь, что секс - это для быдла. Настоящая интеллигенция стонет по ночам от тяжких душевных мук. ***