магия макияжа

— Федя, я хочу быть вампиром! — Счастливо улыбаясь лепечет Гоголь, аккуратно сжимая в руках свою косметичку, как самое настоящее сокровище. Он крутится на месте, но эту вещь не отпускает ни на секунду, будто там кроется что-то невероятно дорогое, что он пытается уберечь даже от своей вечной гиперактивности и небрежности, не поддающейся никакому контролю. Возможно, для него это и было своеобразным «сокровищем», ведь в этой маленькой сумке с нарисованными птицами хранилось множество тюбиков с яркой косметикой, которую он очень любил и искренне дорожил, ведь раньше не мог пользоваться ей из-за постоянного осуждения и предрассудков, сыплящихся со всех сторон. Но с того времени прошло уже много лет и хоть здесь он стал полностью свободен, больше не думая о чьем-то мнении, кроме своего и Фёдора, позволяя себе делать все, что душе и разыгравшемуся воображению угодно. И теперь Коля творит настоящую магию на своем лице, каждый раз удивляя партнера, который сразу же принимался сосредоточенно рассматривать немного небрежно нарисованные узоры, полностью преображающих и без того красивого юношу. Его глаза выглядели еще ярче, ресницы длиннее, а губы настолько соблазнительнее, что черноволосый иногда ловил себя на не совсем потребных мыслях в самый неподходящий момент. Этот взгляд, восторг и внимание как раз и были лучшей мотивацией для Гоголя, чтобы продолжать творить и учиться делать что-то новое, даже не смотря на множество трудностей, в виде не всегда ровных стрелок или неподходящего тона помады. В такие моменты Коля буквально сверкал, слушая приятные слова и чувствуя совсем мимолетные, но очень трепетные касания на своих щеках или волосах, в которым он ластился, как настоящий довольный кот, мечтающий получить нежность от близкого человека. Достоевский, мягко улыбаясь в ответ на теплые жесты, сиеминутно выполнял незамысловатое желание возлюбленного, всегда охотно осыпая его миллионами самых сладких комплиментов. И делал он это даже несмотря на то, что сам в такие моменты еле-еле соображал, ведь в его голове при виде новых образов крутилась лишь одна здравая мысль, кроме восхищения, которая звучала, как немой вопрос — как целовать сейчас возлюбленного, если он весь в косметике? Не обидится ли Коля, если немного смазать его прекрасный макияж? Но Гоголь никогда не обижался и ближе к ночи с радостью подставлял пахнущее пудрой лицо под ласковые поцелуи, переходящие медленно во что-то большее, оставляющее сотни ярких следов помады на фарфоровой коже. — Накрась меня, пожалуйста! Федя-я! — Он смешно крутится вокруг своего партнера, игриво смотря на него разноцветными глазами, которые сейчас больше были похожи на две блестящие бусинки, сверкающие в свете ярких ламп. Или, может, Коля сам по себе сверкает, как настоящее солнце? Надо же, насколько загорелся этой идеей создания костюмов! Когда Фёдор в шутку сказал, что ему подойдет образ вампира, он никак не думал, что уже через несколько минут к нему принесется беловолосое чудо с просьбой накрасить его и превратить в немного жуткого монстра. — Но ты же сам умеешь красится, свет мой, зачем тебе моя помощь? Я косметику в руках только пару раз держал и то не совсем удачно. — Достоевский подпирает щеку ладонью, прижимаясь спиной к спинке кровати и поджимая под себя колени, чтобы согреться от вездесущего ощущения морозов последних деньков октября. Он знает, что в квартире тепло, но его никак не покидало это вязкое ощущение, что вот-вот его окутает не мягкое одеяло, а пронзающий до дрожи осенний ветер, который Федор искренне не любил, как и весь холод в целом. Из-за этого сейчас единственное, что он искреннее желает, так это то, чтобы блондин залез к нему под одеяло и крепко обнял, позволяя ощутить мягкое, обволакивающее тепло. — Ну, Коль, ты же сам красивее сделаешь… — Он смотрит прямиком в молящие глаза Гоголя, который, словно птица, мило наклоняет голову набок, ожидая, пока черноволосый все же смилуется и возьмёт кисть в руки. И почему он только так этого желает? — Эх, ладно, иди сюда, попробую что-то сделать, только пообещай, что сильно кусаться не будешь. — Достоевский тихо вздыхает, хлопая ладонью по одеялу около себя, как знак немого приглашения для возлюбленного лечь или сесть рядом, позволяя начать колдовство, которое будет в разы лучше любого традиционного зельеварения или гадания. — Я подумаю, но… Но каким же я буду вампиром, если никого не укушу? Мне кажется это будет настоящей несправедливостью! — В его голосе слышатся нотки радости и счастливого мандража, ведь он очень долгое время мечтал о том, чтобы Фёдор накрасил его, пусть и под таким странным предлогом. Возможно, Гоголь очень романтизировал этот процесс в своих снах, но это не отменяет того факта, что потом они заставляли его просыпаться от чувства приятных мурашек по всему телу и легкого, тянущего чувства внизу живота. Ему так хотелось ощутить, как нежной кожи лица аккуратно касается кончик пушистой кисти, а подбородок сжимают тонкие, музыкальные пальцы, которые ощущаются мягче всего на этом свете. Это было бы по-настоящему прекрасно, но… Но еще больше эмоций у него вызывали мысли о сосредоточенном взгляде аметистовых глаз, которые ни на секунду не отрывались бы от него, лаская каждый миллиметр кожи, словно это самое красивое, что есть в этом грешном мире. — Получается, ты вампир почти каждый день? И я тоже? — Фёдор улыбается одними только уголками губ, наблюдая за тем, как Коля быстро и абсолютно неаккуратно прыгает на кровать, чуть не приземляясь прямиком на ладонь избранника, который ее вовремя убирает, начиная чуть слышно хихикать от всей этой ситуации. Что ж, теперь это не просто Гоголь, а настоящий вампир, который, видимо, от недостатка свежей крови, немного сходит с ума и, издавая странные звуки, падает всем телом прямиком на матрас, будто ожидая пока его погладят. — Это совсем другое! — Коля быстро замолкает и лишь сминает мягкое одеяло, ожидая действий от Достоевского, который на секунду будто бы отключается от всего в этом мире, просто любуясь очаровательным партнером, который уютно устроился в ворохе пледов, прижимая к груди дорогую косметичку. Ему сейчас даже не хочется заниматься макияжем, ведь Гоголь выглядит слишком мягко и тепло, настолько, что к нему лишь хочется прижаться и показывать свою любовь всеми возможными способами. — Ага, другое, вон, вчера уже показал клыки… Кстати, не болит, любовь моя? — Он на секунду прекращает улыбаться, наклоняясь над Колей, чтобы нежно провести ладонью по тонкой шее, а затем осторожно коснуться небольшого багрового следа от укуса, красующегося прямо под кадыком, как своеобразное напоминание, что порой даже Фёдор может слишком поддаться обжигающей страсти. Обычно он сдерживает себя от подобного, но вчера никак не смог, поддаваясь влиянию ненасытного партнера, молящего о большем. Но тогда его разум расплавился, а похоть захватила душу, заставляя пусть в ход клыки и ногти, от которых тут и там остались еле заметные отметки. Возможно, Достоевскому немного стыдно за такое, но на самом деле, эти следы невероятно радуют ему глаз, позволяя на секунду погрязнуть в грязных мечтах. Гоголь еле заметно вздрогивает от ощущения столь неожиданных и мягких касаний, и совсем забывает зачем пришел сюда первоначально, ведь Бес продолжает аккуратно гладить бархатистую кожу, обхватывая пальцами шею, теп самым заставляя блондина поперхнуться от удивления и ощущения, что все происходящее пока в разы лучше всех снов. — Нет-нет, когда у меня от тебя вообще что-то болело? Правильно, никогда, потому что ты у меня самый лучший! — Он чувствует, как Фёдор на какое-то короткое мгновение сильнее сжимает его шею, перед тем, как аккуратно забрать косметику из рук возлюбленного, который молится всем известным богам в надежде, что никто не заметит его смущения и не услышит участившегося сердцебиения, громко шумящего в ушах. — Очень буду на это надеяться. — Фёдор очаровательно улыбнулся, устраиваясь поудобнее рядом со своим избранником, чтобы не возникло никаких проблем во время «преоблащения», в виде затекших или трясущихся рук, мешающих нормально рисовать. Он немного скептически посмотрел на внутренность сумки, начиная про себя читать молитву, ведь если сейчас Коля начнет выглядеть, как клоун, то вся вина будет целиком лежать на его плечах. Что ж, в принцепе у него есть представление о том, что он должен сделать, но одного представления очень мало, чтобы изобразить хоть что-то стоящее, из-за этого Достоевский немного чувствовал себя озадачено. Он начал медленно перебирать косметику, пытаясь сообразить чем и что нужно красить, ведь тюбиков было правда очень много, а знаний очень мало, как и практических умений. И вот что ему сейчас следует сделать? Со стороны мягких подушек послышался беззлобный смех, который означал, что Гоголь понял, что его возлюбленный абсолютно ничего не знает и лишь пытается сохранить серьёзное лицо, надеясь найти в недрах косметички что-то похожее на то, чем можно сделать блондина еще бледнее и превратить чуть ли не в ходячего мертвеца. Фёдор в ответ тихо в шутку шикнул, кончиком пальца касаясь губ парнера, заставляя его начать чуть ли не сотрясаться от смеха, а затем почти беззвучно ойкнуть, когда Достоевский мягко провел по его нижней губе и посмотрел таким серьезно-влюбленным взглядом, что Гоголь вовсе забыл, что может хихикать, да и думать в целом. — Чем здесь можно… О, нашел. — Черноволосый с некой радостью открыл маленький тюбик с чем-то очень светлым, почти белым, что он начал медленно наносить на лицо своего возлюбленного, не забывая придерживать его за острый подбородок, будто боясь, что он прямо сейчас убежит от его прикосновений. — Так, не дергайся, пожалуйста, а то будешь весь в пятнышках. — Фёдор, подчиняясь какому-то внутреннему рвению, наклонился к Коле, оставляя короткий поцелуй на кончике острого носа. — Я вообще-то тобой любуюсь, никакого дерганья! — Немного возмущенно сказал Коля, наслаждаясь приятным прикосновениями, которые даровал ему Достоевский, старательно нанося крем на бархатистую кожу. Он делает все аккуратно, с неприкрытым интересном и даже точностью, ведь Фёдор смотрит на лицо возлюбленного со всех сторон, чтобы понять точно ли все в порядке и выглядит ли это по-настоящему идеально. Возможно, черноволосый уже отошел от первоначальной идеи макияжа, ведь сделать Гоголя похожим на вампира он не так уж и хотел, но всеми силами пытался. У него в голове уже возник образ избранника с длинными ресницами, мягким румянцем на щеках и подкрашенными алой помадой губами, с которых он сотрет всю косметику многочисленными влажными и невероятно страстными поцелуями. Только вот, с положения, в котором сидел Бес, было абсолютно неудобно подводить глаза, ведь руки слегка дрожали и не хотели идти под нужным углом, а чёрные пятна стали появляться совсем там, где не надо! — Солнце мое, разрешишь мне немного набраться наглости? Мне немного неудобно тебя красить в этом положении из-за этого придется меня потерпеть, хорошо? — Достоевский аккуратно перекидывает ногу через бедра своего возлюбленного, который сначала даже не понимает, что именно с ним хотят сделать, просто бездумно кивая на незамысловатую просьбу. Он просто пропадает в собственных мыслях и в таком важном занятии, как любование Фёдором, который в это время осторожно садится сверху на Колю, начиная устраиваться поудобнее на излюбленных мягких бедрах. Возможно, он сейчас поступает не совсем этично, но Гоголь ведь не против, да и в этом положении слишком много заметных плюсов, некоторые из которых Достоевский пока точно не озвучит. — Вот так в разы удобнее. Коля даже ответить ничего не может, ведь от таких действий напрочь потерял дар речи, лишь беспомощно шевеля губами, по которым Фёдор мягко проводит кончиком только что найденной кисти, напрочь вводя блондина в смущенный ступор. Он чувствует приятный вес тела на своих бедрах и ладонь, которая одновременно ласково и напористо сжала его плечо, буквально вдавливая блондина всем телом в матрас. Гоголь взглатывает накопившуюся слюну, боясь сделать хоть одно неловкое движение, ведь Достоевский начинает наносить помаду на его губы, смотря таким глубоким взглядом, что Коля напрочь забывает, как дышать. — Приоткрой рот немного, пожалуйста. — Тихо шепчет Фёдор, от старания закусывая губу, ведь кисть все желает выйти из-под контроля и сделать неровный контур. — Вот так просто замечательно! — Радостный голос прозвучал в ушах Гоголя, который почувствовал, как сильно у него горят щеки от ощущения ерзающего у него на бедрах возлюбленного, который ко всему прочему слишком уж трепетно красит его губы. — Хотя, подожди, не хватает одной детали. — Он резко опускается ниже, целуя Колю в губы. Сначала совсем невесомо, нежно, так, что юноша судорожно вздыхает, опаляя горячим дыханием чужие уста. Его разум плывет, а сон и явь перемешиваются во что-то невероятное, ведь он искреннее не думал, что такое возможно в реальности. Фёдор мягко проводит языком ему по губам, чувствуя приятный вкус клубники, которой пахла эта яркая помада, навевающая не совсем безгрешные мысли. — Вот теперь ты точно самый-самый красивый, любовь моя. — Он улыбается, ласково проводя костяшками пальцев по покрасневшей щеке возлюбленного, который выглядит, будто вот-вот проволится под землю от смущения. — Ты чего так покраснел? Все в порядке? — Все просто замечательно! — Торопливо пролепетал Гоголь, пока черноволосый обхватил его подбородок, рассматривая проделанную работу под лучшим освещением, под которым еще лучше было видно насколько пылают его щеки. — И тебя даже не смущает, что ты выглядишь не как вампир, а как… — Он на секунду замялся, подбирая подходящее слово под описание Коли, который тяжело дышал, облизывая и без того влажные губы. — А как мёртвая профурсетка? — А? Кто? — Непонимающе хлопая гетерохромными глазами, обрамленными длинными подкрашенными ресницами, прошептал Гоголь, цепляясь пальцами за простыни, чтобы хоть немного прийти в себя. Он совсем не понимает слово, которым его назвали, да и понимать особо не желает, ведь есть дела поважнее, например, любование нависающим над ним Достоевским, которого прямо сейчас хочется затянуть в долгий и страстный поцелуй. — Оу… Ну… — Фёдор резко понял, что, видимо, слишком переусердствовал с выражением, ведь называть своего возлюбленного так не совсем потребно, но… — Как самый красивый мальчик! — На этих словах он, чуть не начиная смеяться вслух, вновь целует избранника, некотролируемо хихикая прямиком ему в губы, намеренно быстро углубляя поцелуй, чтобы хоть немного заглушить эти немного глупые звуки. И все бы хорошо, если бы не удивленный вздох Коли, который резко осознал значение слов Достоевского, который наверняка уже продумал план на этот восхительный макияж.