620 день: Скорбь

       Сегодня я иду на похороны человека, которого не знала, с которым не была знакома. Точнее как… На холодильнике висят фотографии на магнитах: вот ему лет шесть, он с бабушкой сфотографирован в шлеме на фоне самолета, а вот в садике читает стихотворение, а вот, как это было модно в двухтысячные, сфотографирован в очках и рядом «типа» 50 cent. Я сплю на его диване. Я листала его школьные фотографии. Возможно, я пью из его чашки. Во время уборки я стираю пыль с его выпускного портрета. Дело в том, что его мама сдает нам квартиру, поэтому я так или иначе, но касалась его жизни. Он же, скорее всего, даже не знал о моем существовании.       Я не хотела идти, но это тот социальный долг вежливости, который мы обязаны отдавать людям, не пожалевшим для нас душевного тепла. Поэтому мы встаем, завтракаем, я нервничаю и боюсь опоздать. Когда мы покупаем цветы, я впервые задумываюсь о том, что то, что для нас страшное событие, для этих девочек-цветочниц — рядовая будничная рутина. Вот одна из них отставляет кофе в сторону, наметанным взглядом выделяет нас из десятка других посетителей и без вопросов отрезает черную ленту. А, впрочем, тут все стоят за букетом с черной лентой.       Приезжаем на место прощания. Нелепая сейчас мысль, странное сравнение — гробница Дамблдора. Белый зал, мраморные полы, колонны. Алый помост и закрытый гроб, накрытый флагом. Цветы, много цветов: в напольных вазах, на помосте, возле гроба. Я привыкла к другим традициям: цветы кладут на могилу уже после захоронения, но люди оставляют дань своей скорби здесь и сейчас. Я по привычке купила черные розы, но здесь преобладает желтый цвет. Желтого слишком много. В основном — розы и хризантемы.       Людей много. Кто-то заходит, оставляет цветы, подходит к семье с соболезнованиями и уходит. Кто-то остается, становятся у стен. С двух сторон, по краям дежурят девушки в белых халатах: ловко подносят стулья тем, кому тяжело стоять, меряют давление, дают таблетки. Одна из них даже пару раз пристально заглядывала мне в лицо: все в порядке? Да, со мной все хорошо. В голове циничная насмешка: вот это сервис! Когда приходит капеллан, всем раздают свечи, я будто выпадаю из тела, становлюсь собственной астральной проекцией. Часть меня — там, повторяет слова молитвы, крестится, склоняет голову в намеке на поклон. Другая я с какой-то горькой иронией думает о том, что в моей жизни было достаточно потерь, чтобы запомнить, когда креститься и шептать «Аминь». Другая я гадает, как уборщица потом будет отскребать желтый воск от мраморных полов, заглядывает в чужие лица. Кто ты? Друг? Коллега? Случайный знакомый? Почему ты так горько плачешь: может погибший — твоя первая школьная любовь? Другая я идет вдоль строя людей: тетя Маша рыдает по внуку; ее дочь, чей сын сейчас лежит под флагом, наоборот, каменная. Бледная и черная. Я помню по себе это состояние, когда удивляешься тому, куда подевались твои эмоции, дивишься собственному спокойствию. Когда эмоции потом настигают тебя, это в тысячи, в миллиарды раз острее и больнее. Уж лучше отплакать сейчас. Вот Наташа, хохотушка, она любит позвонить в самый неудобный момент и полчаса трындеть ни о чем. Сейчас она молчит и, кажется, даже не замечает, что воск бежит по ее пальцам. А вот мальчики из почетного караула. Юные, мне они кажутся почти детьми. Мы можем плакать, переминаться с ноги на ногу, они же стоят каменными статуями: каково держать портрет усопшего несколько часов, не позволяя себе даже пошевелиться? А тяжелый крест?       Почему-то я всегда считала, что запах скорби — запах лилий. Горький, удушающий, когда дышишь и не можешь надышаться. Но нет, теперь я знаю, что у скорби запах хризантем. А еще ладана и корвалола. Она ходит между нами, касается сухими ладонями наших сердец и мы начинаем плакать и горевать. И я, я плачу за человеком, которого никогда не знала.       После службы начинается непонятные мне перестановки. Какие-то дамы деловито забирают букеты, за которыми практически не было видно гроб, выходят на улицу. Мы выходим следом и видим, что площадь полна людей. Они стоят и ждут. Мы тоже становимся неподалеку. Дамы с охапками цветов выстраиваются в странную колонну, парами. Впереди юноша с елью (наверное, как символ вечной жизни?), рядом еще один — с флагом. Затем над площадью проносится тоскливый гудок тромбона и все единовременно опускаются на колени. Невзирая на лужи, ноябрь и сырую землю. Я настолько шокирована, что осознаю это только тогда, когда мои джинсы становятся мокрыми. Под барабанную дробь и эту тоскливую мелодию тромбона процессия начинает идти: юноши с елью и флагом, мужчины с венками, женщины с цветами, затем побратимы покойного выносят гроб, за ним уже идет его семья. Мне кажется, что весь мир замирает. На дороге останавливается движение — ни одного патрульного, они просто сами съезжают к обочине и останавливаются, водители выходят из авто. Случайные люди: бабульки с тачками, дедушки с велосипедами, мамы с детьми, продавцы из ближайших магазинов — все останавливаются и тоже опускаются на колени до тех пор, пока процессия не пройдет мимо. Затем, некоторые из них поднимаются и идут по своим делам, другие вплетаются в колону, в это жуткое, торжественное шествие. Оркестр играет марш. Не тот привычный мне похоронный марш, который мне так или иначе доводилось слышать. Другой. Он не такой трагичный, но не менее глубокий и берущий за душу. Я снова плачу и не могу успокоиться.       В этом небольшом провинциальном городе свои традиции. Покойного понесут до кладбища на руках, мы же едем в объезд на машине, поэтому приезжаем на место раньше. Здесь сильный ветер. Он оглушительно громко хлопает полотнами флагов над могилами, кажется, что слышишь апплодисменты. Нелепо? Когда звуки оркестра снова становятся слышны, я уже продрогла и меня трясет. Последние звуки молитвы. Последнее прощание. Под торжественный рокот барабана ребята, которые несли гроб, снимают с него флаг, складывают его каким-то странным ритуальным способом, седой дядька в форме — видимо командир — отдает его матери погибшего. Она берет его механически, ее глаза пустые. Мне всегда казалось, что это американская традиция, а не наша, но, с другой стороны, на таких похоронах я впервые. Ветер сильный и заглушает слова священника. Потом выходит какой-то седой дядька, кто-то из властей города. Я злюсь, потому что вместо того, чтобы говорить о покойном, он заводит пропагандистскую, заезженную шарманку. Ну вот зачем? А вот командир, тот самый, что отдавал флаг, наоборот. Говорит тихо, мне почти не слышно, но то, что я слышу — исключительно слова о покойном. Каким он был человеком, каким товарищем, каким воином. Люди вокруг снова начинают плакать.        Мне почему-то стыдно. Стыдно, что я не могу сдержать эмоции, хотя я не имею на них никакого права. Когда гроб начинают опускать в землю, оркестр играет гимн. Неожиданно выглянувшее солнце бьет по глазам. Все вокруг ослепительно желто-голубое, пронзительный цвет неба, ослепляющее солнце. Позади меня гремит оркестр, а почетный караул трижды провожает погибшего выстрелами в небо.       Душу й тіло ми положим за нашу свободу.       Я трижды бросаю горсть земли в могилу человека, которого не знала.