Терапия

      Пройдись по кварталам советского Союза да оглянись вокруг — всюду зацепишься за пестрые плакаты с коммунистическими слоганами: «как работал — так и заработал», «береги рабочую минуту!», «трезвость — норма жизни».       Абсолютный в своей решимости и непоколебимом патриотическом духе поколения шестидесятых, дисциплинированный и строгий, беспрекословно исполняющий служебные обязанности и десяток лет отдающий долг Родине, с головы до пят идеальный в чистом выглаженном пиджаке без единой лишней ворсинки, капитан КГБ СССР казался Паше списанным с мозолящих глаза кровавой краснотой букв лозунгов. Ожившим персонажем заумной нудной утопии, иначе не мог в мире реальном родиться человек с манерами образцово-показательными, что безупречность их критически граничит с абсурдом. Но по комнатам квартиры с плакатом Высоцкого настоящий живой Костенко мелькал суматошливыми утрами и поздними вечерами, наполненными тягучей ленивой сонливостью. Сколько Сергея помнил, Вершинин так и предполагал: у офицера Союза изъянов нет. Гадал, мол, как это детей раньше воспитывали: в кого ни ткни — попадешь на порядочного члена общества. Что до тошноты, до слипающихся от правильности и скуки век. У Костенко дома ни стеллажа с коллекционным коньяком, ни пыли на полках, ни мятого постельного. Одна пустая морозилка Пашку не устраивала, да и та своим забытым откисающим лимоном в дверке и бабкиными закатками в нижнем ящике еще раз напоминала — холостяцкое жилище настоящего трудяги в первозданном виде.       Вершинин дивился долго. Опустив подбородок на сложенные полочкой руки, из-под полуприкрытых ресниц так рассматривал порой колдующего над плитой капитана, как истинные ценители рассматривают музейные экспонаты. Изучал каждый жест, своей плавностью не уступающий размеренному покачиванию волн. Отблески апреля в его глазах. И из раза в раз Паше становилось забавно, взаправду смешно, ведь когда-то рассказы о Сергее Александровиче звучали с уст преподавателей истории примерами отваги и доблести. Пусть не сейчас, не здесь, но он видел, он знал. И не смел предполагать, что на манжете молочно-белой рубашки неподражаемого офицера заурядно и тем пуще непредсказуемо однажды отыщет следы сигаретного пепла.       Курение пацана не ужасало. Не родитель, не брат старший, с Лехой на пару всякой дрянью по глупости детской баловались лет с двенадцати, за гаражами от нежданных и нежелательных свидетелей прячась. Да и капитан КГБ давно не мальчишка, он не откладывает на дешевый табак с карманных денег, отведенных мамками-папками на обеды. Правда дома ни пепельницы, ни забытых пачек, в девяностые еще не блещущих раковыми опухолями. А с непривычки все равно волнительно. Вершинин взял за правило к своему чутью-паранойе на всякий случай прислушиваться, объясняясь логичным доводом: Костенко здоровье беречь должен. Раз не ради самочувствия, так хотя бы для супруги-работы. Месяц у него волнительный выдался, сверху не отставали от пропавших из камер подростков. Не признавал Паша, как застыдился: кто, как не он, надурил десяток ментов, сбежал из карцера и теперь готовился держать ответ перед собственной совестью за сгубленные легкие Сергея?       От релаксации посредством совместного перебирания гречки пришлось отказаться сразу. Во-первых, закончилась сама гречка. Во-вторых, в холодильнике мышь повесилась со среды, плавно подталкивая Вершинина на путь размышлений об острой необходимости похода в магазин. Здесь и недалеко: вон, с лестницы спустился да забежал в «Березку» на соседней улице, где продавщица Любочка строит глазки мужчине слегка за сорок. Пятнадцать минут — заполняются полки, правда на пару рублей в кошельке убавляется веса.       По субботам капитан проворачивает ключ в замочной скважине ровно в четыре. Разбираясь со всем, вплоть до пашиного дальнейшего образования, организованного по личным связям, он заслуживал полноценного отдыха в гораздо большем объеме, чем единственный выходной в воскресенье и сокращенный рабочий день перед ним. Пацан тоже не дурак: буднями сидит тише воды, ниже травы, пока измотанный Костенко не отоспится пару свободных часов и к вечеру в себя не придет. Ведь не маленький — в магазин сходит, воду вскипятит, макароны сварит, пусть и не с такой охотой, с какой офицер занимался бы самыми банальными простейшими блюдами. Да и макароны эти у Вершинина порой пресными и пересоленными получались, а как Сергей на шаг к кухне приблизится, так в деликатесы все превращается, начиная от бутербродов и заканчивая супами с пюрешками, корячиться с которыми самостоятельно у Паши рука до сих пор не поднималась.       Любовь служителя правоохранительных органов к кулинарии раскрылась стремительно: возвращаясь после очередного трудового дня, полного суеты и беспокойств, с сонно подрагивающими ресницами капитан до последнего пялился в экран телевизора со включенным гастрономическим шоу для домохозяек. Вершинин и вопрос задать осмелился, мол, и что, реально нравится тебе это руководство для молодых мамочек? Ему как будто бы чем-то отозвались, чем-то уставше-тихим и совершенно невнятным, зато явно утвердительным, судя по частоте повторений терапии. В том, видно, и секрет популярности незамысловатых передач: мозги разгружаются. Паша в школьные годы — тем более в старших классах — и сам себя ловил за просмотром «Тома и Джерри» по пятницам. Небось оттого Костенко кашеварить и принимался, что внимание не разбегается, зато присмиряются мысли. Пацан эффекта идентичного спортом добивался, всерьез уж было собираясь предложить на стадион в конце недели, благо решил в последний момент, что беготни кагэбэшнику достаточно и на работе. А раз милое сердцу занятие есть, зачем изобретать велосипед? Так и подошел вечером: пирог, говорит, хочу, готов активное содействие оказать.       С рецептом определились не сразу. У мальчишки на языке все название вертелось, с горем пополам выраженное смутными синонимами: «про воду там, — твердил Паша, —про акваланги». Сергею, как прирожденному следаку, не составило труда вспомнить советский «утопленник» со второй попытки. Лишь загадка аквалангов осталась без закономерного завершения, но, очевидно, они оба рассудили по справедливости, мол, суть ясна и ладно. Пироги эти все друг на друга ингредиентами похожи, а готовятся иначе: Костенко наконец лезет за отличной от рабочих документов бумаг — записной книжкой в кухонном ящике. «Утопленник»-то понятно почему — ему бы тонкости вспомнить. Пусть не до точного градуса нагрева молока, да не бросаться ж сразу Пашку развлекать, хоть и ценно-приятно капитану рвение к совместному времяпровождению. Как бы от их занятий плите со столешницей страдать не пришлось. —Познания такие откуда, м? Аквалангист, — Сергей сверкает солнечными зайчиками в зеленом взгляде; улыбается, как умеет он единственный, что под сквозняком становится жарко. Испачканной в просыпанной муке ладонью тянется к чужой макушке, и Паша исподлобья косится, точно весь из себя котяра злобный, но растрепать шевелюру позволяет. —Это мама все, — пацан на пробу проводит рукой по взъерошенным волосам, оценивает степень чистоты и опирается бедрами о краешек стола, —она мне рассказывала, как у нее тесто по кастрюле плавало.       Вершинин на пляшущие поверх чужих глаз смешинки смотрит и изумляется снова, будто впервые: как ему супергерой такой достался, что и на страже Родины, и домашней выпечки? Лишь одергивают залюбовавшегося напоминанием об обещанной помощи и просьбой налить холодной воды в кастрюлю. Оно понятно, Костенко всюду главный — только мелкие указания и выполняй, ничего серьезнее открытия крана и нарезки яблок офицер своему ассистенту до сих пор не доверяет. Профдеформация, что ли, или особенности характера, но Паша не обижается: личный залог хорошего вечера — сам Сергей. И пока стрелки циферблата бьют двенадцатый ночной час, в его засыпающей на мальчишеском плече компании и тесто плавающее, и пирог горелый кажется краше.