Взмах над морем

Утром я опять иду к Дому. Я уверяю себя, что спокоен и никакие мысли меня не тревожат, мерзко ползая по закоулкам моего мозга. Так и не почувствовав полного умиротворения после вчерашней прогулки, я решаю попробовать ещё раз встретиться с Лилией, хотя и не строю каких-либо конкретных ожиданий. Уверенный, что девчушка только обрадуется такой поездке и что я не совершаю ничего плохого, я, тем не менее, всё равно думаю, что будет правильнее и честнее сначала поговорить с ней. Я стараюсь идти тихо, не торопясь, но раз за разом ловлю себя на том, что невольно ускоряю шаг и несусь быстрее, чем требуется. Подходя к Дому, я отмечаю, что выглядит он в точности так же, как и накануне, и лишь оранжевый солнечный оттенок на стенах и группка смолящих мальчишек немного меняют прежний пейзаж. Во дворе, кроме курильщиков, больше никого нет. Это меня ни капли не удивляет: ещё слишком рано, чтобы начались прогулки. Я два раза обхожу всю территорию, стараясь не походить на педофила-фетишиста и не привлекать к себе внимания, что довольно трудно в седьмом часу утра, а потом, проигрывая собственному нервному бзику, делаю ещё круг, чтобы в результате обходов стало нечётное количество. Заканчивая третий оборот вокруг Дома, я сразу же сворачиваю в сторону дворов. Оттуда выхожу на уже знакомую улочку с цветочным и булочной и решаю дойти до кафешки, в которой был две недели назад. Должен признать, что отчасти это желание вызвано тем, что именно там я впервые встретил Лилию, а значит, возможно, и сегодня она окажется неподалёку. Медленно проходя по асфальтированной дорожке, я черпаю кроссовками комья песка и пыли, создавая маленькие мутные облачка над обувью и заставляя песчинки взлететь и вновь упасть куда-то ещё. Я провожу рукой по холодным стенам и вдыхаю каждый запах, который только могу уловить. Почти как Лилия. Но я не хочу ничего изучать — я хочу запомнить, запечатлеть вид и структуру этого места. Какое-то чувство окутало меня здесь в субботу и до сих пор не отпускает, вынуждая делать то, что я никогда не сделал бы ранее. Но, тем не менее, сегодня всё немного по-другому. Я ненадолго останавливаюсь прямо посреди дорожки, пытаясь осознать, что я всё же чувствую, но так этого и не понимаю. Мне начинает казаться, что чувств на самом деле несколько. Смешиваясь, борясь друг с другом за главенство, они становятся совсем неразборчивыми. Встреча с Лилией вызывает широкую улыбку, которую я никак не могу скрыть. Девочка сидит на одной из небольших лавочек перед кафешкой. Широкие кусты шиповника скрывают её от проходящей толпы. Неподвижно замерев — ноги скрещены, руки упираются в жёлтые доски скамейки, — Лилия на доли секунды кажется мне неживой. В отличие от наших предыдущих встреч, сейчас она не улыбается. Лицо девочки абсолютно безэмоционально. Глаза закрыты. Это наталкивает на мысль, что у неё что-то случилось, но я стараюсь успокоиться, напоминая себе, что Лилия слепа. Вероятно, так она просто избегает любопытства окружающих. В конце концов, люди скорей обратят внимание на пустой невидящий взгляд, чем на «просто уставшего» или «играющегося» ребёнка. Реальность. Когда с меня сходят радостная волна от встречи и удовольствие от того, что моя идея поискать девочку тут оказалась хорошей, я осознаю, что ума не приложу, как к ней подойти. Наши небольшие предыдущие встречи были случайными, да и в них Лилия сама проявляла инициативу, подходя к нам с Гриной. Но как быть сейчас? Я запоздало думаю, что нужно было взять овчарку с собой, и такая оплошность заставляет меня скорчиться от обиды на собственную глупость. Каждая секунда размышлений о том, что мне делать, всё больше и больше наполняется нервозностью и боязнью, что девочка вот-вот встанет и уйдёт. Точно даже не уверенный в том, что именно я хочу получить от нашего разговора, я всё же делаю шаг в Лилину сторону. Стараюсь ступать тихо, но с достаточным шорохом, чтобы моё появление не оказалось внезапным и не спугнуло ребёнка. — Привет. Голос звучит нерешительно. Стараюсь не нагнать страху. Лилия немного дёргается, открывая глаза, — скорей, из-за неожиданности, что рядом кто-то заговорил, чем по другой причине. Она ничего не отвечает, явно насторожившись. Расслабленная поза сменяется напряжённой, и я замечаю небольшую складку на лбу девочки. — Я тот парень с Зелёной собачкой. Не помнишь нас? Она всё так же молчит, и это заставляет меня по-настоящему занервничать, усомнившись в правильности своих решений. Не зная, что сказать, я, кажется, начинаю нести всякую нелепицу. — Я просто увидел тебя, и… Всё в порядке? Лилия не отвечает мучительно длинные две секунды, прежде чем всё же спрашивает: — Но где же тогда Зелёная собачка? Этот вопрос сбивает меня с толку. Я нелепо промаргиваюсь, протягивая тихое «А-а-а», и лишь потом даю нужный ответ. — С ней сегодня гуляет Глеб, мой сосед. На самом деле, я не знаю, правда ли это. Отношения с Глебом у меня теперь слишком запутанные и непонятные, и я не могу с уверенностью сказать, что и сейчас он будет помогать мне с Гриной. Вернее, помогать Грине. «Твоя собака — твоя обязанность». Я ещё раз утопаю в сожалении, что не подумал взять овчарку с собой. Придётся потом прогуляться ещё раз. Грина заслуживает лучшего ухода. Лилия немного хмурится, а затем распутывает ноги, будто собирается встать. — Не подходите. Поговорите. Расскажите стих. Я помню запах Зелёной, но я его сейчас не чувствую. Эти слова ставят меня в новый тупик, и я начинаю терять суть происходящего. — Стих? Я тупо переспрашиваю. Непонимающе. Неуверенно. — Да. — Но я не знаю никаких стихотворений… — Тогда просто текст. Что угодно. Но чтоб больше пары строк. Я недолго молчу, думая, что же ответить, но голова, как всегда бывает в подобных ситуациях, становится пустой — и я выдаю самое глупое, что только мог. — Привет. Я хозяин Грины, Зелёной собачки. Раньше её хозяйкой была Лена, моя сестра, но теперь за овчаркой ухаживаю я. А у моего соседа, того самого Глеба, есть рыбки. Я раньше считал, что заводить их бессмысленно, но теперь думаю, что это прекрасные домашние друзья. За последние недели я пару раз наблюдал за их жизнью в этом большом аквариуме. У них так спокойно и мирно… Я завидую. Лилия, кажется, внимательно вслушивается в мой рассказ. Ещё больше нахмурившись и развернувшись ко мне вполоборота, она, кажется, старается припомнить, слышала ли мой голос до этого. — Недавно я сыграл в музыкальной группе. Всегда об этом мечтал, но никогда не рисковал по-настоящему попытаться этим заняться. Сейчас понимаю, что это было глупо с моей стороны. Ребята, у которых я попросил возможность с ними выступить, оказались неплохими. Мы с ними не друзья, но они настроены ко мне дружелюбно. Хотя это порой неловко — чувствую себя лишним. — Я тоже чувствую себя лишней. Говоря всё, что приходит в голову, я неосознанно утыкался взглядом куда-то себе под ноги, но сейчас, подняв глаза, я вижу, что тело Лилии вновь расслабленно, глаза закрыты, одна нога закинута на другую, а на лице её застыло выражение боли. Снова зажмурившись и сморщившись, девочка выглядит так, будто вот-вот заплачет. Я делаю несколько шагов в сторону Лилии и, не заметив никаких изменений в её поведении, мягко спрашиваю, могу ли я к ней подсесть. Кажется, девочка хочет ответить вслух, но так и не пророняет ни слова — просто кивает, не открывая глаз. У меня совершенно нет никакого опыта в общении с детьми, так что я просто надеюсь не сказать что-то лишнее, навредив. — Я могу чем-то помочь? Лилия коряво улыбается, сразу же опуская уголки губ обратно, будто молча усмехается нелепости моего вопроса. И вправду, как можно помочь перестать чувствовать себя лишним? Я тоже не знаю ответа на это. Я сам мечтаю, чтобы меня кто-то этому научил. — Почему Вы со мной разговариваете? Почему подошли? Вы же меня не знаете. Я пожимаю плечами, осознавая, что девочка этого не увидит. — Это странно? Я тебя пугаю? — Не особо. Лилия шаркает синими кроссовками по гальке. — В Здании ко мне постоянно подходят незнакомые. Она замолкает, а я всё ещё боюсь сказать лишнее, так что некоторое время мы просто сидим в тишине, пока девочка робко, почти неслышно не добавляет: — Но с Вами что-то не так. Слова Лилии меня неприятно смущают, так как я не до конца понимаю их смысл. — Почему? Девчушка снова хмурит брови — будто обдумывает, как лучше ответить. — Ребята постоянно шутят и смеются надо мной. Некоторые делают больно. Мама раньше говорила, что делать больно — это плохо, но теперь я не уверена в этом. Я постоянно слышу, как кто-то смеётся над другими. И крики. Особенно когда кто-то выпьет. Мне сказали, что это нормально, что это всё в учебных целях, чтобы кого-то ругать за плохие поступки. Мама с папой иногда тоже на меня ругались, когда я плохо себя вела… Но сейчас я стараюсь вести себя хорошо. А все они всё равно смеются и делают так, чтобы я падала или хваталась за горячие предметы. Я просто знаю, что они не любят меня из-за того, что я дефектная. Они говорят, что таким, как я, нет смысла жить… Я содрогаюсь от ужаса. От пугающих слов маленькой девочки, которой приходится такое терпеть. — А взрослые всегда или очень грубые, или очень снисходительные. Они не разговаривают с нами просто так. Никто не спрашивает, как у нас дела или как мы себя чувствуем. Взрослые вообще очень занятые. Конечно, среди них есть добрые, но они тоже не могут уделять нам достаточно времени. Нас много — их мало. Но я и не очень люблю их внимание. Они постоянно относятся ко мне не так, как к другим. Я слышу, как меняется их голос, когда они начинают говорить со мной. Он всегда более мягкий и игривый, будто они общаются с глупым ребёнком. Постоянно повторяют, что мне нужна помощь, и всегда выделяют меня среди других. К примеру, всегда пропускают вперёд очереди. И постоянно просят кого-то быть со мной рядом. А остальным это не нравится, это всех только больше злит. И привлекает ко мне внимание. И мне тоже это не нравится. Лилия сглатывает, явно сдерживая рвущиеся наружу слёзы, и я вижу, как она вся дрожит. Мне хочется её обнять, успокоить, но я не смею вторгаться в чужое личное пространство. Я не знаю, что сказать и что сделать. Я не был к этому готов. Я понимаю её. И я не знаю, как её спасти. — Я знаю, что я сломанная. Ошибка. И я знаю, как к таким, как я, надо относиться и как с нами нужно обращаться. Потому что таких, как я, быть не должно. В конце концов Лилия не сдерживается, и поток её слёз уже не остановить. Девочку трясёт, и меня трясёт тоже. От боли. От сочувствия и понимания. От безысходности. И от собственных воспоминаний, что всё сильней и сильней прорываются сквозь построенную мною блокирующую стену. Лилия ладонями размазывает слёзы по щекам, до крови раздирая губы, и часто дышит, стараясь сдержать эмоции, оставить их внутри, не поддаваться собственному малодушию. — Простите. Простите… Она ещё быстрей водит ладонями по лицу, будто боясь, что я начну отчитывать её за такую «слабость». Я, всё ещё опасаясь спугнуть девочку, робко дотрагиваюсь рукой до её плеча и всё открываю и открываю рот, так и не в силах произнести те поддерживающие, успокаивающие слова. Лилия, силясь несколько раз, делает глубокий вдох, рвано выпуская воздух из груди, не справляясь с захватившими её чувствами. Я наконец начинаю говорить: — Ты ошибаешься. Они все ошибаются. Не видя отрицательной реакции на внезапную тактильность, я сильней сжимаю хрупкое плечо девочки. — Не бывает сломанных людей. И неправильных. Но есть грубые и злобные. И порой из-за них ломаются хорошие и прекрасные. Я не хочу, чтобы ты стала одной из тех сломанных. Я прячу руки Лилии в своих ладонях и крепко сжимаю их. — Вокруг зачастую будут те, кто будет пытаться испортить тебе настроение или даже всю жизнь. Но ты никогда не должна обращать на них внимания. Никто не должен. У несчастных людей есть печальная способность заражать всех. Они как зомби. Последнее сравнение кажется нелепым среди столь серьёзных слов, и мы оба неловко хмыкаем. — Они всегда пытаются заразить счастливых людей своей болью и злостью. Но мы же умеем защищаться от зомби, правда? Лилия отрицательно машет головой. Я же отрицаю её отрицание. — Умеем. Все умеют. Но некоторые боятся, вот и вся разница. Ты не должна бояться. Да? Потому что ты прошла через столь многое и всё ещё являешься прекрасной и жизнерадостной, а так могут только поистине сильные люди. Быть храброй — это не значит никогда не бояться, не расстраиваться и не плакать. Храбрые люди устают. Храбрые люди чувствуют боль. Храбрые люди порой вовсе не уверены, что они храбрые. Они могут чувствовать себя разбитыми, сломленными, жалкими и думать, что они никому не нужны. Но храбрые люди всегда, рано или поздно, встают и начинают бороться. Огромным рывком или маленькими, почти незаметными шажками, но они борются со своими монстрами. Со всеми сложностями. Не сдаваться своим монстрам — вот что такое храбрость. Так и не поворачиваясь в мою сторону и продолжая тихо плакать, Лилия, кажется, всё же вслушивается в мои слова. Я сжимаю её ладошки сильней, надеясь, что мои руки дрожат не так сильно, как кажется мне самому, и немного наклоняюсь, чтобы девочка хорошо расслышала то, что я хочу ей сказать. — Ты такая. Ты Храбрая. Лилия всё так же отрицательно качает головой, но я уверен, что мои слова нашли отклик в её душе. — Я… Она несколько раз забавно шмыгает, а потом аккуратно вытаскивает левую руку из моего захвата, чтобы вытереть нос. Я хочу отпустить и вторую её ладонь, но Лилия не двигает правой рукой, и я тоже не решаюсь пошевелиться. — Говорю, с Вами что-то не так… Не так. Она опять несколько раз рвано выдыхает, делая небольшую паузу. — Все ведут себя не так. Они смеются. Они жалеют. Они проходят мимо. Они пугаются. Они не болтают со мной! Они не разрешают гладить их питомцев! В Здании все ругаются. На улице всегда хотят узнать, откуда я, и отвести меня обратно. А я не хочу! Не хочу туда! Лилия хмурится, повышает голос, краснея, но я всё равно немного радуюсь, замечая, что слёзы текут из её глаз уже не так активно. Боль сменяется гневом. — Почему Вы подошли ко мне?! Почему Вы не кричите?! Кирилл говорит, что незнакомцев всегда нужно избегать. Люди за забором ненавидят таких, как мы. Презирают. Девочка сжимает губы, а я чувствую, как ноготки пальцев её правой руки впиваются в мою ладонь. — Никто, никто не спрашивал у меня, какие я люблю цветы, и не предлагал купить мне мороженое. Никто не говорил, что я могу красиво… Что я могу… Что я смею что-то рисовать. И никто… Только мама и папа. Только они относились ко мне как к остальным. Лицо Лилии пропитано болью, на щеках — сухие следы от слёз, руки вяло сжаты в кулаки. Но впервые за всё время нашего разговора девочка приподнимает голову, несильно, чуть робко разворачиваясь примерно в мою сторону. Она немного молчит, неуверенная в том, что хочет сказать дальше. — Вы мне уже говорили. Что я нормальная. Лилия дёргает головой, желая опять уткнуться в разбитый асфальт, но сдерживается и остаётся в той же позе. — Я не могу в это поверить. Никто так больше не считает. Я так хочу поверить, но Вы один, а остальные… Я так боюсь испортить момент, молчу, почти не дыша, но тут слова сами вырываются — ещё прежде, чем я сам успеваю их осознать. — Ты не должна никому верить — ни им, ни мне. Верь себе. Верь в себя. Лилия, которая явно хотела сказать что-то ещё, замолкает. Я пугаюсь, что всё сломал, спугнул, разрушил, и, когда девочка убирает из моих ладоней и свою правую руку, полностью отстраняясь от меня, моё сердце испуганно сжимается, заставляя меня себя ненавидеть. — Простите. Я не должна была… Я не знаю, зачем Вам это всё говорю. Простите. Мне стыдно. Мне от этих слов становится обидно. Я прикрываю глаза, стараясь справиться с собственными эмоциями, не позволяя воде подниматься выше щиколоток. — Ты не должна извиняться. Тебе не за что извиняться. Я открываю глаза обратно, смотря куда-то за плечо Лилии. — Никогда не извиняйся за то, что чувствуешь. — Вы мне никто. Я не должна говорить Вам такое. Я вообще не должна с Вами разговаривать. — Ты мне никто. И именно поэтому ты можешь сказать мне что угодно, не боясь, что это как-то негативно повлияет на твою жизнь. Я не должен с тобой говорить, но я вообще много чего не должен был делать в этой жизни. Это всё моя вина. Прости. Девочка опять опускает голову и неловко шкрябает кроссовками по земле. — Я не думаю, что я Храбрая. Мне кажется, что это Вы Храбрый. А я не такая, как Вы. Я жалкая. Внутри меня всё разрывается. Нервный смех захватывает каждую клеточку моего организма, и от таких слов и у меня выступают слёзы. Я уговариваю себя, что это из-за сдерживаемого смеха. Храбрый? Нет. Даже не близко. Я никогда не был Храбрым. Даже в свои лучшие годы. Храброй из нас всегда была Лена. А я что? Я лишь всегда следовал за сестрой. И сейчас вот следую. Поэтому я и делаю то, что делаю. Храбрая — Лена, а я могу лишь брать с неё пример. Так что, если кто-то из сидящих на этой лавочке и жалок, то это я. И я это признаю. — Ты ошибаешься. Это всё, что я могу сказать. А потом мы долго сидим молча. Когда мысли приходят в норму, мне кажется, что уже наступает вечер, хотя яркое солнце светит всё ещё высоко между небольшими облаками. Я вспоминаю, для чего искал Лилию. Но теперь я даже не представляю, с чего начать разговор. Девочке явно плохо. Что бы ни произошло до этого, сейчас Лилия чувствует себя разбитой. Как я могу в такой момент спрашивать её о чём-то? Мне хочется, чтобы она первая нарушила тишину, сказала что-нибудь, но мы оба продолжаем молчать. — Скоро всё изменится. Я, кажется, стараюсь, чтобы всё это закончилось. Я тихо вздыхаю, следя за тем, как небольшие камушки перекатываются под нашими ногами из-за ветра. Слова выходят легко, но говорить громко сил не находится, так что я почти шепчу это. — И я уверен, что у тебя всё изменится тоже. Не так, как у меня! Нет. Тебя ждёт лучшее. Один из камушков останавливается, столкнувшись с синей кроссовкой, пока остальные продолжают затейливо вертеться у подошв. Пыльно. — Ты говорила, тебя скоро переведут. Отправят в другой — лучший — Дом. Считай это началом новой жизни. Там тебя никто не знает, сможешь стать кем угодно. Опять воцаряется долгая тишина, и я уже перестаю рассчитывать на ответ, но потом Лилия всё же произносит: — Я хочу быть собой. Я не хочу становиться кем-то. Я просто хочу, чтобы меня любили такой, какая я есть. — Полюбят. — Нет. — Всегда найдётся тот, кто будет тебя любить. Но на самом деле это неважно. Для чего быть любимым? Ты просто должна быть счастливой. — Счастлив тот, кто любим. Я недолго обдумываю слова девочки. — И всё же — нет. Счастлив то, кто любит. Кто восхищается. Кто мечтает и стремится. Если ты восхищаешься закатом и безудержно радуешься мороженому с новым вкусом, если улыбаешься, услышав любимую песню, если смеёшься или плачешь от интересного сериала, если наслаждаешься ничегонеделаньем, если кайфуешь от рисования, даже если вовсе не умеешь рисовать, или если в перерывах между занятиями пишешь книгу, которую никто никогда не прочитает, а если прочтёт — подумает, что только зря потратил свободное время, если ты бегаешь под дождём, игнорируя чужие непонимающие взгляды, если радуешься новой компьютерной игре, если делаешь яичницу в виде смайлика и если ты готова сбегать из Дома, чтобы окунуться в аромат свежей выпечки и почувствовать шершавые листья растений… На последних словах я поворачиваю голову в сторону собеседницы. Лилия, кажется, вздрагивает. — Поддержка всегда важна. И я не стану говорить, что быть любимым — это плохо. Но какой прок от чужой любви, если мы не любим в ответ? Тогда чужая любовь станет обузой. Я делаю небольшую паузу, прежде чем наконец озвучить свою главную мысль. — Тебе не нужно, чтобы тебя любили. Тебе нужно, чтобы тебя любила ты. Лилия… Я зову девочку и молчу, пока она не оборачивается в мою сторону, пока я не уверен, что она внимательно меня слушает. — Полюби себя. Поверь в себя. Лилия лишь закусывает губу, хмурится, выглядя всё такой же расстроенной. — Это всего лишь слова. Так это не работает. Она возвращает голову в прежнее опущенное состояние. Я тяжело вздыхаю и тоже отворачиваюсь от девочки. Что ж, она права. Да и как я могу заставить её поверить во все эти красивые слова, когда сам не понимаю, почему их говорю? Это все не имеет значения. Я устал. Боже, как же я устал… Ботинки опять насквозь мокрые, но я это игнорирую. Конечно, никакие мои слова не помогут Лилии. Но всё же я признаюсь себе: я хотел бы, чтобы такое сказали мне. Может, тогда всё было бы по-другому. Я неожиданно чувствую себя ужасно вымотанным. Хочется лечь спать. Закрыть глаза. Погрузиться в беспамятство. Поэтому я перестаю придумывать, как аккуратно перевести тему в нужное мне русло, и спрашиваю прямо: — Ты говорила, что тебя могут обмануть, выдав корзину и вентилятор за воздушный шар. А ты хотела бы по-настоящему полетать на воздушном шаре? Лилия не понимает, к чему этот вопрос. Он кажется ей неожиданным, нелепым и совсем не к месту. Но она всё же отвечает. — Не знаю. Я никогда об этом не думала. Этого ведь всё равно никогда не произойдёт. Мне очень холодно. Ни тёплая кофта, ни куртка, накинутая сверху, ничуть не спасают. Пальцы, спрятанные в самую глубь карманов, всё равно заледенели, щёки и нос раскраснелись. Но, несмотря на всё это, я чувствую себя счастливым. Никогда не видящий даже речки или озера, я задыхаюсь от восхищения этим бесконечным водным пространством вокруг. Я до сих пор не могу поверить, что это только море. Мне думается, что это как минимум океан, если не отдельная водная планета. Отгоняя мысли об окончательном окоченении руки, я подставляю ладонь под солёные брызги. Тяп. Тяп. Тяп. Когда пара капель попадает на порез от бумаги, я шиплю. Но руку всё равно не убираю. — Правда, это всё кажется нереальным? Я слегка поворачиваю голову в сторону Лены. Она улыбается, взглядом наблюдая, как капли стекают по моей руке и срываются обратно в синие глубины, и продолжает: — Ещё сегодня утром, когда мы ждали Чина с его приёмными, я была уверена, что к нам в комнату вот-вот ворвётся шестёрка директора со словами: «Вы чё надумали?! Никто вас никуда не пускает! Вот выпуститесь — тогда делайте, что хотите!». Я тихо хмыкаю, давая понять, что думал то же самое, а затем ещё раз кидаю взгляд на руку, потом — на разбушевавшиеся волны и отхожу от края катера. — И почему нас не усыновили богачи? Лена пожимает плечами. — Они бы разорились на покупке яблок для тебя. Я шутливо корчу лицо. — Это ты странная, со своей нелюбовью к ним. Это прекрасные фрукты. Сестра считает, что мои слова не стоят её внимания. — Там ребята в «Мафию» хотят сыграть. Спускайся к нам. А то ты, как идиот, тут один стоишь. — Как одинокий драматичный романтичный герой. — Ага. Лена закатывает глаза, фыркая. — Я и говорю: как идиот. — Ты только что оскорбила всех одиноких и никем не понятых героев произведений. Сестра растягивается в улыбке. — Я оскорбила тебя. Я её слова игнорирую. Вполоборота смотрю на то место, где только что стоял. Потом снова смотрю на море. Погода портится, волны с каждой секундой, следуя за ветром, становятся всё сильней и агрессивней. Я опять прячу пальцы в карманы. Холодно. Склонный к любви к пасмурной погоде, сейчас я всё же ощущаю себя скорей дискомфортно, чем спокойно. — Я чувствую себя лишним. Улыбка Лены становится чуть менее широкой, а лицо — чуть более серьёзным. Я догадываюсь: ей жаль, что мне в сформировавшейся компании не так уютно, как ей. — Всё в порядке. Ты зря думаешь, что никто тебе не рад. Новые люди — это не опасность, это повод узнать кого-то. Лена тычет в моё плечо указательным пальцем, тут же пряча его обратно в укрытие кармана. — И вообще, ты же со мной! Какого фига ты чувствуешь себя лишним?! Притворно возмущённо. Я, конечно, посмеиваюсь, хотя легче мне, разумеется, не становится. Ветер съедает до дрожи. От воды холодно вдвойне. — Если не обращать внимания на прохладу, то тут очень красиво. Я кивком головы указываю на пейзаж вокруг нас. — Вот бы запечатлеть это! А потом, как картину, повесить в нашей комнате. Я бы мог любоваться этой красотой часами. Пейзаж, достойный Айвазовского. Лена недолго любуется открытым видом, а потом со счастливой улыбкой, какой я никогда прежде, кажется, и не видел, кивает. — Прям «Среди волн». Катер качает сильней. Дело идёт к позднему вечеру, и я уже не могу разобрать точных красок неба, но внутренне чувствую: с минуты на минуту начнётся сильный дождь. — Лишь бы не «Буря на море ночью». Сестра смотрит на меня с удивлением. Приоткрывает рот, из которого будто бы слышится молчаливое: «Откуда это ты знаешь названия хоть каких-то картин?». Вслух же Лена произносит другое: — Пойдём уже. Тут, конечно, очень красиво, но ещё больше — холодно. Да и катер стал слишком сильно качаться, ещё выпадешь! Она смеётся, сама уже шагая по направлению к каюте. — А плавать-то никто из нас не умеет! Умрёшь как лох. Я фыркаю, спускаясь следом за сестрой. — Вообще-то, умереть в морском приключении — далеко не худшая и не самая скучная смерть. — Ага. Лена отвечает уже изнутри, так что голос её звучит приглушённо. — Но денег на твои похороны у меня нет! Весь вечер я провожу молча, сидя на кровати. В голове путаница. Я неотрывно смотрю на экран мобильного, на котором застыла «Буря на море ночью». Поднимаю руку с телефоном чуть выше — вода добралась уже до локтей, не понимаю, почему Глеб ещё не ввалился в мою комнату с паникой в глазах: «Мы затопим соседей! У нас что-то прорвало?!». Слева лежит Грина. Она под водой уже полностью, но её это, кажется, вовсе не волнует. Она смотрит устало, но в глазах её волнение — будто понимает, что скоро произойдёт. — Глеб позаботится. Он тебя любит. Грина недовольно перекладывает голову на другую лапу. — Я плохой хозяин для тебя. Усмехаюсь. — Даже для себя. Грина лишь отворачивается ещё больше — так, что теперь я почти не вижу её морды. Вот и поговорили. В моей левой руке — распечатанные поддельные бумаги, доказывающие, что я — представитель компании, проводящей конкурс. Я неотрывно смотрю лишь на пятую снизу строчку — с именем победительницы. «Буря…». Море. Вода на полу. Корабль. Водный цветок. Затонувшая Грина. Огромные волны. Белые лепестки цветка. Лилия. Лена. Я ничего не слышу из-за собственного крика. Громкий, ужасный, до звона в ушах — моих и чужих. Я, не щадя, рву голосовые связки. Мне, наверное, должно быть больно от такого напряжения мышц, но сейчас мне только страшно. Непередаваемо. Ужасно. Дико. Сердце бьётся так бешено, так больно, что грудь сжимается в конвульсиях. Адреналин бушует по всему телу, бьёт в голову. Почти не дышу. Всего трясёт. Под ногами вода. Вода. Вода! Я полностью переваливаюсь за борт. Кто-то в последний момент хватает меня за ноги. Не отпускает. Что-то вопит. Но мне не до этого человека. Дальше. Ещё чуть-чуть. Рукам больно от того, как сильно я их вытягиваю. Не достаю. Надо ближе. Стараюсь вырваться. Ору, чтоб меня отпустили. Лена! Лена! Лена! Лена! Лена! Лена! ЛЕНА! Не достаю! Я не могу достать! Ещё! Нужно дальше, нужно ближе! Катер ещё раз подпрыгивает, силясь скинуть в тёмные пучины очередную жертву. Всё сильней и сильней волны расшатывают это жалкое судно. Всё затопает. Буря поглощает всё. Я достаю пальцами до воды. Бью, задеваю, пытаюсь проникнуть в её нутро, но этого недостаточно. Мы всё подпрыгиваем и подпрыгиваем, и я никак не могу ни за что зацепиться. Не могу ничего сделать! Мне кричат, что уже поздно. Ничтожества! Они даже не стараются! Они даже не пытаются и не хотят пытаться! Лена где-то там! Её ещё можно спасти! Ещё, чёрт подери, ещё можно спасти! Лена! Сестра! Сестра! Я бьюсь. Я хочу, чтобы меня отпустили! Отстаньте! Не мешайтесь! Они не понимают?! ОНИ НЕ ПОНИМАЮТ?! ОНА УМРЁТ! ЕЁ МОЖНО СПАСТИ! ЕЁ МОЖНО СПАСТИ! ПОЧЕМУ ОНИ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЮТ?! ЗАЧЕМ ОНИ ДЕРЖАТ МЕНЯ?! ХВАТИТ! НЕ МЕШАЙТЕ! Я САМ МОГУ СПАСТИ ЕЁ! ДАЙТЕ МНЕ, ЧЁРТ ПОДЕРИ, ПРЫГНУТЬ! ПОЧЕМУ ВЫ НЕ ПЫТАЕТЕСЬ СПАСТИ ЕЁ?! ПОЧЕМУ ВЫ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЕТЕ?! ОТСТАНЬТЕ! ХВАТИТ! ОНА ЖЕ ГДЕ-ТО ТАМ! ОНА ЖЕ НЕ УМЕЕТ ПЛАВАТЬ! ПОЧЕМУ ЕЁ НЕ ВИДНО?! ПОЧЕМУ МЫ ЕЁ НЕ ВИДИМ?! ОТПУСТИТЕ! Я СКАЗАЛ, ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! ОТСТАНЬТЕ! Я ДОЛЖЕН СПАСТИ ЕЁ! ОНА ЖЕ НЕ УМЕЕТ ПЛАВАТЬ! ОНА… ВОДА! ПОВСЮДУ ВОДА! ВОДА! ВОДА! ВОДА! ВОДА! СОЛЁНЫЕ РУЧЬИ. В ГЛАЗАХ. РАСЩЕПЛЯЕТ РАНЫ НА РУКАХ. СОЛЬ ВО РТУ. СЛИПШИЕСЯ ВОЛОСЫ. Я НИЧЕГО НЕ ВИЖУ. ОТКРЫТЬ ГЛАЗА ТАК ТРУДНО. ВСЁ РАЗМЫВАЕТ. ДЫШАТЬ НЕВОЗМОЖНО — ВДЫХАЮТСЯ ТОЛЬКО ВОЛНЫ. ЛЕНА! ЛЕНА, ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! ДА ХВАТИТ! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! ОТПУСТИТЕ! ДОТЯНИСЬ ДО МОЕЙ РУКИ! ПЛЫВИ НА ГОЛОС! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! ДОТЯНИСЬ! НУ, ДОТЯНИСЬ ЖЕ ТЫ ДО МОЕЙ РУКИ! ЛЕНА! ЛЕНА! СЕСТРЁНКА! ЛЕНА! ХОЛОДНО. АДСКИ ХОЛОДНО. ВОДА ЛЕДЯНАЯ. ОНА ПОВСЮДУ. КАК ЖЕ НАС ШАТАЕТ! МЫ ПЕРЕВЕРНЁМСЯ? ДОТЯНИСЬ! НУ, ДОТЯНИСЬ ЖЕ ТЫ! ОТПУСТИТЕ! ВЫ ЧТО, НЕ ВИДИТЕ?! ОНА НЕ МОЖЕТ ДОТЯНУТЬСЯ! Я НЕ ВИЖУ ЕЁ. ПОЧЕМУ Я НЕ ВИЖУ ЕЁ?! НУ, ГДЕ ТЫ? ЛЕНА! ЛЕНА! НУЖНО ПРЫГНУТЬ! ОНА ЖЕ СОВСЕМ НЕ УМЕЕТ ПЛАВАТЬ! ДОТЯНИСЬ ДО МЕНЯ! ЛЕНА!!! ДОТЯНИСЬ!!! ДОТЯНИСЬ ДО МЕНЯ!!! На экране телефона — «Буря на море ночью». Утром была идеальная гладь. Чистая и прозрачная. Я не поднимал головы, чтобы посмотреть на небо. Оно было прямо подо мной. Идеальное отражение. Белые, нежнейшие облака. Идеальный голубой цвет. Всё блестело на ярком солнце. Я всматривался в эти небеса бесконечность. И я понимал: Лена утонула в небе. Чистом, недостижимом, всевластном небе. А я стоял по колено в солёной воде, окружённый нескончаемым морем.