Hush Now (You Were Lost but Now You’re Found)

Пробуждение дерьмово. Томми возвращается в мир рывком – и внутренним, и наружным, когда чужая рука дёргает за капюшон, на ноги. Конечности дрыгаются в воздухе, он с рычанием извивается под равнодушным бордовым взглядом. Громоздкий кулак на отлёте, Томми в нём наполовину повис: сердце колотится о рёбра, босые пальцы ног скользят по половицам, пока он вытягивается, ловчась найти опору. — Отпусти, — хрипит, дёргая плечи в стороны. Руки по-прежнему зажаты у спины, гравитация неуклюже шатает из стороны в сторону. Кровавый Бог клонится ниже, заставляя его отпрянуть, сощуриваясь. Глаза ощутимо скользят по телу, будто лупой – по-видимому, увиденным удовлетворённые, потому что Томми так же резко роняют, оставляя спотыкаться за равновесием. — Что… — У тебя два часа, чтобы сделать вид, будто всё идёт как надо, — прерывает Кровавый Бог и... Неудобство с волнением вонзаются в нервы. — О чём ты? — переспрашивает Томми, когда Злодей наклоняется за коробкой на полу и бесцеремонно швыряет ту на кровать. — Зачем мне… — Поздравляю, Тесей, ты удостоился чести поприсутствовать на своём первом собрании Синдиката. — Картонка крышки откидывается, и Томми невольно шагает вперёд. Сердце пропускает удар при виде родной толстовки, с отстиранными пятнами грязи и крови. — Мы взяли на себя смелость заменить джинсы чем-то приличным. Он чувствует, как уши заливает жар. — От них пользы больше, чем от тебя, — ворчит себе под нос. Кровавый Бог не комментирует, вместо этого тянется откинуть кофту, презентуя остальной "гостинец". Другая пара наручников, носки с нижним бельём, штаны, по виду из смеси хлопка, нейлона и базальта, кроссовки, выбранные для него Немезидой, а в самом низу... Новый пояс для инструментов – тонкий, с удобными подсумками, рядом красные тонированные очки, обновка перчаток без пальцев с плотными крепежами у запястий, наколенники, блестящие металлом. Всё – почти точная копия того, что он носил Героем, прежде чем... Томми сглатывает. Под низ нет ни единой пластинки брони, недосчитан и пистолет, выданный ему Злодейкой, но это самое близкое к тому, что было, прежде чем всё пошло по пизде. Он прожигает взглядом водолазку той же марки, какой Дрим носил под неоново-зелёным. — У меня… — голос срывается, и Томми прочищает горло. — Там был шарф, — наконец хрипло удаётся. Кровавый Бог смотрит на него, вскинув бровь: — Спрашивай Стража, я ничего такого не видел. Он моргает. — О… я… — лоб хмурится, в желудке что-то неприятно саднит. — Он… он тоже будет? — Да. — Злодей потягивается к нему, вынуждая напрячься, когда широкая ладонь в один захват цепляет запястья, с усилием проворачивая, чтобы отпереть металл. Томми шипит сквозь зубы, аккуратно вытягивая руки вперёд: левая массирует суставы: болят до ёбани. — Как и многие другие, — тон иссушил бы океан. — Круть, — бормочет Томми и бросает взгляд на кровать, — тогда, наверное, и похуй. Кровавый Бог хмыкает какую-то муть, откидывая наручники. Толстые и широкие, в рабочем состоянии охватывают добрую половину его запястий – Томми силой заставляет себя оторвать от них взгляд. Правая рука у него сломана и бесполезна, болтается где-то сбоку, два её пальца неловко вывернуты после особенно успешного броска Стражем в стену, когда конечность зацепилась за случайную преграду и смачно хрустнула по пути. Кости раздроблены к хуям собачьим – повезёт, если в одном месте, но надежда невелика. Невнятный трепет скручивает под ложечкой, когда он смотрит на Злодея: полуразмытое воспоминание о чём-то, за что он едва способен ухватиться, заставляет шаркнуть назад. — Что поменялось? — выдавливает из себя Томми, толкая скрутившую живот тревогу под поверхность. — На кой чёрт проводить собрание именно сейчас? И какого хера я вообще приглашён? Он не помнит, чтобы возвращался в комнату. Мысли уже не столь вялые, как прежде, лишь помогая осознать, что чего-то не хватает – и это чувство дерьмо. Волоски с затылка встают дыбом при взгляде в кроваво-красные знамёна чужих глазниц. — Сегодня запланировано важное объявление. — Злодей отступает, припадает к стене, давая облегчённо выдохнуть от возросшего расстояния. — Есть идеи, о чём? — он хмурится. — Никаких, — пожимает плечами Кровавый Бог, взгляд не отрывается ни на миг, — ты идёшь смотреть с нами. Дрожь пробегает по лопаткам, и Томми... Чёрт, остается надеяться, что хотя бы это на него не повесят – достаточно и той грязи, в которую он уже влип. Он покачивается на пятках, наклоняясь вытереть лоб о толстовку, в которой проходил последние два дня. Нос морщится: ночь явно прошла в холодном поту, судя по облепившей позвоночник влаге. — Тогда я в душ, — бормочет на выдохе. - Облегчение от соответствующей экипировки на плечах физически ощутимо, даже несмотря на то, что подсумки пояса пусты, а броня отсутствует, оставляя его уязвимым до безумия. Томми находит время провести пальцами по простому тонкому браслету на запястье, надавливая в попытке выскользнуть израненной кожей, но... Ничего, ни намёка на движение – металл лишь согревается, точно предупреждая. Отсутствие у Томми сил до сих пор не обнаружили лишь по глупой удаче. Страж был больше сосредоточен на том, чтобы обезоружить его, едва удостоив прочее взглядом, Кровавый Бог же в целом не проявил к обыску особого интереса. Верно, полагал, что его предшественник позаботился о мелочах, поскольку Томми не сбежал за те две недели в узкой комнатушке, которую ему выпало делить с болью и зловонием. Впрочем, вряд ли мир перевернётся, всплыви новость о демпфере. Бэд всегда был другим – демон, сотканный древностью и пылью. Таким не пристало отказываться от таинств, особенно, когда речь заходит о колдовских началах. — Оно умрёт со мной. Часть Томми жалеет, что не продолжил давить – может, удалось бы выудить хоть крупицу понимания о вещи, горящей на его запястье. В то время он и не подозревал, что можно так бесповоротно и основательно лишить человека чего-то столь неотторжимого от его существа. Того, чем ему следовало быть. Ногти вгибаются в плоть, но он останавливает себя, сглатывая и усилием воли расслабляясь. Правая перчатка рывком натягивается на жуткое месиво, бывшее когда-то рукой. Ремень закрепляет её у самого чужеродного металла, исчезающего под красным рукавом. Собрание Синдиката? Томми справится. Обязан справиться. Альтернатив так-то не осталось – Кровавый Бог караулит прямо под дверью, а всевозможные пути отхода настолько неосуществимы, что просто смешно. Он упирается основанием ладони в глаза, резко вдыхая. Лёгкие расширяются чуть ли не из-под палки, рука давит на рёбра, прежде чем толчком выпустить кислород. Томми тянется к очкам и с силой натягивает на глаза – движение неуклюжее и ломаное, поскольку выполнено одной рукой. Ему требуется дважды проверить, все ли волосы скрыла тёмно-красная шапка, подозрительно напоминающая ту, что была на Сирене всякую их встречу. Томми старается об этом не думать. Он не удостаивает отражение в зеркале и взглядом. Чуйка подсказывает, что увиденное ему не понравится. - Томми скучает по своим способностям. По оружию, чему-то – чему угодно, что могло бы его защитить. Томми скучает по Дриму. Он... - Ангел поджидает их с бутыльком зелья, свисающим из когтей. Чёрные острия элегантно вьются, склянка зажата ими у узкого горлышка. Мужчина устроился на подлокотнике одного из диванов – крылья расслаблены позади, жуткая голубизна сосредоточилась на нём с пристальным вниманием, а черты лица, заметные из-под вуали, выдают улыбку. Не последняя частичка Томми хочет столкнуть его нахуй. — Тут разбавленная смесь вреда со слабостью: ровно столько, чтобы уберечь организм от мгновенного шока, — приветствует Ангел, когда Кровавый Бог ставит Томми на землю. Зубы сводит от собственной слабости, пока он грубо одёргивает край толстовки. — Если повезет, сохранишь рассудок, — Злодей накреняет голову, во взгляде читается мрачное веселье, — тебе он понадобится. И ты нахуй сходи, вспыхивает в голове, пока Томми неохотно ковыляет к ублюдку. Плечи взлетают по самые уши ещё до того, как в руке окажется небольшая бутылочка, добровольно переданная чернотой когтей. Его познания в зельях скромны, но если всё это хоть немного похоже на наркотики, совершенно ясно, что бросать резко – херовая затея. По большей части ему только и остаётся, что уповать на решения Ангела. Перо щекотит кожу груди, коей он и цепляется за это ощущение. Я нужен им живым. Томми вонзает пальцы в маску, октрывая потайной вырез от уха до уха и неохотно разжимая челюсти, чтобы припасть к стеклу. У меня все нужные ответы. Вкус заставляет содрогнуться, отчаянно пытаясь не захлёбываться, когда инстинкты взрывает криками про опасность-опасность-опасность. Раствор подневольно проползает вниз по горлу – в сознании ещё слишком ясна беспомощность, распахнутый рот и... — Надо бы что-нибудь для вкуса, — выдавливает он из себя с промедлением, скривившись. Маска запечатывается обратно ударом ладони. — К сожалению, это испортит зелье, и результат будет трудно предсказать, — издаёт смешок Ангел. Звук заставляет отшатнуться, моргая на источник. — Ничего не поделаешь, они всегда были дерьмом.   — Ага, — выдыхает Томми, пронизанный неясным чувством неловкости, — что-то вроде того. — Хочешь узнать состав? — в голосе дразнящие нотки, и он хмурится, опуская взгляд на бутылёк. — ...что-то мне подсказывает, что скорее нет. — Так в этой толстой черепушке всё же есть намёки на мозг, — протягивает Кровавый Бог, отчего Томми сердито зыркает на громилу в этом его пафосном плаще и золочёной шипами короне, — я уж было начал сомневаться. — К чему это ты клонишь? — с подозрением спрашивает Томми. — Кровавый Бог, ты же знаешь, чем чревато мешать вред со слабостью, — увещевает Ангел, прежде чем наклониться. Ладони упирает в подлокотник меж расставленных ног: жест, почти дразнящий шелестом перьев. — Что думаешь, воробушек, готов пережить своё первое собрание Синдиката? Томми оглядывает его. — Воробушек? — с сомнением хмурится он, прежде чем отрезать: — я не птица. Ангел просто смотрит, в глазах зарождается тот самый странный блеск. — Слышал когда-нибудь о том, что в ряде старинных поверий воробьи считались прямыми предвестниками смерти? — голос звенит мелодией, которой Томми не разобрать. — По всему свету принято было верить, что поймавший воробья должен его и убить, а иначе похоронит весь свой род. Ангел долгое мгновение не сводит с него взгляда, прежде чем отстраниться, пренебрежительно помахивая рукой: — Но, конечно, это всё старые суеверия. — Раз пустился в мифологию, — тянет Кровавый Бог, — не забудь упомянуть, что воробьи также символизируют продуктивность и сотрудничество. Томми вздрагивает. — Точняк, — бормочет он, напоминая себе, что нужно дышать. Глубокий вдох и глубокий выдох, глаза разрывают контакт с жутковатой синевой. — Спасибо за кладезь невероятной информации, обязательно приберегу её до мифологической викторины. — Не подавись сарказмом, — фыркает Кровавый Бог, оглядываясь на настенные часы. — Нам пора. Лёгким мановением руки Ангел выуживает из кармана клочок чёрной ткани. Томми смеряет его пустым взглядом, хотя желудок и ухает от ужаса. Едва не животной грацией Злодей спускается на ноги, бесшумный и небрежный, заставляя плечи напрячься. — Куда... именно мы собираемся? — он осторожно интересуется. Мышцы сводит, в затылке воет жажда шугнуться, убраться к чертям, потому что нахуй ему не сдалось терять ещё и зрение. Но он заставляет себя оставаться неподвижным, пока Ангел виляет вокруг – руки проносятся мимо ушей, костяшки больших пальцев чуть сдвигают очки, приглаживая под стекло мягкую ткань. Сердце Томми грохочет от нарастающей паники, которую он этим самым сердцем всецело ненавидит. — Давай сохраним интригу до приезда, воробей, — бормочет Ангел ему в ухо, крепко затягивая узел на затылке: всё, прежде чем контакт исчезнет с практически бесшумным шелестом. Мир сменяется слепотой. Томми едва смеет втянуть полную грудь. Конечности промерзают, пальцы дёргает чем-то из крови, чем-то первобытным, пока тишина нарастает и нарастает, заставляя до скрипа стискивать челюсти. Какой-то запах щекочет нос, и он наотмашь вскидывается. — Могу потащить на руках или возьмёшься за плащ и сам пойдёшь, — буркает Кровавый Бог чуть басисто. Томми сглатывает, ощущая бег холодка по телу: тревога, поровну невнятная и истощающая, заражает внутренности лесным пожаром. Он хочет вернуть себе грёбаное зрение, хочет видеть угрозу – но тошнота забивает глотку, когда глаза моргают в ткань. Беспомощность уже заебала до умопомрачения. — Можно… я выбираю спину, — хрипло требует он, прежде чем откашляться, — хер тебе, а не… хер я ещё хоть раз полезу кому-либо на руки. Фырканье в шаг с тихим выдохом, после Злодей шевелится – что-то невесомо соскальзывает на пол. — Ангел... — Возьму-возьму, — голос Ангела едва ли метром левее заставляет подпрыгнуть. — Прямо перед тобой, — грохочет Кровавый Бог, и Томми делает действительно глубокий вдох, прежде чем порывисто дёрнуть рукой к чужому плечу, в неловком подскоке обхватывая Злодея за шею. Пальцы сжимают ткань у ворота, из груди непроизвольно вырывается испуганный ойк, когда сгиб его колен подцепляют, чтобы помочь взобраться. Осознание, не без доли смятения приходящее к нему, – Злодей скинул плащ, до дури остро демонстрируя, что вцепился Томми в человека живого. Глубокое дыхание прокатывается под ним, жар вспыхивает, когда Кровавый Бог пускается на шаг. — В следующий раз ты его потащишь. В ответ раздаётся смех. Томми жестит хватку на элегантной ткани, чтобы, дрожа, прижаться лбом к основанию шеи перед собой. - Он скучает по Уилбуру. Единственное, что живо в Томми с пугающей ясностью, – чувство падения, будто землю вырывает из-под ног, и нет никого, кто мог бы его словить. Когти с зубами вонзаются в ничто, цепляют пустоту лишь видимостью контроля: тщетно, пока он валится всё ниже и ниже с каждым ударом или рывком. Он хочет, чтобы друг обхватил его за плечи и притянул к себе, сказал, что всё будет хорошо, что всё изменится, сказал... — Положись на меня. Томми хочет обратно в свою комнату, хочет свои нелепо разрисованные стены и свои диски, чтобы вновь услышать голос Уилбура, проводящий его через ночь и одиночество волшебной сказкой. И он ненавидит это, ненавидит себя, потому что, возможно, он больше никогда его не вернёт и... Он должен добраться до Дрима, обязан распутать весь этот клубок, потому что по центру – восемь лет жизни и преданности, история. Восьмилетие стойкости и непоколебимости бок о бок с Дримом, чёртова гордость за то, кем он стал подле наставника. Томми не уверен, что сумеет простить себя за Уилбура, если всё это кончится ничем. - Он смутно осознает, что вновь задремал под автомобильную тряску, лишь когда под плечи просовываются сильные руки. Стратегично и частично сонно, Томми решает забить и просто отоспать как можно больше, прежде чем вокруг разверзнется очередная хуйня. Тело кажется тяжёлым, отстранённым, голова отмеряет чужое гулкое сердцебиение, не находя сил беспокоиться ни о чём определённом. Всего пару минут он чувствует себя чуть ли не пёрышком. Так, будто обжил чужой организм и не надо больше волноваться ни о свинцовой усталости, тянущей в беспамятство под мерную качку шагов, ни об этих самых шагах. А потом его роняют на диван. Жёстко. Желудок сжимается, заставляя Томми застонать, пока рука машинально взлетает сдёрнуть с глаз повязку. Моргание мутное и не шибко плодотворное. — У тебя десять минут, — Кровавый Бог вылупляет свои беспощадно красные глазищи на ощерившегося Томми. — Ангел велел выпить что-нибудь сладкое. Он хмурится, уголки губ подёргивает вниз. — Кола есть? — хрипло спрашивает, садясь и чуть покачиваясь от нахлынувшего головокружения. — Я заслужил банку колы. — Ты что, младенец? — фыркает Кровавый Бог. — Кола помогает от тошноты, — ворчит Томми, чувствуя, как зажимает нерв где-то в затылке, — и хлеб… кусок хлеба тоже сойдёт. — У нас не... — Меня выблюет прям тут, если я не запихну в себя что-нибудь, — он откидывается назад, зажмурив глаза, — ебаные зелья с их ебаными эффектами. Вздох наверху почти скорбный. — Хорошо, — стонет Кровавый Бог, — но это последнее, что я для тебя делаю. Томми подумывает показать ему средний палец. В конце концов он решает, что это не стоит усилий, и сосредотачивает названные на вдохах с выдохами – не рвоте в маску, потому что это было бы определенно блядски невесело. Томми здоровее некуда: самое то, чтобы предстать на грёбаном собрании Синдиката, но вряд ли это скромное мнение тут кого-либо ебёт. Что ж, если его и начинает блевать в разгар встречи, он целится Кровавому Богу на сапоги – пускай это станет последним, что он сделает. Приоткрывая сначала один, а после и второй глаза, Томми моргает в деревянный потолок. Медленным рывком вскидывает голову, оглядываясь. Зал... Будто грёбаный гостиничный ресепшн, только поменьше и с втиснутым в это "поменьше" интерьером. Стены отделаны ореховым деревом, тёмные и насыщенные, по всей протяжённости развесили громоздкие картины, из сидячих мест – одни белющие кресла с причудливой формы диванами и... — Какого хрена? — выдыхает Томми. — Кто выбирает белую мебель? Это ж непрактично до пизды. Кровавый Бог с банкой колы в ладони замирает на полпути, медленно поднимая на него взгляд, но Томми он уже не волнует. Внимание уцепляет одна из картин позади Злодея. То богатая смесь багрянца с золотом: лава рекой стекает на фоне бордовых скал, которые высятся вокруг, обступая огненное озерцо сродни неприступной крепости, и... Томми бы не думал и секунды, не заметь на заднем плане странноватые деревца под циановой пряжей – контраст и без того далёкого от гармонии места. Кровавая земля сменяется круговоротом мшистого сине-зелёного и броской голубизны чуть правее. Красные, напомнившие паутинки растения растянулись вокруг грибов глубоководного и рыжего оттенков. Нижний мир. Словно списанный с одной из историй Бэда, распустившись у него прямо на глазах. Мир, по слухам, породивший пиглинов, блейзов и прочих животных гибридов – почти до точности воплощённая ностальгия нежных толкований демона. От и до каждой детальки, впитанной Томми, пока он свернулся клубком перед диваном: с широченными глазами и неугасающим любопытством. Грудь наполняет странное благоговение, вдох перехватывает на полпути, пока взгляд мечется по тем крохам и штрихам, что рисуют картину... Он необыкновенен. Мир, столь несхожий с современным: с горизонтом высоток и небоскрёбов, бетонными джунглями, через раз вымощенными сочными зелёными полянками. Мир, по словам Бэда, некогда связанный с нынешним обсидиановыми порталами, что вспыхивали от кремня и стали. — Там я родился, из огня и жара, — поведал Бэд со вжатыми в колени кулаками, спрятав напряжение среди складок плаща. — В один день меня не было, а потом, в другой, – был. Демон преисподней Нижнего мира. — Ты выглядишь ужасно заинтересованным этой картиной, — подмечает Кровавый Бог. На стол перед Томми опускаются прохладная банка колы с куском тоста, небрежно завернутым в салфетку. Любопытство закипает под кожей, вопросы требуют ответов, но... — Красиво, — только и выдавливает он, вцепляясь в хлеб и пуская всё своё внимание на него, — что это за место? Взор Злодея удерживается мигом дольше. — Собрание через пять минут. В животе затягивается узел. Томми щёлкает маску, чтобы оттяпнуть у тоста здоровый кусище, не чувствуя вкуса, но упорно заставляя себя жевать. - Будучи предельно честным, он без понятия, чего ждать. Его плечи расправлены, желудок сводит от тошноты со слишком большим количеством газировки, которой так и не удалось усмирить нервные искорки в костях. Кожа горячая, но и ледяная – покрылась окропью холодного пота будто снежным слоем. Злодей шествует перед ним – высокий и властный, почти царственный. Томми отстаёт на шаг с лёгким подскоком, безмолвной тенью следуя за ходячей понтовостью попятам. Боли в ноге теперь меньше, едва не растворилась полностью – что бы там Понк ни колдовал, прежнее её состояние оставило после себя лишь колючий жар с оттенком крови. Всё то, собственно, что игнорируется на раз-два. Взгляд сам по себе взлетает на Кровавого Бога, снова облачённого в багровую накидку. Подол покачивается у лодыжек в такт расслабленным шагам, сапоги звенят по мрамору. Обиталище здесь в принципе странное: декор вычурный, но и невзрачный одновременно, заставляя Томми ощущать, будто застрял посреди бесконечного извилистого коридора какого-то поместья. Окон не видно, вокруг слегка прохладно – и они явно под землей, так где он, блять, находится? Каким хером Синдикату удалось скрыть нечто подобное от глаз и Героев, и Инфорсеров? Место на корню отличается от промозглого бетонного убежища, куда его кинули зализывать раны, но и на ту дыру, где он обитал при Страже, не тянет. Вместо этого стены расшиты, пестрят историей, обитой в рамки и развешанной вдоль и поперёк. Если это не признак постоянного жилья, то что тогда. Они достигают двери в конце коридора, и Злодей останавливается, откидывая голову, чтобы оглянуть его сверху вниз. Томми встречает взгляд ответным напором. Кроваво-красный – такого оттенка малины, какой не забыть никогда. Тяжесть стекает ко дну глаз, сосредоточенная на нём одном. Лишь единицы помнят, как выглядели пиглины в былые времена. Поговаривали, что то были огромные, неповоротливые бестии – опасность с ярью, свирепейшее зверьё на охране златых гор, которые те стерегли, как ничто иное. Бэд лишь вскользь упомянул их, теребя крошечную, врезанную в камень руну, пока взгляд гулял по стене. — То, как пишется и слагается история, всегда порождало предрассудки – особенно, когда речь идёт о потомках, чьи родословные были её неотъемлемой частью. Чего бы не стоило золото для их вида, далеко не оно толкало пиглинов защищать свои дома ценой собственных жизней. Челюсть Кровавого Бога под маской – резной, чётко очерченный излом, кожа нежно-розоватая там, где удаётся разглядеть, а губы на оттенок темнее, сейчас погнутые в знак веселья. Из кривоватых уголков выступили бивни яркой неоспоримой белизны, обёрнутые золотом у основания. Корона представляет собой ленту того же блеска с зубчатыми шипами, устремлёнными в потолок. Кольца сверкают с пальцев, серьги – из ушей, где кончики загнулись наискось, а на талии пылает пояс. Бордовый, он переливается прямо под стать плащу, который расширяет мужчине плечи, защёлкнутый на месте медовой цепью-застёжкой. Огромный топор привязан к спине – устрашающе кровожаден и изогнут вкривь, практически опасность воплоти. Томми никогда по-настоящему не выпадал шанс распрямиться плечом к плечу с Кровавым Богом, оглянуть его так близко и ясно – восхититься тем, как тот себя разметил и кем определил. На голову выше него, с полтонны сильнее и выносливее до жуткого, в глазах блистающий гением ума, а под сердцем – глубокой преданностью семье, которую Томми, в сущности и конечном исходе, понимает. Злодей, не колеблясь проложивший себе путь кровью и насилием, пока его собственные нарывы с агонией дымились, заживая. Монстр в глазах смотрящего. Это несправедливо. Город скрывает злодеев в разы более жестоких, но человечных лицами или телами – тех, кто избежал страшащей молвы одним своим естеством. Томми выбрасывает в воздух подбородок. Он измотан, боль пронизывает тело везде, где кожа смялась и почернела, а вены неизменно подчиняет себе магия, путая сознание. Томми больше не знает, где находится в жизни – потерян в худшем смысле этого слова, вырванный из-под направляющего касания Дрима. Шею морозит инстинктивным желанием пригнуть затылок, обнажить горло. Зудящие мурашки бегут по дёснам, пока он бездействует под взглядом хищника. Томми, не колеблясь и секунды, вытягивается до хруста, просто отказываясь уступать. Его жизнь в руках человека напротив – они оба знают это, но Томми отродясь не слыл трусом. Очевидно, он бывал напуган. Боялся, терялся, переживал ужасы такой силы, что казалось, будто ему только и остаётся, что хватать воздух без малейшего сознания – но это никогда не было признаком трусости. Кровавый Бог – его обратный билет к Дриму. Томми не может позволить себе спасовать и провалиться сейчас, будь он хоть сто раз накачан наркотой или разбит, с силами, скованными полоской металла у кисти. — Ты достаточно умён, чтобы понимать своё место в комнате, полной Злодеев, — грохочет Кровавый Бог, и Томми крепко поджимает челюсти. — Сотрудничай, веди себя прилично, и я прослежу, чтобы ты вышел из неё живым. И... Верность Томми всегда была опасна из-за его готовности за оную умереть. Намерения потерять всё – включая и, пожалуй, особенно свою жизнь. Не желание покончить с терзаниями затыкало его все эти недели, пока гниль пускала корни глубже и глубже в ногу – скорее суровое понимание, что человеческому разуму по силам двигаться лишь до определенного предела, прежде чем он оступится. Проговорится о чём-то, чего не забрать назад, ради глотка воздуха или передышки, ради мгновения безболезненной реальности. И Томми быстрее сгниёт, чем выдаст Злодеям хоть крупицу того, что можно использовать против его наставника. В жизни бывают компромиссы. Осознание того, почему Кровавый Бог хочет вернуть Сирену, осознание, что Дрим творит херню, идущую вразрез со всеми его моралями, но Томми... Томми поклялся. — Мы не убиваем. Это неотъемлемая часть его существования как Героя и Красного Хаоса. И... Томми больше не Герой. Он уже не уверен, насколько остался Красным Хаосом. Но он по прежнему принадлежит Дриму. — Давай просто покончим с этим, — он фыркает, перехватывая в ответ резкую ухмылку. Дверь открывается, и... Томми делает шаг. Потом ещё один. Прямо в логово врагов. - Четырнадцатилетний Дрим выдыхает – и пар рассеивается по тёмной холодной ночи над головой. Томми свернулся калачиком в его руках, прижавшись куда-то к подбородку. Этот зимний день обозначен днём первого снега, и холодные пушинки тянутся с неба мягко и медленной колеёй. Ни у одного из них нет подходящей одежды, но Дрим подтаскивает его к себе с одеялом и коробкой еды на вынос (вкусной настолько же, насколько и редкой), чтобы засесть на пожарной лестнице возле квартиры. Одеяло натянуто на плечи Дрима и сметено, чтобы укрыть Томми с каждой из сторон, кроме лодыжек, несмотря на все попытки. Он обнаруживает, что не заботится об этом: ноги в толстых носках помахивают вверх-вниз, желудок переполнен лепешкой наан и курицей в густом остром соусе, заставивших Дрима захрипеть, поспешно хватая кувшин с водой. Спасибо, что нашёл меня, сонно думает Томми, щекой утыкаясь старшему в грудь. Дрим напрягается, выдыхает. Рука несмело обнимает плечо помельче, дёрнув одеяло, чтобы убедиться, что все края правильно подоткнуты, прежде чем утянуть обладателя ближе. Томми прикрывает глаза, уверенный в себе и окружении – мягко осознавая, что впервые за жизнь он нашёл себе место. Прямо здесь, рядом с Дримом.