through the years

Семилетний Хисын гордо вышагивает по направлению к песочнице, с важностью депутата держа в руках ведерко с кучей формочек и совочков. Толпа детей ползает по горкам и качелям, кто-то играет в догонялки, но Хисын видит цель, не видя препятствий. Рядом с песочницей, в которой всегда можно найти кучу забытых интересных вещей, как ценную реликвию на археологических раскопках, стоят два мальчика находясь на грани драки. — Я тоже хочу поиграть с этой машинкой, Джей! Отдай! — кричит тот что пониже, пытаясь выхватить из рук заветную блестящую машинку. — Я ещё не закончил, Джейк, подожди, — Джей крепко держится за нее, как за скалу над пропастью, не желая уступать. Они искренни и отчаянны в своей ссоре, пытаясь завладеть заветной игрушкой, не замечают ничего вокруг. Машинка решает не доставаться никому и улетает в песочницу, ломая красивый аккуратный замок мальчика, тихо играющего с песком в одиночестве, самозабвенно напевая что-то из любимых мультиков себе под нос. Хисын замечает, как быстро глаза мальчика наполняются слезами, он начинает плакать, зарываясь лицом в ободранные на горках колени, Хисын подбегает к нему, обходя виновато почесывающих затылки Джея и Джейка. — Эй, все в порядке, — Хисын подходит сзади и приобнимает сгорбившегося мальчугана за понурые плечи. — Я тебе помогу и мы построим замок ещё красивее! — он говорит это с таким искренним воодушевлением, что мальчик поднимает заплаканные красные глаза и неуверенно шмыгает носом, словно спрашивая «правда-правда?». — Я Хисын, а тебя как зовут? — Сонхун, — мальчик не перестает шмыгать носом глядя на злосчастную машинку, что застряла в песке, сравняв башню его замка с остальным песком. Хисын прослеживает направление его взгляда и со всей агрессией присущей семилетке, достает машинку и отдаёт тем двум мальчикам, смотря на них с немым укором и одним взглядом призывая уйти, чтобы он им не настучал лопатками по голове. — У тебя такие красивые формочки, — Сонхун с интересом рассматривает набор для игр в песке, но боится притронуться, это ведь не его, так его учили родители. — Можешь взять любую! — Хисын плюхается рядом и протягивает ему весь набор. Его никогда нельзя было назвать жадным, однако и такой щедростью он не отличался, но почему-то Сонхуну ему не жалко отдать любую из своих любимых формочек и лопаток, если он захочет. Сонхун расцветает в довольной улыбке, а на щеке появляется очаровательная ямочка, в которую Хисын влюбляется довольно тыкает указательным пальцем, находя это развлечение почти таким же интересным, как и построение замка. Но Сонхун не против, отвлекаясь на новые лопаточки. Зачастую дети бесконечно ревнивы к своим игрушкам, и с Сонхуном впервые так легко делятся на площадке. Без условий и обмена, без долгих уговоров и слез, просто так, с улыбкой и чем-то теплым, что маленький ребёнок ещё не может осознать, но чувствует сильнее любого взрослого. Пухлые щеки горят ярким алым, но он выдавливает из себя что-то похожее на «спасибо, хен?». С того дня приходить на площадку стало для мальчиков практически так же необходимо, как есть, спать и смотреть мультики. — Хен, качели освободились, побежали скорее! — Сонхун хватает только съехавшего с горки Хисына за руку и они со всех ног мчатся на качели, которые все время заняты другими детьми. — Я-я сейчас упаду, — невнятно произносит Хисын, пытаясь успеть за несущимся Сонхуном, но запутывается в собственных ногах и падает. Коленки краснеют и покрываются неприятными царапинами, Хисын поджимает губы, чтобы не заплакать, а Сонхун напрочь забывает про качели, на которых так давно грезил покачаться и садится рядом с Хисыном, в панике пытаясь его одновременно и обнять, и подуть на колени, как всегда делала его мама. — Прости, — Сонхун виновато хлопает глазами, смотря на Хисына со вселенской грустью, словно на коленях не царапины, которых завтра уже не будет, а глубокие несовместимые с жизнью раны. Но Хисын не плачет и не злится на Сонхуна, ему даже его немного жаль, особенно когда он делает губы бантиком и опускает взгляд. — Всё в порядке, — Хисын слабо улыбается и встаёт, отряхивая одежду. — Пойдём скорее, — он крепко берет руку растерянного Сонхуна в свою, и они быстрым, но уверенным шагом доходят до желанной качели. — Хочешь я тебя раскачаю? — Хисын легонько подталкивает Сонхуна к сидушке, отпуская его руку. Но Сонхуну, неожиданно даже для самого себя, становится так грустно и одиноко без чужой ладошки, которая так мягко и тепло ощущалась в его, что качели уже не кажутся такими привлекательными. Где-то в глубине души он просто хочет походить вокруг площадки, взявшись с Хисыном за руки, но разум, привыкший к тому, что так делают только мальчики с девочками, сопротивляется. Поэтому все что остаётся Сонхуну — это капризно топнуть ножкой, пробурчав: — Я хочу покачаться вместе с тобой. И Хисын садится, хлопая по месту рядом с собой. Они не раскачиваются сильно своими детскими ножками, которые едва достают до земли, но Сонхун довольно поджимает губы в улыбке, сидя плечо к плечу с Хисыном, который сжимает кулачки, чтобы не начать тыкать пальцем в ямочку на хлебной щеке Сонхуна, как в самый приятный слайм, но все-таки не удерживается и тыкает. А Сонхун перехватывает его палец и начинает играться с его рукой, словно с самой интересной вещью на всей площадке. Они громко смеются, облокачиваясь друг на друга, чтобы не упасть с качели, ловя новую порцию смешинок с краснеющих лиц друг друга, находящихся так близко и выглядящих от этого так смешно. Но они ещё не знают, что через несколько дней Сонхун переедет в противоположный район большого города и больше не будет появляться на этой площадке, разбив Хисыну его ещё совсем крохотное сердце. — Что случилось, Хисыни? — мама спрашивает едва сдержающего слезы Хисына, который жует губы и трет кулачками глаза, растерянно вглядываясь в каждого ребёнка на площадке. — Сонхуни опять н-не пришёл, — Хисын прикладывает все усилия, чтобы не заплакать, потому что знает, что мама не понимает его трагедии. Но отчего же тогда так больно где-то в груди и хочется громко и отчаянно зареветь, стоит ему лишь произнести имя друга, по которому за неделю уговоров мамы по типу «может, он приболел» он успел соскучиться. — Поиграй с кем-нибудь еще, — мама охает, подталкивая его к играющим детям. — Что в этом Сонхуне особенного? — бурчит женщина под нос. А в этом Сонхуне особенное было все. Хисын послушно кивает, потому что если что-то скажет сейчас, то истерики не миновать, но как только отходит от мамы подальше, заливается в длинные рукава кофты, чтобы было не слышно отчаянных рыданий. Конечно, на площадке ещё много детей, с которыми можно подружиться, но Хисын потерял в глубокой ямочке, очаровательных родинках, наивных глазах и ободранных ладошках Сонхуна целый мир, который дарил ему столько радости, что хватило бы на всех на свете. И эту утрату Хисын оплакивал каждый раз приходя на площадку, где они с Сонхуном играли. Из-за чего родители вскоре отдали его в музыкальную школу, чтобы занять чем-то другим и площадка перестала приносить столько боли. И Хисын действительно отвлёкся. Новые увлечения, новые люди, новые учителя, да и детскую площадку заменила баскетбольная. // Идею устроиться на подработку в аренде коньков на крытом катке во время зимних каникул родители поддержали, это лучше, чем сидеть дома, залипая в приставку. Хисын быстро понял что к чему, да и народу было немного. Поэтому Хисын довольно быстро запоминает постояльцев катка — профессиональных фигуристов и хоккеистов. И хотя по именам он мало кого узнал, лица многих уже стали знакомыми. Но только одно из них вызывает чувство дежавю, незакрытого гештальта, потных ладоней и тысячи маленьких уколов в сердце, но Хисын все списывает на невероятную привлекательность и красоту парня. Хисын считает, что он слишком красив, чтобы просто замерзать на катке, его лицо должно украшать билборды. Когда высокий фигурист в очередной раз протягивает номерок со своей ячейкой, Хисын в очередной раз пытается не заскулить от знакомости и красоты его черт лица. Он не похож на его одноклассника, одногруппника или соседского сына, да и в музыкальной школе он его не видел. Почему же мозг так явно сигнализирует о знакомости лица, но совсем не хочет вспоминать, где же они встречались до этого. — Сонхун, тебя подождать? — кто-то откликает его, выходя на улицу. Сонхун… Сонхун. Сонхуни! В голове пролетают кадры с той самой детской площадки, где Хисын обрёл и потерял что-то очень ценное для его сердца. Память закрыла этот пласт жизни занавесом, чтобы не испытывать боли, но судьба сдернула его, сведя их вновь. Хисын роняет его номерок, складывая два и два и понимая, почему это лицо кажется таким до боли знакомым. — Сонхун, — Хисын произносит на выдохе, не веря глазам, вовремя одергивая себя, чтобы не прикоснуться, но Сонхун вопросительно выгибает бровь, не понимая в чем дело. Наверняка у него была достаточно насыщенная жизнь, чтобы забыть, что было десять лет назад. В Хисыне борется желание наброситься ему на шею, обнять до хруста, спросить как он жил все это время, но с другой стороны, а нужно ли Сонхуну это, хочет ли он вспомнить? — Прости, можно получить мои вещи? — Сонхун неловко показывает на упавший номерок, не понимая причины стопора работника. — Да, конечно, — Хисын поджимает губы, отдавая вещи, глядя в глаза Сонхуна с яркой надеждой. Но Сонхун уходит. Снова. И Хисын чувствует себя глупо, потеряно, разочарованно. Зачем он все это вспомнил и как ему продолжать с этим жить. // Сонхун устало плюхается на лавочку, вытягивая ноги, на которых блестят новенькие коньки. — Хисын-а, ты не видел мою шапку, может она выпала из рукава куртки? — довольно громко спрашивает один из хоккеистов, пока Сонхун расшнуровывает коньки. Услышав чужое имя, Сонхун неожиданно даже для себя вздрагивает. Его тело реагирует раньше, чем мозг, но он ничего не забыл. Сонхун помнит, как рыдал на заднем сидении машины, когда они рано утром проезжали мимо той самой площадки, где Сонхун оставил частичку себя в слезах Хисына, который пришёл туда чуть позже и не обнаружил того, ради кого готов съесть невкусную кашу и позаниматься дурацкой математикой, чтобы его отпустили гулять. Он прекрасно помнит как Хисын гулял с ним бесконечно долго, как слёзно они отпрашивались у мам, чтобы поиграть друг с другом ещё хотя бы пять минуточек. Как Сонхун облизнул щеку Хисына, когда тот испачкался мороженым, а потом долго считал это своим первым поцелуем. — Хен, у тебя тут мороженое, — Сонхун показывает на себе, отзеркаливая, но Хисын вытирает не там и пачкает себя подтаявшем рожком ещё больше. Поэтому Сонхун поддаётся первой пришедшей в голову мысли и облизывает щеку Хисына, не видя в этом ничего странного, но Хисын отчего-то весь краснеет. Или как Хисын прячет Сонхуна за собой, отгоняя большую собаку. И пусть кулачок, в котором сжата большая палка трясётся, вторая рука, крепко держит Сонхуна за руку за спиной, ещё неосознанно, но так по взрослому успокаивающе поглажиая большим пальцем по тыльной стороне ладони. Его большие глаза, которые сейчас стали как будто ещё больше. Его краснеющие от смущения уши, когда Сонхун нашептывал ему что-то по очень большому секрету, отойдя от остальных в сторону и закрываясь от них ладошками. Сонхун все помнит. И в отличие от Хисына размышлять о том, помнит ли он его тоже не стал, и сразу кинулся в бой. Что он сейчас теряет? — Хисын-ним, не знаю, помнишь ли ты меня, но мне кажется, мы уже знакомы. Играли на одной площадке, строили замки, качались на качелях, — улыбка Сонхуна, такая тёплая, искренняя, ещё красивее, чем из воспоминаний. — Потом мне пришлось переехать и- И то, как Хисын не дослушивает и кидается в объятия, заставляет Сонхуна ахнуть. Отколовшийся когда-то в детстве кусочек сердца встал на место. Хисын давно не чувствовал себя настолько до простого счастливым. От переполняющих эмоций краснеет лицо, трясётся нижняя губа и слезы, которые он до последнего не хотел отпускать из глаз, скатываются по щекам, как дождь по стеклу. — Ты чего, хен? — Сонхун улыбается, только у самого глаза наполнены слезами, которые вот-вот потекут по щекам, но в большом спорте его научили не плакать. А Хисын не контролирует с ним происходящее, это реакция его тела на непрожитую до конца детскую боль, которую пришлось глушить новыми увлечениями и друзьями. Но сделать этого не удалось, в душе все равно копилась боль. Сонхун холодными большими пальцами утирает чужие слезы, не сразу замечая, как подло начинают скатываться по щекам и его. — Я скучал сильнее, чем думал, — Хисын накрывает чужие ладони своими, прижимая их к своим щекам, вдыхая с облегчением, словно это он после тренировки, а не Сонхун. — Ты стал ещё красивее, как такое вообще возможно? Сонхуну по несколько раз на дню говорят о том, что он красивый, но мокрые щеки все равно алеют и вырисовывается та самая ямочка, президентом фанклуба которой Хисын до сих пор является. Хисын не жил в вакууме и встречался с людьми с ямочками, но только ямочка Сонхуна делает с его сердцем вещи, от которых хочется пищать с восторгом и радостью, как от видео с котятами. И тыкает он в нее так привычно, словно не было этих десяти лет между ними. Будто только вчера разошлись с любимой детской площадки и вот сегодня встретились вновь. И какое же облегчение, что пронести через года это хрупкое чувство детской влюблённости удалось им обоим.