Вдох-выдох

— Постой, Эва — шепнул Эпистат. Он отодвинулся и отвернулся от неё, приложив нечеловеческие усилия. И, лишь замедлившись, она переняла его тревогу, осознала, что наделали. Она вскочила с его коленей, вытянулась, подобно струне, испытывая сложные чувства — противоречивые, ошеломительные. Среди них кричало одно не менее пугающее, чувство, будто они оба неровно дышат друг к другу. Амен спешно закинул ногу на ногу. Поднял на девушку тяжелый, почти мучительный взгляд. — Не сумел сдержаться. Моя вина… Недоволен собой, мне досадно. — Досадно? — Эва выдохнула, почти выплюнула это с истинной досадой, распахнув глаза. — Досадно, что слабости повиновался. — спешно добавил Эпистат. — Рана воспалилась, наверное. Потому и не дружен с головой. Ты об этом молчи, Неферут. Незачем всему поселению знать, что истосковался по ласке. Я не думал трогать тебя…вот так. Он хотел сразу выйти прочь, но оказался в непростом положении, когда всё в теле требовательно гудело, а рядом стояла обиженная Эвтида, которая вот-вот опять затравленным зверем будет на него смотреть. Нужно было вернуться к делу, отвлечь их обоих. И только он приготовился сменить тему, как инициативу взяла сама Эва: — А как тогда? — выпалила она, с ранее несвойственным ей тоном. — Что, прости? — Говоришь, не думал трогать «вот так»…А как думал? Смущенный неожиданным вопросом, Эписат замялся. Он уже подготовил себя к другому разговору, и никак не ожидал что наглая девчонка придумает его допрашивать. Эва, тем временем, поймав секундное молчание, обдумала то, что собирается говорить: «В Исфет всё! И Шезму, и хворь, и всё на свете! Теперь по моим правилам все играть будут...» — решила девушка, прежде чем выпалить всё, что было у нее на душе. — Говоришь, господин, истосковался по ласке. А мне не по чем тосковать, никогда я ласки и нежности не испытывала. Обделили меня Боги такой благодатью. Позволь хоть в тебе забыться, Амен, раз уж нам обоим это желание души прожигает. Только от тебя хочу я ласку познать, господин, так не гони же, дай побыть с тобой еще немного. — Эва сорвала голос уже на середине тирады, не фильтруя слова, не думая о последствиях. Говорило ли за неё вино, или потаённые чувства — ей было всё равно. Лицо Амена вытянулось в удивлении. Как отреагировать? Что сказать? Приласкать ли забитую в угол кошку? Не успел Эпистат об этом подумать, как хриплый голос выдал что-то, что заставило его задуматься о другом… — Неужели сам не видишь, Верховный Эпистат. Так хорошо чувствуешь черномагов, но не можешь почуять страдания ближнего. Сначала родители меня бросили, как того бедолагу из храма, на съедение хищникам. Потом Исман покинул меня, теперь еще единственная, кто честно мне соболезновал, разум теряет, подобно старцу… Единственная, кто честно мне соболезновал, разум теряет, подобно старцу… В другой день Эпистат бы пропустил этот последнее предложение мимо ушей, но сегодня оно, подобно отравленному ножу, проделало дыру в его уверенности. Неужели промахнулся? Не на того показал пальцем? Слова ли Неферут так на него подействовали, или правда…ошибся? — Что ты сказала? — дрожащим ни то от злости, ни то от страха голосом прошептал Амен. Эва, оскорбленная тем, что из всей речи Эпистат зацепился только за слова о подруге, молча стояла, сдерживая слезы и более грубые от негодования речи. — Эвтида, что значит «разум теряет»? — Амен в два шага приблизился к Эве, с нескрываемым раздражением тряся её за плечо. — Мы сегодня твою Дию судить будем, говори всё что знаешь! — Как судить? За что? — лицо девушки выражало истинное удивление, ведь Дия по её мнению была последней, на кого мог подумать Эпистат. — Мы нашли у неё…кое-что. Подозреваем её в черной магии, Эва. Не думай её сейчас покрывать, я хочу знать правду. Говори, может видела что подозрительного, или она тебе чего сказала такого. Твоя голова тоже не кону. ––––––––––––––––––– Вдох. Выдох. Сейчас настал момент, когда необходимо сделать решение. Подставить и избежать наказания? Пустить на самотек? Главное дышать. Легкие уже сгорели. ––––––––––––––––––– — Что вы нашли, господин? — уже более спокойным, но всё еще напуганным голосом спросила Эва. Сейчас ей необходимо придумать стратегию, которой она будет следовать до конца. Именно сейчас, когда на кону жизнь еще одного близкого человека, некогда играть в игры. — Много не скажу, юлить еще начнешь. Из того что могу — ибогу. Знаешь что это? «Конечно знаю, не понаслышке»— ухмылнулась про себя Эва. Но вслух произнесла совершенно другое. — Настойка такая для сна, сама готовит, или берёт у кого. Она же на лекаря училась, сам вгляни — девушка ринулась к корзинке, внутри которой лежали разные склянки. — Неужели вы из-за снотворного невиновную на казнь отправить хотите? – с негодованием накинулась на Эпистата девушка. — Эва, ты либо и правда не знаешь, либо всю свою ложь мне выплюнуть пытаешься. Эту дрянь готовят себе черномаги. Зачем юному писарю её использовать, скажи на милость? — Господин, мне то откуда знать? Мы с Дией не были настолько близки, чтобы она мне все свои секреты выведывала. Может, вкус ей нравится, мне откуда знать? Спит может плохо, она возлюбленного потеряла. Я так вообще утопиться хотела, но меня за это в песках пустыни живьём не закапывали. Амен о чем-то подумал. Эва, по его мнению, на эмоциях выдала что-то полезное, о чем он не знал. Истерика девушки показалась ему более правдивой, чем признания возможной шезму под пытками. Однако, что-то всё равно не сходилось. — Эва, скажи, раз вы не были близкими подругами, почему тебе горько от её потери? Почему защищаешь? Девушка ухмыльнулась. Возможно, великий и ужасный эпистат начал думать в нужном ей направлении, подобно марионетке. — У меня с ней то же, что у тебя с Ливием Пеллийским, господин. Выгораживать мне нет нужды, ей всяко слаще чем мне «житься» будет даже на том свете, обеспеченная родня позаботится. Тем не менее, и зла я ей не желаю, не виновата она в своей слабости. Амен кивнул своим мыслям и уже развернулся в сторону выхода, как Эвтида бросила ему последнюю фразу: — Амен, хочу чтобы ты знал кое-что еще, кроме того, что я говорила ранее. Эпистат обернулся, в надежде услышать, что признания Эвтиды были ошибкой, и что тему можно окончательно закрыть. Он не хотел этого, но понимал, что при текущих обстоятельствах это необходимость. — Я таю зло кое на кого. Я пока не знаю кто это, будь то Шезму или сами Боги, но я узнаю, и месть моя будет страшна. И никто, даже ты меня не остановишь. Моя единственная цель сейчас — найти убийцу Исмана, и хоть в петлю меня тащи, я не остановлюсь. Буду мешать вам до последнего, коли что-то утаивать будете. Последнее предложение Эва выдала шипя, с вызовом, подобно змее, чьё гнездо потревожили. Амен понял, что впервые напуган. Безумный, жаждущий крови взгляд, казалось бы, неопытного писаря, заставил Эпистата задуматься о своих последующих действиях относительно девушки. Мужчина посмотрел на Эву в последний раз, прежде чем покинуть её жилище. Кто-то мог решить, будто во взгляде Эпистата проскользнуло уважение, но Эва не видела и не чувстовала ничего, кроме всепоглощающей злобы. Злобы на Амена, что проигнорировал её чувства. Злобы на Дию, что попалась. Злобы на Исмана, что бросил её. Эва упала у подножия кровати и прижала ноги к телу. Игры закончились. Ей наконец-то надоело бояться. Раз сам Эпистат ушел молча после её угроз, значит ли, что она готова бросить вызов богам?