spesso i sogni

Белоснежные пышные образования с поразительной безмятежностью рассекают просторы светлого, словно теплое ароматное молоко, небосвода, еще не пропитавшегося чистотой привычной синевы. Огненный шар нынче не казался таким обжигающе палящим, наоборот же, его милостивое свечение в этот час могло производить впечатление чего-то отстраненного и необычайно холодного. Размашистые лучи в своей скупости не давали земле и капли желанного тепло, одаряя планету лишь ледяным свечением, что по свойству своему слегка слепит неподготовленных к его собственному свечению. Такие же белоснежные в своей чистоте хлопья оседают на промерзлом асфальте, кружа в воздухе, словно всей толпой так называемых белых мух тщательно вытанцовывая одному богу известный танец. Зима не могла не радовать своим обилием снегопадов, уж на что, а на отсутствие сырья для изготовления маленьких друзей, называемых снеговиками, жаловаться абсолютно точно не дано. Теплые очи прикрыты в жесте слишком явного наслаждения. Изредка из-под прочной завесы довольно длинных и пышных ресничек все же вырываются тихие, оттого и практически незаметные взгляды в сторону ладоней, пальцы которых плотно переплетены меж собой. Чужие фаланги были весьма длинны, что не могло укрыться от внимательного и чуть ли не пристального взгляда глаз, чей цвет был поразительно схож с кусочками тягучей карамели. Слегка крепче сжав кисть своего партнера, блондин расплылся в абсолютно довольной улыбке, продолжив свое блаженство и возвратив внимание к прекрасной и запоминающейся на достаточно долгий срок истинной красоте природы, вздохнул с полным удовлетворением своим нынешним положением. Настоящим грехом было не отметить этот момент, как один из его самых счастливых в достаточно насыщенной событиями жизни. Как казалось, из текущей благодати и эйфории паренька не могло вырвать ничто на этом свете, но, как оказалось, это самое ничто находилось поразительно близко, но от этого и незаметно. А самим предвестником раздора же являлся никто иной, как тот, кто это самое блаженство и несказанно щедро и подарил. – Фу-фу, Тсукаса-кун, мне уже начинает казаться, что ты в скором времени прожжешь дыру в моей бедной ладошке. Я, конечно, неописуемо рад проявлению внимания такого человека, как ты, но не кажется ль тебе, что проявлять свою заинтересованность стоит самую малость скромнее? А иначе я в скором времени, стушевавшись, убегу в смущении, подобно юной госпоже. – при всей этой пламенной тираде о всей прекрасности подлинной скромности на лице оппонента горело ни что иное, как проявление лукавства в чистом виде, а если быть до тошноты конкретным, то ни что иное, как его саркастичная улыбка. Во взгляде отчетливо виднелись огоньки, да что уж мелочиться, в глубоком янтаре его глаз можно было разглядеть целые хороводы чертей с песнопениями вокруг огромных масштабов костров. И все это в одном человеке! – Ах ты! Бес! Это я тут еще нескромный? Да ты на себя посмотри, а после уже на других поглядывай! – без особых раздумий, а точнее с полным их отсутствием на одном дыхании восклицает юноша, с истинным и неподдельным негодованием отскакивая на метр от товарища, что, походу, нынче потерял и утратил свою привилегию. Приглушенный смех высокорослого сладким эхом раздается в округе, что еще больше уязвляет его весьма раздражительного компаньона. Тот же, в свою очередь, абсолютно также не собирается оставаться проигравшим и, спустя несколько драгоценных секунд, ушедших на поразительно быстрое и успешное подавление возникшего возмущения. Спустя совсем непродолжительное время, требуемое для более тщательного продумывания плана, небольшое снежное образование, называемое снежком, уже неслось на встречу неизбежности столкновения с симпатичным самодовольным личиком. Ох, хотелось отпечатать этот момент в памяти навеки, прикрепить к себе и никогда, никогда в жизни не забывать этого выражения искреннего непонимания и детского удивления в желтых омутах напротив. Будто в замедленной съемке кошачьи глаза с недоумением провожали взглядом белый сгусток, целью которого, к превеликому сожалению, был сам их обладатель. Снег нещадно завалился под шиворот, а также и полностью вымазал красивую мордашку в снежной каше, обрекши если не на вечные страдания, то на непродолжительные муки уж с лихвой. Сам дьявол, сатана во плоти, по отнюдь не скромному мнению Камиширо, с неутолимой гордостью собственной местью величественно насмехался над телом, скорчившимся от холода. Но не долго и его музыка играла, не долго фраер танцевал. Сдавший свои позиции юноша вдруг резким движением налетает на Тенму, сбивая его небольшое тельце с ног и, подобно героям-камикадзе, отдавшим свою жизнь и благополучие за победу, вместе с противником бросается в близко расположившийся сугроб и накрывая его своей весьма объемной тушей. Уже не тревожит холод, уж не вспомнится и эта детская обида, повлекшая за собой дурной инфантильный заговор, но на тысячелетия запомнится вся любовь и благодарность, увиденная в столь близко находящихся глазах. Делая небольшое усилие, блондин приподнимается и запечатляет на губах возлюбленного кроткий поцелуй, с явным смущением, проступившем в стремительно алеющих скулах и давно еще красных ушах. Отводит взгляд в жалких попытках не выдать своих переживаний, но все тщетно, ведь среди россыпи поцелуев, небрежно оставленных Руи за столь небольшой срок, чужую усмешку заметить проще простого. Но ни сил, ни желания прекращать сладостные утехи не остается, оттого и не в силах возмутиться вновь Тенма прикрывает медовые очи, отдавшись целиком и полностью воле чувств и пережитых эмоций. – Ну так вот, мы потом еще в кофейню заскочили, представляешь? Ах. Какая все же прелестная прогулка выдалась, стоит все же написать ему еще раз, а иначе сидит в своем теплом гараже, ни дать, ни взять – жук-навозник! Я вот, между прочим, хоть иногда способен вытащить этого домоседа в зиму прогуляться, а иначе ворчун бы там совсем пропал. То-то же, как полагает звезде, дарить улыбки и свою благодетельную помощь окружающим! – с неподдельным интересом кончает пламенную речь автор, горделиво выпрямившись и в лучах собственной славы ожидая восторженных комментариев на счет столь чудного, по его, опять же, отнюдь не скромному мнению, рассказа. - Вай, братик! Ты так все красиво описал! У тебя, должно быть, в действительности настоящий талант! Мне аж самой очень-очень захотелось выйти на зимнюю прогулочку с любимым сердцу человеком. Только вот, какая жалость, на улице нынче стоит апрель… – Саки, что до сего момента с предельной внимательностью и трепетом слушала чужой рассказ, наконец подала свой прекрасный нежный голос, с широкими зрачками восторженно отвечая любимому братцу. - Хм? Апрель? Разве? - Казалось, что только утром за окном неутомимо сыпали белые перья, но почему же при предельно внимательном взгляде в окно обнаружилось, что истина была на стороне сестрички. На улицах города во всю царило знамение весны, а снег уже давно сошел с тротуаров тихого города. - Да, братик! А еще, твой рассказ, каким бы он интересным ни был, не существовал и никогда. Ты его целиком и полностью выдумал. А труппа твоя распалась еще около четырех лет назад, но ты никак не способен принять это… А с Руи вы и вовсе не встречались, даже особо близкими друзьями не были, он к тебе питал презрение и отвращение, вы были слишком непохожи, их! – с той же добродушной улыбочкой протараторила Саки, будто с ее розоватых уст слетела самая простейшая из доступных миру истин. В момент выражение лица Тенмы изменилось до неузнаваемости, будто того сию минуту же окатили целым тазам то ли с кипятком, то ли с ледяной водицей. Боль. Единственное чувство, которое мог осознать и назвать сам страдалец. Остальные же смешались в неясный водоворот из всевозможных, вызывая легкое покалывание в конечностях. Мрак однокомнатной квартиры нагонял тяжести атмосфере, скрыв симпатичное личико сестренки в тени. Послышался звонкий девичий смех, действительно ли он раздался, или искаженное горем сознание воссоздало его на основе когда-то услышанного ранее смеха добродушной и вездесущей счастливой девчушки, чье имя уже и не вспомнишь сразу. Ами? Оме? Эму? Уж не вспомнить былого счастья. Единственное, что в состоянии зафиксировать помутневшее сознание, так это острые черты парня с чудаковатым видом и фиолетовыми прядями. Лишь этот образ способен внести упокоение в безумство и страдание. В жалких попытках схватиться за конечности сестрички, дабы приобнять единственное счастье, еще не покинувшее его тельце окончательно, он с животным страхом понимает, что приобнять теплую тушку саки не удается. До боли в глазницах вглядываясь в тень, Тсукаса понимает, что не видит там ровным счетом ничего. Но голос не исчезает, голос, к сожаленью самого юноши, навеки остается с ним. - Эх, братик-братик… Сколько же раз я тебе говорила о том, что твоих любимых друзей, твоего любимого Камиширо уж подавно нет рядом с тобой? Какой же ты у меня все-таки глупыш. – в перерыве меж речью дева вновь сладко смеется, отражая свою радость эхом от всех четырех стен гнустной темной комнаты, по ощущениям, стремительно сужавшейся и сокращающей свои и так небольшие размеры – Да и меня тоже, хи-хи, не существует! Я погибла в возрасте пяти лет от осложнений, вызванных болезнью, пора бы тебя уже запомнить это, мой милый братишка. Я ведь уже устала тебе это повторять, совсем ты меня не ценишь! Дурно становится в конец, тошнота подкатывает к горлу, а глаза в преддверье истерики метаются по углам комнаты, погруженной в явственную мглу. Голос затихает, а на смену приходит зловещая тишь. Не звука не проглядывает сквозь это мертвое молчание, заставляя Тсукасу крепче сжимать собственную штанину, до крови вгрызаясь в губу. Вдребезги разбивает надежды на окончание приступа тихий скрежет на кухне, а после и не менее тихие, едва различимые слуху шаги. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет! Нет! Нет! Нет! НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ. Паренек, как ошпаренный, вскакивает на ноги, упорно игнорируя силуэт, застывший в дверях. Белый свет широкой улыбки, расположившейся на доброй половине подобия, а скорее совершенно жалкого подобия лица, разливается во мраке комнаты. У фигуры на ходу ломается шея, а отросток, который можно было бы назвать головой, безвольно висит в воздухе. За мгновение этот образ, созданный сознанием растворяется, пеплом рассыпаясь на полу спальни, но топот ног не прекращается, шаги все еще доносятся до слуха юноши, как и заливистый смех собственной сестрицы. Но в памяти лишь фрагменты красочных воспоминаний, хоть таковыми их Тсукаса назвать и не мог, верее будет фрагменты, созданные извращенным сознанием больного человека. Камиширо. Тепло его грубоватых ладоней, поразительная мягкость губ, на вид казавшихся весьма шершавыми. Его прекрасное лицо, а также и ничуть не кроткий нрав. Легкий скрежет, схожий со свистом – звук от оконной ручки, предвещающий открытие самого окна. Несильные струйки ветра, обласкавшие лицо Тенмы, растрепавшие его светлые пряди, по структуре и цвету напоминавшие колосья пшена. Пред взором лишь Руи, с невыносимой нежностью поглаживающий и пропускающий сквозь пальцы желтоватые пряди. Он всегда говорил, что они похожи на первые лучи закаты. Он при каждой встрече упоминал, как они прекрасны в своей индивидуальности. Он… Глухой стук тела о бетон, предвещавший конец. Предвещавший полную смысловую законченность. Первые лучи рассвета. Столь прекрасное время для обнаружения уродливого тела, распластавшего свои конечности по ледяному асфальту.