Путь к пониманию

Волны яростно атакуют борты его и так ненадёжного судна. Они что, тоже мутируют? Зомби-море, безусловно, звучит интересно, но всей своей внутренней силой он надеялся на то, что эти волны - самые обыкновенные волны, и никакого подвоха зелёных оттенков тут нет. Что он будет стоять на ногах, когда сойдёт на берег. И Линчевский стоит. Вода не собирается подёргиваться зелёным и рычать, лишь шумно разрезается носом лодки и избивет её чуть ржавые бока. Егор не боится мрачного надзора как будто ставшего ещё ниже неба. Это небо ему роднее, чем ядовидая, слепящая голубизна, что нависала над головами заключённых когда-то давно. Почему он ещё помнит то время? "— Да потому, что из русского человека память так просто не вышибить." - так он про себя выражался в ответ на такие мысли, когда ловил себя на том, что слишком погружается в печальные рассуждения. Это на время растворяло смутные воспоминания о прошлом и печальные фантазии о будущем, и в нём снова вспыхивал необъяснимый азарт и любовь к жизни. Тогда он крепче вцеплялся в руль и пытался ускорить продвижение вперёд как только мог. Нет уж, он достигнет желаемого. Добьется спокойного существования вместе с теми, кто тоже остался жив. Когда ставшие ему родные люди так неожиданно его покинули, ему казалось, что вместе с ними его предал весь мир. Он закрыл себя от всего, что могло его ранить физически и по-другому. Но остаться таким, озлобленным на всех человеком он не смог. И медленно Линчевский сам себя вытаскивал из этого состояния. Ему нужно было осознать лишь то, что "предатели" лишь такие же живые и жаждущие оставаться такими люди. Но, чтобы закрепить это у себя в разуме, времени понадобилось немало. Он простил. Уже неделю, как простил. Простил, зная, что уже не доверится никому на этой испорченной Земле. И, когда наступило прощение, ему казалось, что простили его. Словно в его душе прекратился его собственный зомбиапокалипсис, несмотря на бред, что творится снаружи. В тот момент Линч почувствовал себя мудрым. Он ощутил, как из напуганного Линча вырастает в Линчевского. *** День ... (написать потом) Холодает. Мне кажется, что я не очень далеко от берега, но часто стало возникать чувство, будто всё равно не доплыву. Ну и пусть. Значит, дойду пешком. Не стоит исключать, что скоро мне придётся покинуть эту лодку. Признаться, я привык к ней. Привязался что-ли. Ничего. Когда вся эта хрень зелёная закончится, я прийду за ней. Нужно будет запомнить это место. — Страницы заканчиваются.. Как доберусь, точно раздобуду какую-нибудь тетрадку и приклею... Более или менее разборчивые слова сменились тихим бормотанием: так бывало, когда мозг уставал и был неспособен одновременно думать и членораздельно говорить - Линч прозвал это явление Сволочью и очень не любил, когда его тело доходило до такого состояния. Вот и сейчас он рассерженно и печально рассек кулаком воздух и бросил в сторону моря пару слов, коих в обществе не себе не позволял. То в ответ недовольно проклокотало что-то похожее, как показалось мужчине, на что он удовлетворённо усмехнулся и погрозил воде пальцем, мол "ты где таких слов понабралось?", а спустя несколько секунд издал характерный кашель "а, ну да." Море, небо.. в последнее время они стали так дружны. То есть, он с ними дружен. Его новые приятели не молчат, но не говорят ничего лишнего. Они вообще не говорят. Старшие, видевшие мир в разном дерьме друзья. А ему ещё расти и расти. Он чувствовал себя их сыном, ещё не учёным, не знавшим и тысячной доли того, что знают они. Но ни стыда, ни унижения не было. Ему в первый раз в своей жизни было приятно ощущать себя глупцом рядом с чем-то таким простым.. Но он не может не скучать тут, в бесконечной красоте совершенного, неподвластного человеку мира. Так странно выпасть из времени и боли, а теперь быть готовым простить всё и всех.. Лишь бы было кого прощать. Он слишком долго существовал самостоятельно. Медленно, но верно обида и злость сменяется потребностью в подобных себе - таких же сумасшедших мазохистах, что ещё хотят жить среди нескончаемых скоплений мёртвых.

***

Сейчас он один. Один против бьющегося в истерике моря, один против неспокойного ветра. Вдвоём они словно сговорились против него.. На что это похоже? Ответа знать не хотелось. А небо? Небо, сверху глядя на яростное веселье этих двоих, тихо мрачнеет. Хотя бы не обрушивает свои громогласные, во всех смыслах этого слова, проклятия. "Верхние", как их прозвал Линчевский, силы не любили вмешиваться. Они любили на всё моргать своими несмышлёными голубыми глазами, обращать свой туманный, потухший холодный взгляд и ронять серые слёзы.