Death’s note

Он никогда не боялся смерти. Ни разу. Сколько себя помнит, Фёдор всегда думал о смерти как о чём-то непримечательном. Даже не так. Он считал смерть естественным концом всего сущего, и до сих пор его разум был уверен в этом. Лишь Бог может существовать вечно – так гласила его абсолютная истина. Грохот разносится в голове вместе с глухой болью. Столкновение падающего вертолёта с башней не несёт ничего хорошего. Фёдор это знает, но думать не хочет. Кажется, впервые в жизни он хочет, чтобы разум перестал анализировать. Или нет? Худощавый парень сидит на кровати, усталым бессмысленным взглядом уставившись в монитор компьютера. «Теперь работать больше не понадобится», – мелькает мысль на подкорках сознания. А Достоевский радуется. Радуется с улыбкой концу, такому… глупому концу. Будто и не он кричал «стой!» вампиру, управляющему вертолётом пару мгновений ранее. Глава КМД болезненно стукается о ломающуюся спинку кресла, почти не чувствуя рук и ног. Он не достоин зваться «понимающим Бога» после такого позорного проигрыша. Сам проигрыш Демон принимает спокойно. Но то, КАК он поиграл, вызывает гамму эмоций. Столько, сколько, наверное, за десять лет своей жизни не испытывал. Он… идиот. Причём полный. Потому что продуть Дазаю из-за такой мелочи – просто позор. Он… Японец ухмылялся, когда увидел Достоевского минутой ранее. Раненного, усталого, шокированного. И с торчащим из живота железным прутом. Или балкой? – в полумраке было не раглядеть, чем его пырнули, да и не этого было. В тот момент лицо Дазая как никогда казалось уродливым. Потому что нахальная ухмылка победителя словно принадлежала самому дьяволу. Не такому, как Достоевский. У Достоевского была правильная цель: избавить прогнивший мир от грехов. Теперь мечта угасла, как угасает и сам эспер, глава КМД, один из опаснейших людей мира. И который так позорно проиграл какому-то японцу с суицидальными наклонностями. «Я… полный идиот», – напоследок думает Демон-Фёдор, который и демоном-то толком не оказался. Так, всего лишь подобием чего-то более великого и устрашающего. Не ровня Дазаю, этому… самовлюблённому выскочке с тараканами в тёмных кудрях и вечными искрами веселья в коньячных, хитро прищуренных глазах. «Настоящий демон не проиграл бы так, – думает Фёдор, испытывая дикое изнеможение. Дьявол или посланник Бога предсказал бы такой исход и перестраховался бы». Но Фёдор только и сделал, что подставился под удар. Хотя… А в первый раз ли это было? Фёдор устал. Устал от вечной мерзлоты в груди, от холода вокруг и недопонимания окружающий. Ему хочется забыться, забыть лица людей, тыкающих в него пальцами и называющих уродливым. Лица тех, кто в детстве избивал его за фиалковые «демонические» глаза. Достоевский хочет сбежать от мира, не оставив и следа. Наверное, потому и вцепился в идею уничтожить всё мерзкое и тщедушное в мире мёртвой хваткой. Достоевский вспоминает, пока вертолёт кренится в сторону. Бессонные ночи, мониторы компьютеров, гниль в стенах. А ещё… На небольшой, но отчаянно уютной светлой кухне, созданной будто для того, чтобы скрасить серые будни, в комнате, возникшей в голове, он сидит за столом, пока Гончаров со своей вечной приветливой не то ухмылкой, не то улыбкой разливает по чашкам свой фирменный чай. Коля вьётся где-то рядом знакомым белым вихрем, то и дело крадя из буфета плюшки, а Иван привычно недовольно пытается остановить его. Сам Фёдор пьёт заботливо налитый напиток и параллельно читает документ, когда в помещение входит Пушкин, также дружелюбно улыбающийся ему и остальным членам КМД. Такая… мирная сцена совсем не вяжется с грохотом от падения. Или это что-то другое? На лице расцветает тонкая искренняя улыбка, хотя лёгкие жжёт скопившаяся кровь – вампир ударил сильно, пробив живот насквозь и прибив Фёдора к креслу. Да… Вот уж не думал Фёдор, что последнее, что он увидит перед глазами, будет эта сцена. Не ожидал настолько, что усмехается, пока вертолёт врезается в башню. С головы капает кровь; Достоевский её не чувствует. Его лицо расправляется, а сам Демон чувствует небывалую лёгкость. Как будто все невзгоды и печали резко отпрянули в стороны, уступая место тихой душе «Федечики», как часто называл украинский эспер своего главу в самом лучшем расположении духа. То есть почти всегда. Хах, Николай. Коля. Гоголь. И ведь именно он стал его погибелью. Не стыдно? Фёдор помнит, как вытащил из самой глубокой ямы тогда ещё слабого мальчишку. Вскормил, взрастил птенца, а после тот самолично предал его, позабыв обо всём. Только мыслями о свободе голову забил. И вот к чему это привело… «Смешная шутка, госпожа жизнь. Я оценил.» Запах бензина и треск огня заполняет лёгкие быстро. Неудивительно: вертолёт, словно некогда железная свободная птица, терпит крах. Но Достоевский ничего из этого не чувствует. Сейчас он ощущает так называемую свободу, о которой днями и ночами твердил Гоголь. Лёгкость на покорёженной, недостойной благодати душе, которую в детстве пытались разодрать на части голодные до чужого добра люди, словно открывает второе дыхание, хотя Фёдор чувствует, что умирает: кровь стекает вниз, на землю, неприемлемо быстро, а запах гари распространяется вокруг слишком стремительно. Достоевский чувствует свободу и шепчет напоследок слова, похожие на бредни сумасшедшего, человека, находящимся одной ногой в могиле, что так и было, сквозь прикрытые глаза смотрит на яркий свет впереди, прежде чем гремит взрыв. После Коля садится на колени рядом с оторванной рукой лучшего друга и сожалеет. Достоевский же обретает свободу.