Fucking cycle.

      Цикличность — то, что Кенни привык ощущать на себе.       Она царапает подбородок острыми холодными лезвиями отцовской бритвы, проведённой спешно и неаккуратно, выделяется маленькими-маленькими выступившими на серой и тусклой коже бордовыми капельками, которые Маккормик размазывает в тщетных попытках убрать с своего лица, и выворачивается недоваренными объедками вкупе с разъедающей кислотой из желудочно-кишечного тракта в раковину с треснутыми и покрытыми тёмно-оранжевым налётом бортиками.       Маккормика всегда тошнило от вида крови. Почему-то Кенни кровь казалась омерзительной вещицей.       Весьма иронично, что кровь струится по его венам и делает его живым?       Весьма иронично, что его кровеносные сосуды лопаются и разрываются довольно часто, и кровь мерзостно кропит на горизонтальную и вертикальную поверхность?       Весьма иронично, что у него под ногтями с грязью и копотью именно засохшая кровь, не так ли?       Размеренный и цикличный, чтоб его, стук; раз — тишина — два — тишина.       — Кенни? — Щемящее беспокойство узнаваемо и жалостливо.       — Я сейчас, — Кеннет повышает свой собственный голос, дабы по ту сторону ветхой двери его услышали сквозь шум воды, струящейся из крана с самым сильным и прерывистым напором. — Всё в норме! — добавляет он к спеху.       Юноша бросает взгляд на отражение в зеркале, и взгляд приобретает нещадные нотки ядовитого презрения, вонзающегося куда угодно — в каждый утаённый уголок его щуплого и осквернённого ненавистным циклом «смерть-жизнь», — однако даже не задевает острым кончиком самое открытое место. Его сердце — как на ладони — продолжает гонять кровь по сосудам и пульсировать почти незаметно; порой Кенни даже забывает о нём — так ему становится всё равно, плевать и похую.       Сердце — источник сокращающихся сосудов, крови и любви. Оно сжимается, трепещет в упоении и мозжит; оно ноет, разрывается и останавливается.       Боль едва ощутима, но надоедлива.       Кеннет подставляет руки лодочкой под струю едва тёплой воды, держит так немного, склоняется и умывает собственное лицо. Царапины на подбородке неприятно саднят, и то — жалкое ничто, по сравнению с тем, что ему доводилось переживать — адскую, раздирающую резь, сладко шептавшую на ухо скверну: «А не славно будет сдохнуть прямо сейчас?».       Маккормик резко поднимает голову и вглядывается в отражение вновь; он осматривает себя и ничего из рамок выходящего на себе не примечает. Однако всё равно что-то не так.       Оно уже возле входной двери, в доме, за стеной — белые волосы дыбом встают на осквернённых руках и выступают пузырчатые мурашки на них же. Сердце стучит-стучит-стучит — оно уже совсем-совсем близко.       Лицо отчего-то бледнеет, и Кенни склоняется над раковиной, не сводя со своего отражения взгляда. Он предчувствует, когда скользит взглядом по резким изгибам своего лица в полутени; он знает: оно есть, но его не существует.       Одну ладонь поднимает, другой рукой продолжает держаться за одну-единственную опору. Тонкие — будто только слой кожи натянут на дряхлые кости — пальцы касаются лица, оглаживают медленно и щепетильно. Маккормик ощущает дефекты: грязная кожа, расплывающиеся синяки, напоминающие о себе тупой болью, ссадины.       В голове «Титаник», «Лицо со шрамом», «Гамлет» и «Ганди», а ещё «Бог знает» и «Собачья жизнь». Он никогда не видел эти фильмы с начала и строго до конца: засыпал в кинотеатре на середине, облокотившись макушкой о плечо сидящего рядом Картмана или Стэна, лицезрел с любопытством только отрывки и, как тривиально, не имел возможности посмотреть полностью. Между кинокартинами общая связь, какая просовывает руку сквозь экран с помехами и цепляется и за Кенни — привычность, изжившая себя чем угодно.       Мысль, крыльями ударяющаяся о черепной коробок: «Я знаю, что они умрут. И я знаю, что умру я».       Потому что так происходило не раз, а то, что происходит не единожды, имеет при себе свойство повторяться;       Потому что Кенни — магнит, что притягивает к себе неудачи;       Потому что могильщик на кладбище Южного Парка всё никак не устанет протирать могильные плиты с одним и тем же именем.       Кенни улыбается, и его губы изгибаются так отвратительно — из щербинки меж искривлённых желтоватых зубов вдруг хлыщет обжигающая полость рта кровь.       Маккормик ненавидит три вещи: кровь, смерть и перерождение. И они — его блядский цикл. Он захлёбывается кровью, умирает и возвращается к жизни. Всякий раз.