Дьявол тепла ищет.

некогда хранитель часов, бог, получивший силу собственную обратно спустя время, и впредь один из главных защитников земного царства. лю кан всегда был праведным образцом мудрости и терпения, что иссякнет лишь с пролитой кровью его товарищей; но ныне он не допустит ни одной ожесточённой войны в своём таймлайне. шанг цунг был полной его противоположностью: он язвителен и едок, от его слов остаётся неприятное послевкусие, он само олицетворение греха. обычно говорят — к грехам тянется даже само божество; но здесь, греху падать более некуда, и он тянет руки к лучам света, зная, что никогда не станет добродетелем. шанг цунгу нравится своя натура, вытканная из личностей других, будто применяя чужой облик, он оставляет мелкую крупицу для себя. а иметь личное божество у себя под рукою очень давит на гордость и непомерное эго; он может язвить в его присутствии, рассказывать о своих безумных опытах, но обязуясь их больше не выполнять — но шанг цунг патологический лжец, а ещё одарённый учёный, ему нужны люди для экспериментов. и, возможно, они оба знают, что колдун врёт. а то и неважно, когда оба довольны тем, что имеют, если не брать в расчёт острое желание шанг цунга о мировом господстве из-за своего синдрома бога, то всё вполне в порядке. но меж рёбер, где-то аккурат рядом с солнечным сплетением, что-то крутит и давит неприятно; и случается это каждый раз, как лю кан его касается — так по-особому, подобно фарфору, и ведь это должно вызывать скрежет зубов. шанг цунг должен отталкивать подобные жесты внимания, он ведь не стеклянный, он не сломается. ему ведь хочется быстрее, грубее, больнее, до крови и ссадин, синяков. иногда так и проходило, но между такими днями происходили те, что шанг цунг озвучить не в состоянии. лю кан неторопливым движением касается одной рукой чужих волос, проходясь по прямым прядям, не полностью убранных в пучок на затылке. у шанг цунга от такого мурашки, но объяснить свою же реакцию он не способен; колдун бдит, ничего не молвит, и просто испытывает свое терпение и ощущение. а бог огня, не видя сопротивления, молчаливо перебирает чужие волосы, иногда касаясь пальцами шеи, оглаживая ее в невыносимо осторожном жесте. — я не фарфор, — трактует колдун. — я знаю, — не спорит лю кан, продолжая делать начатое. а шанг цунг весь на иглах, как будто его пытают, а не волосы гладят. и всё так непривычно, ему ведь нравится грубо, чтобы за волосы эти хватали, быть может, убирали в сторону, чтобы шею кусать. но атмосфера спокойная, тихая, будто всё вокруг лю кана имеет свойство успокаиваться. бог огня и впрямь спустя время убирает волосы в сторону, и вот, шанг цунг в томительном ожидании. . . он выдыхает резко, как только чувствует на шее своей поцелуй, такой целомудренный и ласковый, что сначало и не поймёшь, что произошло. шанг цунг кидает на лю кана взор растерянный, но скорее больше вопросительный. и натыкается лишь на улыбку спокойную, да взгляд. . . этот взгляд. колдун не знает, что он означает: ласковый, он не видел ныне у мужчины такого. шанг цунг впервые за свою жизнь отводит взор первым. у шанг цунга не бывает плохих дней: он обещал себе, что после «дамаши» никому не позволит собой помыкать, всегда будет властвовать, уверенность будет бить ключом. самодовольная ухмылка, что схож на оскал, постоянно на лице красуется, взор лукавый, подобно лисе, проходит по лицам чужим: и взор высокомерный, что никто не сравнится с колдуном. . . но в тишине лунных ночей, умиротворение, которым лю кан обволакивает, не прося ничего взамен, заставляет шанг цунга ощущать себя странно. привыкший плеваться ядом и получать того в ответ, когда он чувствует себя особенным и любимым, вся явь внутри сворачивается невообразимым образом, не позволяя себе и шелохнуться. он мнёт под собою простыни, шумно выдыхая сквозь зубы, пока его волосы темною смолою растекаются по подушке. лю кан в ласковом жесте целует колдуна в лоб, касаясь ладонью чужих волос, от чего шанг цунг прикусывает губу и судорожно выдыхает. лю кан спускается мокрыми поцелуями ниже, касаясь целомудренно чужой скулы, щеки, а затем подбородка, прокладывая путь к шее. — что ты со мной как. . — шанг цунг не успевает договорить, всхлипывая от разгоряченных ощущений: то, как осторожно руки бога проходятся по чужому телу, выстраивая узоры; касаются, но не сминают сильно бёдер, гладят выше к груди, поддевая соски и чуть надавливая, вызывая лишь табун мурашек и легкую дрожь. внутри все переворачивается от столь осторожных движений, таких, как будто, любимых, предназначенных лишь колдуну: этому гадкому аморалисту с синдромом бога и раздутым эго, выросшим на пресных и бедных улицах внешнего мира. — я не страшусь тебя сломать, шанг цунг, я проявляю к тебе иные пожелания, те, что ты можешь получить не прибегая к насильственному пути, — спокойным и бархатным голосом говорит лю кан, иногда поглядывая в сторону колдуна едва раскрасневшегося. ловил слухом чужие рваные выдохи, тихое мычание, или тот одиночный всхлип, что прошелся будто по всему лю кану разом. с ним терпения не отыщешь. — будто они мне н-нужны. . — едва ли не шипя, подобно змее, отвечает шанг цунг спустя время, чуть выгибаясь в пояснице, когда лю кан оставляет поцелуи рядом с солнечным сплетением, на рёбрах, оглаживая руками бока, покрытые шрамами. — нужны, — говорит лю кан уверенно, будто всё про всех уже знает. а то и верно, он понимает истинные намерения колдуна, его внутренние слабости и страх вновь оказаться ничтожным, слабым, скитаясь в поиске хоть чего-то стоящего. и, не позволяя колдуну вновь сказать что-то едкое или отрицательное, мягко касается чужого члена, опаляя его горячим дыханием. шанг цунг вздрагивает всем телом, стараясь сохранять дыхание, едва выпрямляя спину, откидывая голову на подушку. он не хочет признавать, что все те ласковые касания, мягкие слова, что лю кан глухо шепчет ему на ухо иногда, мочку которого потом целует: это все заставляет его душу трепетать и волноваться. но он ничего не говорит. бог огня опускает ладони на чужие бедра, кладя ноги колдуна на плечи собственные, и придерживая их едва, чтобы шанг цунг не свел их вместе: он это любит. пока до слуха доносятся хриплые вздохи, а их обладатель комкает простыни руками, лю кан оставляет поцелуи на внутренних сторонах его бёдер, никуда совершенно не торопясь. он не хочет мучить шанг цунга этой сладкою пыткой, а потому касается поцелуем головку чужого члена, а затем приоткрывает рот, чтобы взять его. колдун в нетерпеливом жесте укладывает свою ладонь на чужую макушку, зарываясь пальцами в копну волос, тем самым испортив аккуратный пучок. шанг цунг хочет двинуть бедрами навстречу, но лю кан не дает ему сдвинуться, удерживая руки на ногах. он отстраняется, чтобы вымолвить: — мы никуда не торопимся, — говорит лю кан, вновь возвращаясь к своему занятию. говоря тем самым, что можно заниматься не просто бездумным сексом, к которому привык колдун, но и чувственной любовью физически и морально. шанг цунг не находит слов в ответ, они все застревают в горле или превращаются в тихие стоны острого желания. лю кан движется дальше, опуская голову ниже и облизывая член, начиная с основания и заканчивая головкой. поддевает языком уздечку, проходится по уретре, слизывая подступающие капли эякулята. бог огня вновь берёт в рот, в этот раз заглатывая больше, проходясь языком по стволу, но не стремясь взять его всего; двигает головой, создавая свой темп. шанг цунг тает под этими махинациями, ощущая, как температура тела душит невыносимо. он протяжно стонет, шумно и часто выдыхая, не оставляя попыток вскинуть бедра навстречу: но безуспешно. руки лю кана твёрдо пригвоздили чужие бедра к мягкой постели, раздвигая их в разные стороны. — лю кан. . — он уже не может говорить полными предложениями, в голове каша из ощущений, пока бог огня двигает головою и языком, не обращая внимания на большое количество слюны. шанг цунг выстанывает его имя стабильно спустя каждый второй стон, а иногда молвя что-то неразборчивое, ведь половина слов утопает в горячем дыхании, при слишком резких движениях шанг цунг теряет нить повествования. но он болтлив и в постели, даже если разобрать эти слова почти невозможно. можно услышать едва уловимое: «быстрее!», «не измывайся!», или «люканумоляюсильнее». лю кан мольб не просил, но всё равно вслушивается в чужой говор возбуждённый, начиная двигать головой в быстром темпе, вырывая из уст шанг цунга новую порцию стонов. ноги подрагивают, лю кан их отпускает, оглаживая ладонями лишь, как бы успокаивая, а затем втягивает щеки, и отстраняется с очень пошлым причмокиванием. шанг цунг уже от этого на седьмом небе от ощущений, сводит ноги вместе, обнимая бедрами чужую голову. пока бог огня спускается ниже к яичкам, облизывая их, а затем тут же спускаясь еще ниже, не давая возможности отойти от старых чувств, перекрывая их новыми. мажет языком по сжатому кольцу мышц, вырывая у шанг цунга дрожащий стон; колдун выгибается в пояснице сильнее, поджимая пальцы на ногах. и уже не в силах себя сдерживать, всхлипывает и скулит, требуя разрядки. лю кан настрой сразу ловит, касаясь кончиком, а затем надавливая, входя в тугое отверстие, облизывая всё там. шанг цунгу хватает пару движений языком богя огня, прежде чем излиться с томным стоном, крепче сжимая лю кана меж бёдер. еще спустя нескольких секунд оргазма, тело ужасно подрагивает, а дыхание вовсе сбивается в ужасном ритме; сердце бешено бьется, а шанг цунг в силах только прикрыть сгибом логтя своё лицо, пока лю кан отстраняется, смотря на картину целиком: перевозбужденный колдун не молвит ни слово язвительное, теряя всякий дар речи от оргазма. и дышит, стараясь прийти в себя. бог огня ложится рядом, дожидаясь, пока шанг цунг уберёт свою руку и взглянет на мужчину. на лице все такая же спокойная улыбка; лю кан касается в мягком поцелуе чужого виска, говоря что-то личное и ласковое.