Всё завершится

*** — Как же так? — вопит кто-то из зала, — Неужели это правда?! Леди Фурина, ответьте нам! Но маленькая фигурка на сцене — у самого подножия Оратрис — молчит. Нёвиллет тоже хранит тишину. В иной ситуации он бы подумал, что обвиняемому нечего сказать, однако сейчас явно не тот случай. Леди Фокалор всегда есть что сказать — просто так бывает, что говорить не нужно. Суд почти завершён — одно действие, и можно будет убирать самое громкое дело за пятьсот лет в бумажную папку, класть в личный архив и учиться жить дальше. Нёвиллет не уверен, что сможет. Что они все смогут. И что его бумажные папки переживут наводнение. Суд должен закончиться отнюдь не оправдательным приговором — по закону, по всем показаниям, что Фурина дала против себя, по гнетущему Нёвиллета предчувствию. Вопреки его желанию ворваться к ней, встряхнуть за плечи и спросить, что, Селестия побери, происходит. — Огласите решение, Месье Верховный судья, — уверенно говорит леди Фокалор, игнорируя все вопросы. Сама инициировала этот процесс, сама себя похоронила с точки зрения весов Оратрис, сама приказывает юдексу забить последний гвоздь программы в крышку её гроба. Что за абсурд… Нёвиллет не хочет озвучивать ни слова из решения машины, но ещё больше не хочет выносить своё. Просто не знает, что выносить. Люди в зале ропщут всё громче. Люди в зале тоже не знают, чего желают: обвинения или оправдания. Они хотят наказания обманщицы-богини, если всё вскрывшееся — правда, но боятся, так сильно боятся, что всё это действительно окажется правдой. Ведь если так, то их некому защитить. Нёвиллет знает, что единственное, чего они на самом деле жаждут — спасение. Нёвиллет не понимает, что за игру ведёт его архонт перед лицом неминуемой гибели их народа. Люди гудят, испуганно и недовольно, сами похожие на воды первозданного моря, давящие на люк в крепости Меропид. — Леди Фурина, — снова кричит кто-то, — Неужели всё действительно так? — Мы обречены?! — Разве боги не должны быть всемогущими?! — Молчать, — отчётливо говорит Фурина и улыбается так, как никогда не улыбалась. Нёвиллет ещё никогда не видел, как сталь переплетается с любовью, рождая лезвие высшего качества, — теперь имеет честь наблюдать это вживую. Люди недоумённо затихают, не ожидавшие такой жёсткой властности в голосе архонта. — Что сделано, то сделано! Просто доверьтесь мне, вашей богине! — теперь её улыбка прежняя, уверенно-обворожительная, но Нёвиллет уже чувствует в ней обнажённый на секунду надлом, — Неважно, сможете ли вы действительно убедить себя в моей правоте или нет. Огласите приговор, Месье Верховный судья, не заставляйте меня повторять! Он не может прочесть её взгляд. Никогда не мог, но сейчас там словно и вовсе ничего нет — лишь пустота, смотрящая сквозь него, когда они с Фуриной случайно встречаются глазами. Ноги не держат его до такой степени, что приходится опереться о бортик балкона. Зал замолкает в ожидании. Они счастливее Нёвиллета, эти люди, сейчас он понимает это как никогда чётко. Они просто смотрят спектакль, не имея никакой возможности повлиять на его ход. Они ничего не решают, от них ничего не зависит. — За что ты так со мной? — спрашивает Нёвиллет одними губами, — Я не могу тебя судить. — Ты должен, — эта её улыбка, кажется, предназначена только ему, — Такова твоя роль в наших представлениях. И ты мне обещал. От этих слов, честно говоря, не легче. Как и от того, что такое выражение её лица сейчас видят все. — Хватит тянуть! — выкрикивает кто-то с дальних рядов. — Они наверняка в сговоре! Посмотрите на них! — а это звучит истерически. — Тишина в зале суда! — Нёвиллет знает, что люди не одобрят его слова, но иначе не может, — Я не верю в слова обвинения. И я снимаю с себя полномочия судьи на этом процессе. Пусть сегодня всё решит та, что не способна ошибаться. Фурина смотрит на него удивлённо. Неужели правда думала, что он сможет выбрать между чувствами и принципами? Он, слабое, ничтожное существо, мечущееся между двух огней, как весы неумолимой машины? Дорожащий близкими больше всего на свете, но несущий на плечах всю веру в справедливость судебной системы Фонтейна… Нёвиллет искренне считает, что имеет право впервые сложить с себя ответственность. Хотя бы по закону о беспристрастности. Публика тоже изумлённо замолкает. Нëвиллет не даёт людям вспомнить сомнения по поводу справедливости обвинения Тартальи и спешно разворачивает бумажку, пришедшую от механизма. Хоть бы там было… Да что угодно кроме одного! Голос сам собой произносит привычную фразу, сбиваясь лишь в конце. — По решению Оратрис Меканик Д’Анализ Кардиналь, в наказание за свои деяния настоящий архонт Гидро, леди Фокалор приговаривается… к смертной казни… Что? Нёвиллет чувствует, что задыхается. Разве Оратрис не подвластна своей создательнице? Фурина улыбается ему — и теперь это улыбка-извинение. Нёвиллет не понимает и не принимает её. (Не принимает, что уже всё понял). В зале воцаряется гробовая тишина — совсем как в его голове. — Но так же… нельзя? — тихо бормочет кто-то. — Это же архонт… — поддерживает его другой голос. Капли на корпусе Оратрис блестят, словно фальшивые слёзы. Бездушная, безжалостная машина… Теперь Нёвиллет в полной мере осознаёт смысл её назначения на высшую должность в суде. Фокалор знала, что так будет, ещё четыреста, ещё пятьсот лет назад. Фокалор всё знала. Искала иное решение, но знала единственный ответ. Играла свою роль с безупречностью лучшей актрисы Тейвата, смеялась, меняла маски и манеру поведения по щелчку пальцев… и знала, что умрёт. Знала, что ей придётся самой вынести себе приговор, хоть и надеялась на чью-нибудь помощь. Нёвиллету кажется, что его окунают то в крутой кипяток, то в ледяной водопад. На полированном дереве перил остаются вмятины от его пальцев. — Нет, — говорит он, сквозь нарастающие протесты, — Это невозможно. Я не приму твою силу. Я не могу, Фурина! — Прости, — выдыхает она одними губами, — Так надо. Не вмешивайся. Это приказ. — Я не могу! — он знает, что теперь обязан, раз приказ. Но он не может. Ему невыносимо видеть, как Фурина отворачивается от него со слезами на глазах. Он чувствует, что делает ей больно, что ей было бы легче, будь он таким, какой он в суде обычно. Но это не обычный суд. И он здесь больше не судья. А потом она начинает танцевать. Изгибает руки, плавно поворачивается на носках своих изящных туфелек. Улыбается легко и непринуждённо — так привычно и спокойно, будто сейчас рассмеётся и объявит об окончании спектакля. — Это будет справедливо, вы ведь чувствуете, — её голос льётся уже не звонким ручейком, но полноводной рекой, — Всё завершится великолепным драматичным судебным процессом… Каблуки стучат по сцене в полной тишине. Нёвиллета продирает по спине ощущением неправильности. Тени оперы сгущаются, темнеют, наливаются тяжёлой, гудящей от избытка энергии влагой. — Грех Фонтейна, несуществующий, несправедливый грех будет отпущен, если на эшафот взойдёт невиновный, желающий взять всю его тяжесть на себя, — Фурина кружится по сцене, лёгкая, как капелька, — Вот что шепнула мне одна богиня. Вы будете жить, мои дорогие подданные! Первозданное море не унесёт больше никого, а наш драгоценный Юдекс сбережёт вас от яростных волн! Белая перчатка встречается с чёрной в глухом хлопке. — Прощайте! Для меня величайшая честь — умереть за мой народ. Прощай, Нёвиллет! Надеюсь, тебе понравился наш спектакль длиной в пятьсот лет… Он не успевает сказать «нет», только замирает в ужасе, заметив, как собравшиеся по теням водяные потоки формируют над сценой лезвии гильотины — проклятого изобретения проклятого Аллена. Когда-то Фурина была очарована этой маленькой опасной игрушкой, и теперь ему понятно, почему. Если выбирать свою смерть — кто бы не хотел умереть быстро и почти безболезненно? Последний поворот. Реверанс. Склонённая перед всеми голова — покаяние и прощание. Водяное лезвие падает и рассыпается, размывая в себе хлещущую из разрубленной шеи кровь. Чаша обвинения Оратрис отваливается, ломает сцену и обрушивается вниз, ещё несколько минут агонически вибрируя где-то там, на каменном полу. Украшения на одежде Фурины глухо звякают о доски. Шляпа катится по кругу и возвращается обратно — в мутно-розовую лужу, окрашивающую отрезанные белые локоны в грязный бурый оттенок. Нёвиллет тоже падает — назад на сиденье, не в силах больше держаться на ногах. Сила гидро вдавливает его в кресло, впитывается в поры кожи, течёт по кровеносным сосудам, сплетается с той, что Фокалор отдала ему ещё давным-давно. Дополняет. Очищает. Завершает. Дарует полную власть возродившегося дракона. Власть, о которой он не просил и цену которой не был готов заплатить… *** Люди гудят. Это первое, что он слышит, когда шум крови в его ушах возвращается в привычные рамки. Люди толпятся у сцены, желая и боясь подойти. Люди ещё не понимают, что всё было реально, очарованные её финальным выступлением — её главной силой после гидро. Их тянет к месту казни, как к месту умопомрачительного фокуса. Удостовериться, осознать… Нёвиллет спрыгивает к ним прямо со своего балкона, больше не заботясь о соблюдении человеческого поведения. Ему хочется кричать и плакать, рвать их на части, рычать, биться в конвульсиях, разнося к чертям всё в проклятом зале. Эти люди, которые в неё не верили, которые позволили убедить себя в том, что она действительно виновна… почему заслуживают жить они, а не она? Почему ради них… Он молчит. Ему нельзя говорить сейчас, если он не хочет убить всех присутствующих, а потом стать причиной гибели её любимого Фонтейна. — Месье Нёвиллет… — на него смотрят с надеждой и опасением одновременно. Наверное, рога опять светятся. Может быть, глаза тоже. И чешуя проступила… Плевать. Он дракон, почему ему должно быть дело до тех, кто погубил его сокровище? Его драгоценность? Люди вздрагивают от чудовищного раската грома за окном. До сих пор никто не замечал, что на улице во всю хлещет ливень. Нёвиллет делает шаг к распростёртому на полу телу. Его трясёт. Она заслуживала жизни, как никто другой. Она понимала эту самую жизнь, как никто другой. Почему умер не он? Почему она не попросила его умереть и отдать ей всю силу? Это сработало бы и в другом направлении… Быть может, потому что она не хотела жить без тебя, — говорит ему внутренний голос, — А может, спектакль ещё не закончен. Ты не думал об этом? Нёвиллет резко вскидывает голову, не обращая внимания на струящиеся по щекам слёзы. Ему плевать, если люди не поймут. Ему так хочется верить, что всё это часть спектакля. Но… — Заседание окончено, — говорит он глухо и хрипло, — Просьба всем покинуть зал. Люди стоят вокруг, как стадо вьючных яков. Шторм на улице усиливается. — Просьба всем покинуть зал, — повторяет Нёвиллет тоном, не предполагающим возражений, — Мелюзины проводят вас к выходу. Вода, отныне подвластная ему — ему одному, больше никому, — вздымается вокруг сцены занавесом, скрывая финал великолепного драматичного судебного процесса. Самый бесстрашный журналист пытается сказать что-то о комментариях, но и ему хватает одного мёртвого взгляда. Если они не уйдут, он убьёт их. Их всех. Потому что это их вина. Вбежавшие в зал мелюзины выводят людей, опасливо оглядываясь на судью. Они чувствуют всё куда отчётливее. Доверившийся ему маленький народ. Сколько бед им принесли люди? Нёвиллет сжимает кулаки, вспоминая Кэрол. Нельзя рушить линии аквабусов — там тоже есть мелюзины. Но как усмирить бурю, которая ещё даже не достигла своего апогея? Он не может дышать, слёзы душат его, топят в солёном и теперь таком пустом океане. — Гидро-дракон, гидро-дракон, не плачь… Нёвиллет застывает на месте. Медленно оборачивается. Девушка, вспомнившая безобидную детскую присказку, вздрагивает, отшатываясь. Мелюзина тянет её за рукав к выходу. — Уходите, — шепчет ей Нёвиллет, — Уходите. Ненависть потухает, словно не разгоревшийся пожар, обращается пепельно-усталой безысходностью. Он не видит в чужих глазах ни капли неприятия, только беспокойство. Девушка сдаётся, позволяя себя увести. Хрупкий, маленький, беспомощный человек. Перед тем, как уйти, она кланяется сцене. Нёвиллет отчётливо ощущает это — именно сцене, не ему. Сцене и той, кто до сих пор на этих проклятых подмостках. — Уходите, — хрипит он и отворачивается, падая на колени рядом с распростёртым телом. Водяной занавес осыпается вниз. Отрубленная голова Фурины с застывшей навечно нежной улыбкой смотрит вслед уходящим. — Вы знали и это, — Нёвиллет давится всхлипами и отказывается, отказывается, отказывается принимать её смерть, — Вы знали, что я не смогу им мстить. Вы всё знали… Вы никогда не были столь глупы и поверхностны, сколь хотели казаться. Как хитроумно с вашей стороны… Он не сдерживает рыдания, больше даже не пытается. Он знает, что был жалок и отвратителен в своём желании возмездия. Эти люди любят и уважают мелюзин и не видят в нём чужака. Эти люди — те, кого его богиня любила больше всех на свете и кого он не может уничтожить, не обесценив её жертву. Эти люди — те, кого любит он сам… Принцесса показала дракону своих подданных и навеки привязала его к ним. Ко всем. К служащим, торговцам, земледельцам, учёным, творцам, путешественникам… К Ризли, убившему, и к Калласу, умершему, чтобы спасти. К Навии, бросившей вызов всем и вся, чтобы докопаться до истины. К Клоринде, свято чтящей последнюю волю погибшего. К Аруэ, готовящему отличный кофе для людей и мелюзин, не делая различий между ними. К загадочной Эмилии, собирающей прекрасные ароматы… Один из них Нёвиллет чувствует до сих пор — это были любимые духи Фурины. Фантомный запах, въевшийся в её кожу. Здесь его быть не может, здесь пахнет лишь кровью, впитывающейся в театральные подмостки. Но Нёвиллет чувствует. Ландыш, цитрус, океан… Запах счастья, которого больше нет и не будет. Нёвиллет плачет навзрыд, воет и хрипит, окончательно смывая алый потоком воды. Голова Фурины смотрит на него стеклянными кукольными глазами. У неё больше нет хвостиков, и снова белоснежные после мытья волосы липнут к её щекам очаровательными короткими локонами. Когда высохнут, будут мило пушиться в разные стороны… Она ненавидела это их свойство. А он любил. Обрезанные пряди Нёвиллет собирает. Его не отпускает ощущение, что это всё исправит. Что стоит вернуть всё как было, и Фокалор снова рассмеётся своим высоким звонким голосом, снова обовьёт его шею руками и притянет ближе к себе… Конечно же нет… Конечно же… Её голова в его руках, и это ужасно. Точно так же он придерживал Фурину за затылок несколько дней назад, готовясь поцеловать улыбающиеся губы. Целовать их сейчас — кощунство, но Нёвиллет и не собирается. Просто закрывает ей глаза.