Выбор

       В первый раз они целуются за домом Отца Глеба. Проявляет инициативу Лёва: он, ведомый вновь воскресшими давними чувствами, поддаётся вперёд и целует слегка приоткрытые мягкие губы, кладя ладони на чужие щёки. Как давно он этого хотел. Раз есть шанс, то грех им не воспользоваться.        Валера не сопротивляется и даже отвечает, прикрывая глаза.        — А как же Анастасийка? — Выдыхает Хлопов, когда они отстраняются друг от друга. Валерка лишь качает головой.        Они уделяют внимание другу другу всякий раз, когда остаются наедине. Валерка теперь сам тянется к Лёве. Тот больше не пахнет горькой и противной гнилой кровью, и всё в нём только лучшее, горячее, пламенное, как бьющееся в груди сердце. Валере, безусловно, нравится именно такой Лёва. Пускай прошло три года. Он не слишком изменился. Разве что охотником на нечисть стал. Лагунов старается об этом не думать, чтобы не рушить иллюзию хорошего.        Лёва рад не меньше и с удовольствием целуется, а в один прекрасный момент у него словно развязываются руки, и он начинает кусаться. Кусает всё: шею, мочки ушей, ключицы, что так хитро выглядывают из-за ворота майки и будто вызов бросают.        Валера лишь куртку на спине Хлопова сжимает, с трудом стоя на ватных ногах, и подставляется под чужие сухие губы.        — Люблю тебя, — шепчет он, невинно улыбаясь и поправляя съехавшие очки.        — И я тебя, — Лёва снова прижимается к его губам.        С оберегом Валерке рядом с Лёвой как никогда хорошо. Они едут в машине и, пока ослабшая Рита лежит у Лагунова на коленях, держатся за руки. А потом Хлопов пересаживается, Валерка кладёт ему на плечо голову, и становится в разы спокойнее, и переживания за подругу отпускают, растворяясь в небытие.        Такое было когда-то с Анастасийкой, только Валера теперь понимает, что полноценной взрослой любовью это назвать сложно. А вот Лёва… Ох, он — совсем другое дело.        «Буревестник» возвращает старые воспоминания. Прогуливаясь по заросшим травой тропинкам, Лёва и Валера вспоминают ту самую смену, иногда неловко смеются или просто молча опускают головы, держатся за руки крепко-крепко и не отрывают глаз друг от друга. Оба не верят. Оба выросли. Лёва не боится Валеры — в нём от человека больше. Он почти не изменился. Разве что в росте немного прибавил (но он всё равно чуть ниже Лёвки). Практически всё тот же Валерка Лагунов, смелый и отчаянный мальчишка, только без прежнего задора в потускневших прекрасных голубых глазах. Лёва гладит его по щеке и нежно целует, притягивая к себе за талию.        — Я не хочу всего этого… — признаётся Валерка. Почему-то только Хлопову он готов высказать всё, что лежит на душе, и от этого становится теплее. Охотник поймёт его — вампир это знает. — Мне надоело. Если всё не напрасно, и я действительно могу снова стать человеком, то давай попробуем всё сначала? Как нормальные люди.        — Давай, — не возражает Лёва. Внутри — фейерверк и счастливый крик души.        А потом Валера тянет его в сторону.        Они прячутся в одном из корпусов, целуются жарко и влажно, переплетают пальцы и просто не могут оторваться друг от друга. Оба падают на кровать, и Лёва лезет руками под майку Валерки, ощупывая каждый сантиметр, заставляя его тихо постанывать, отдаваться без остатка и выгибаться дугой навстречу ласкам.        Приятно думать, что он доверяет ему — впоследствии Валера не раз в этом признаётся, потому что Хлопов старше и определённо опытнее (хотя верить в то, что у него были другие, не хотелось) —, и Лёва тоже доверяет вампиру вопреки словам наставника.        Останавливаться поздно. Страсть охватывает их, возбуждение накрывает с головой, кружа юношеское сознание. Оба растворяются в этом безудержном порыве, в дивной мелодии из стонов и всхлипов и в жарком танце. Лёва целует с напором, но не менее нежно, переплетает их пальцы и двигается быстро. Валера только за его плечи хватается и ноги шире раздвигает.        Именно здесь, на старой скрипящей и узкой койке, в тёмной-претёмной комнате забытого всеми корпуса заброшенного лагеря, Лёва клянётся в вечной любви и верности, а Валера, не говоря ни слова, скрепляет их связь особо долгим и сладким поцелуем.        У Лёвы сердце сжимается, когда он видит Валерку, всего в ожогах от святой воды. Он осторожно укладывает его бездыханное тело на подобие койки и садится рядом. Смотрит. Вспоминает лето восьмидесятого и ту ужасную боль, словно кислотой кожу разъедали. Но это не столь важно. Валерку жалко.        «Вот зачем полез?» — Думает Хлопов и корит себя за то, что рядом не оказался в нужный момент. Он бы спокойно вытащил этот обломок. Он сильнее, чем слабая Рита, и не уязвим для святой воды — почему его не дождались?        — Лёва. Идём, — зовёт его Валентин Сергеевич. Игорь встаёт и выходит на улицу. Лёва чуть медлит, а затем наклоняется и невесомо касается губами лба Валерки. Желает ему скорейшего возвращения в строй, тоже поднимается и уходит.

***

       Валерка говорит что-то про плиту, но, как кажется, не заинтересован в собственном рассказе. Глаза его смотрят мимо сидящего перед ним Валентина Сергеевича. Всё их внимание сосредоточенно на Лёве, вырезающем из толстой ветки осины очередной кол. Валера не замечает, как заканчивает повествовать, и теперь просто сидит, глупо пялясь на юного охотника.        — Лагунов, ты меня вообще слушаешь? — Выводит его из мыслей голос доктора.        — Да, извините, — парень виновато улыбается, на что Носатов лишь укоризненно качает головой.        — Я говорю, что плиту искать своими силами придётся.        — Найду я плиту, — кивает Валера. Валентин Сергеевич смотрит на него с таким видом, будто спрашивает «Да что ты? Реально найдёшь?», а Игорь складывает руки на груди и приподнимает в недоумении брови.        — Есть идеи, с чего начать? — хмыкает доктор.        — А вот это уже моя забота, — отрезает Валерка. Носатов вздыхает.        — Игорь, — названный тут же поворачивается в его сторону. — Только давай без глупостей.        — Глупостей не будет, — хмурится Корзухин и, развернувшись, уходит. Лёва смотрит ему вслед и продолжает начатое: затачивает осиновый кол и прекрасно делает вид, что его кроме этого больше ничего не интересует.        Валера вздыхает и переводит взгляд на Риту.        — Пойдём. Провожу тебя до дома, — без особого энтузиазма произносит он и встаёт с дивана.        Валерка уходит вместе с девушкой, бросая напоследок мимолётный взгляд на Хлопова, а тот лишь руку в знак прощания поднимает и глаз не отнимает от осинового кола.        Когда дверь в штаб громко хлопает, Валентин Сергеевич с тяжёлым вздохом встаёт со своего места и складывает руки за спиной. Он стоит около стола и задумчиво глядит на его поверхность, заваленную пузырьками со святой водой, толстыми ветками и стрелами. Мужчина думает несколько минут и хмурит брови.        — Лёва, — наконец произносит он полушёпотом. — Нам надо подготовиться.        — К чему?        — Силы Валерки с каждым днём только растут. На кладбище он впервые ощутил это чувство вседозволенности и власти. Что же будет, когда он впервые попробует кровь?        — Но Валентин Сергеевич, — Хлопов смотрит на наставника как-то разочарованно и в то же время с надеждой, мол, вдруг всё же передумает. — Ну Вы же видите: Валерка хороший.        — Хороший, плохой… — задумчиво тянет Носатов. — Это не важно.        Напарники переглядываются. У Лёвы правая рука заметно напрягается и дрожит, крепче сжимая нож.        — И Отец Павел тоже может ошибаться, — продолжает доктор, а затем на его лицо ложится тень, и брови сводятся к переносице ещё сильнее. — Он сказал, что его часовню разрушил кто-то другой…        — Что, если Вы ошибаетесь? — Не выдерживает Лёва, однако старается не сорваться окончательно и не перейти на крик. Голос его звучит тихо, однако нотки негодования в нём слышатся отчётливо.        — Валерка — вампир. И пора забыть, что он когда-то был твоим другом. От него нужно избавиться, чтобы бед не натворил.        — Мы же ищем плиту как раз для этого. Она всякого вампирской силы лишает.        — И что? Думаешь, он не захочет её уничтожить? Он очень сильный, Лёв, и ты даже не представляешь, насколько. Каким бы хорошим он тебе ни казался, он остаётся вампиром. Ты два года уже с подобными сталкиваешься. Хочешь сказать, что все они, с виду приличные люди, имели какие-то нравственные ценности? Они все одинаково коварны, и для них не существует ничего более значимого, чем человеческая кровь.        — Валерка не такой, — снова возражает Лёва, и Валентин Сергеевич недовольно цыкает, громко ударяя ладонью стол. Хлопов вздрагивает от неожиданности, однако отступать не планирует. — Вспомните: в лагере он бегал от вампиров, как от огня. Думаете, ему нравится нести это бремя? Он ещё молод…        — Молод и глуп, — перебивает его Носатов. — И он не сможет долго тянуть эту резину. Если он оступится, то наша задача — не допустить ещё большего Ада, чем происходит сейчас. Думаю, сам Валерка, не желающий стать чудовищем, сказал бы тебе «спасибо», если бы ты после его превращения в монстра убил его без лишних колебаний. Это значительнее облегчит его страдания, чем новая жажда крови. А она, уж поверь мне, будет куда сильнее, чем была до этого. Ты это должен прекрасно помнить. Сам когда-то вампиром был.        Лёва молчит, понуро опустив голову. Он думает сразу обо всём: о тайных поцелуях, о честных признаниях Валерки, о тех тёплых моментах, когда ничто не мешало им стоять вплотную к друг дружке, о той смене, о самом Валерке, таком чистом и порой открытом (когда не строит из себя невесть что), о столь желанной дружбе, о беспамятной любви и нерушимых клятвах. Нет. Он не может пойти на предательство. С другой стороны, в чём-то Валентин Сергеевич точно прав, как бы обидно это ни было. Валера не хочет становиться чудовищем и до скончания веков пить чью-то кровь. Действительно, если что-то пойдёт не так, то нужно не колеблясь убить его. Но Хлопов пойти на такой шаг не может. Кажется, сил не хватит, чтобы сделать его.        Валентин Сергеевич прекрасно видит пылающие в глазах напарника два противоречия. Он вздыхает, барабаня пальцами по столу и вынуждая сердце биться ещё чаще.        — Я сделаю это, Лёва, — твёрдо произносит доктор, и Хлопов поднимает голову, — с тобой или без тебя. Ты меня знаешь. И не остановишь, — зачем-то добавляет он и уходит к себе в комнату.        Лёва проезжается по осиновой ветке ещё пару раз, а затем с силой втыкает нож в поверхность стола, вкладывая в удар всю накопившуюся за эти минуты ярость. Его трясёт.        Он выходит на улицу. Свежий ветер дует в лицо, слегка отрезвляя и остужая. Лёва вдыхает полной грудью, а затем срывается и кричит. Громко, до хрипа, пока не закашливается. Ему хочется рвать и метать. Такой злобы к своему наставнику он ещё никогда не испытывал. «Да Вы просто ничего не понимаете!» — Ведёт он мысленный диалог с доктором, где высказывает ему всё, что думает насчёт его предложения. Лёве под ноги попадается камень. Он поднимает его и со всей силы швыряет куда-то в сторону. Камешек летит и падает, слышится звук удара об асфальт, и всё снова замирает, становится тихо, и спокойствие волной окатывает Хлопова с ног до головы. Ярость пропадает, как и её пылающие огни в глазах.        Лёва тяжело дышит и устало опускает голову вниз, ероша пятернёй и без того растрёпанные тёмно-коричневые волосы. Нет. Он не может так поступить с Валеркой. Он слово дал, что будет с ним до последнего, что будет верен. Он не станет его нарушать. Хватит и обманов, которые были в лагере, когда он обещал не кусать и всё равно чуть не сорвался, если бы Лагунов тогда не проснулся.        Хлопов идёт дальше от штаба. Вышедший покурить Валентин Сергеевич окликает его:        — Далеко намылился?        — Погулять, — бросает парень.        Он забредает в парк, садится на лавочку, смотря на водную гладь небольшого озера, усеянную листьями, по которой ещё плавают утки, и всё думает. Хочется забыться или хотя бы снова взять Валерку за руку, чтобы стало хоть немного спокойнее. «Точно. Надо предупредить Валерку», — проскальзывает в голове мысль. Хлопов уже готов встать и побежать, но чувствует, что не может. С каких-то давних пор слова наставника для него очень важны и авторитетны, и он чувствует, что ослушаться Валентина Сергеевича очень тяжело. Ещё тяжелее предавать Валеру.        Лёве противно от самого себя. Настолько, что его начинает тошнить. То, что он допускает подобные мысли о страшном ближайшем будущем, уже неправильно. Нет, Валентин Сергеевич ошибается. Нельзя так с Валеркой. Только он очень упрямый и даже слушать не станет. «Либо с тобой, либо без тебя», — скажет, и всё. Хлопова вышвырнут из команды, утратят к нему всякое доверие, скажут, чтобы шёл лесом, и он потеряет последнего близкого взрослого, который тоже теперь отвернётся от него, как и родители. С другой стороны, Валентин Сергеевич прав, как никто другой. Валера не хочет быть вампиром, монстром, а потому легче будет избавить его от страданий, а не позволить продолжать жить дальше, будто с камнем в груди.        Важно помнить, что Лагунов очень силён. Ему не составило особого труда оторвать голову тому пиявцу на кладбище или услышать голоса с того света. Это пугает. Если сила выйдет из-под контроля, если Валера выпустит истинного зверя, если укусит кого-то, то прощай всё. Этого допустить нельзя. Но юный охотник не готов убивать давнего «друга». Совсем не готов.        Лёва будто стоит на развилке двух тропинок, и обе они ведут в неизвестную черноту, что пугает до дрожи. Как всё повернётся, что будет дальше — чёрт знает. Хлопов решает, что пока торопить события не будет и язык за зубами держит. Валерке ничего не говорит, хотя очень хочется и душа так и просится, скребя изнутри острыми когтями. Но нельзя. Ему нужно подумать.        Парень чувствует себя безвольным слизняком, не способным принять самостоятельное решение — знает, что любой выбор будет и правильным, и неправильным одновременно, и от этого тяжелее. Безысходность. Лёва рад бы заплакать, да не может. Не положено ему, взрослому парню, безжалостному убийце, слёзы лить. «Безжалостный убийца?» — Испуганно думает он, вздрагивая от собственных мыслей. Значит, вот кем он теперь себя считает. «Сам в монстра уже давно превратился — не дай хотя бы Валерке этого сделать, — твердит внутренний голос. Такой противный и навязчивый. — Ты всегда желал для него только самого лучшего». Лёва не хочет с ним соглашаться.

***

       Игорь попадает в милицию за драку. Валерка на него очень сердится, и Лёва чуть ли не слышит его недовольное рычание, хотя Лагунов вместе с Корзухиным стоит в стороне. Вроде ничего необычного. Валера искренне переживает за друга и в данный момент просто поражён его глупости, но Валентин Сергеевич всё равно хмурит брови, и Хлопов вздрагивает. Не к добру это. Доктор видит в вампире только вампира и никого больше.        «Если мы с доктором заодно, то и я должен так же…», — мысли удручают и пожирают душу. Лёва чувствует, как она чернеет, и крепче сжимает в кармане нож. Они возвращаются обратно в штаб, думают, как быть дальше. Валерка вертится то около Риты, то около Лёвы, как бы невзначай прижимаясь к последнему, а у того мурашки по всему телу бегут. Не столько от нежности и любви, сколько от страха. Хлопова откровенно трясёт. На него давит всё: и суровый взгляд Валентина Сергеевича, и прохладная рука Валерки, и даже Рита, Игорь, Вероника и Отец Павел, которые, как ему кажется, смотрят на него с презрением, осуждающе, будто он уже дел натворил.        Шаровой вдруг становится хуже, и её увозит скорая. Лёва не знает, что делать. Попросту теряется. Вроде бы рад, что девушка больше не будет крутиться около Валеры, а вроде бы так тоже нельзя. Всё-таки часть команды. А является ли этой частью сам Лёва с его душевными терзаниями? Что ж. Для кого-то он точно враг.        За последним осколком он едет вместе с Игорем и Валерой. Шатаясь в УАЗе, Лёва молится, чтобы ничего плохого не случилось, однако дальнейшие события ставят жирную точку в его удручающих и горьких размышлениях.        Когда Валерка мечется по всему особняку, вглядываясь безумными глазами в пустоту, чётко произносит, что под маской древнего стратилата всё это время скрывался Отец Глеб, и чуть не убивает вызволенную из заточения, напавшую на его товарищей Говшу, сверкая алыми глазами, Лёва вдруг понимает: никакого «если бы» не будет. Всё получится так, как должно, и Валерка точно попробует кровь. Это не предотвратить. И сердце снова ухает куда-то в пятки. Почему? Почему жизнь так жестока и несправедлива?        Кажется, ответ на это он никогда не получит. Видимо, им с Валерой не суждено быть вместе — так судьбой предначертано. Лёва сдаваться не хочет, продолжает бороться с самим собой и пытается найти хоть какую-нибудь альтернативу. Такую, чтобы всем хорошо было, но когда Говша рассказывает про настоящие свойства плиты, все надежды рушатся, как карточный домик. Кровь, текущая в Валерке, древняя, сильная. Она способна управлять вампирами, и это знание словно больно бьёт прямо в сердце, заставляя сгибаться пополам и обнимать себя за плечи.        В «буханке» маска безразличия наконец спадает с лица Валерки, и он, беря Лёву за руку и переплетая их пальцы, утыкается ему носом в шею. Хлопов чувствует влагу от слёз на своей коже, а затем слышит тихий всхлип.        — Мне страшно, — шепчет Валера. Лёва крепче стискивает его руку и молчит. Всё должно быть иначе. Увы и ах, это «всё» катится в бездну вопреки всем желаниям. Хлопов искренне хочет помочь и, к своему великому сожалению, понимает, что выход из ситуации только один, и это пугает его похлеще собственной смерти.        Он смотрит на примкнувшего к нему Валерку, и сердце начинает биться сильнее. Славный же парень этот Лагунов. Хороший, добрый, умный, с красивыми глазами и обворожительной улыбкой. Именно в неё Лёва влюбился ещё там, на речном трамвайчике.        «Жребий брошен», — вдруг возникает в голове голос Валентина Сергеевича. Парень не понимает, что это. Или просто не хочет понимать, ибо знает, какой смысл заключен в этих словах.        — Мне тоже страшно, — сглатывает охотник, обнимая вампира и прижимая к себе. Тот заметно расслабляется.        — У тебя так сердце бьётся, — невинно хихикает он. — Я этому рад…        Не может Валера быть самым опасным и коварным. Не может. Лёва в этом уверен. Он доверяет вампиру, несмотря на протесты Валентина Сергеевича. Он видит в нём свет, который некогда живой Валерка нёс людям. Жаль, никто не замечал. Теперь тьма постепенно одолевает его, а Хлопов всё думает, как сохранить эту яркую частичку, что указывает ему путь в кромешной тьме, ведь у самого внутри всё склизкое, кромешно чёрное. Кажется, таким он стал ещё давно, в «Буревестнике».        Игорь с Валерой завозят Лёву вместе с осколком плиты в штаб, а сами куда-то уезжают. Парень долго глядит им вслед, а потом вздрагивает, когда рядом раздаётся голос наставника:        — Ну? — Требовательно спрашивает он, и Хлопов тяжело вздыхает. Ничего не говорит и молча заходит в бункер, однако доктор, кажется, понимает его без лишних слов.        Поздним вечером Лёва долго смотрит на лежащий перед ним на столе нож, а затем берёт его в руки, сжимая как можно крепче. «Так правильно», — думает он, хмуря брови, и идёт к полке с книгами.        Хлопов всю ночь не смыкает глаз, перелистывая пожелтевшие от времени страницы и разливая по столу святую воду. Работает при свечах и в полной тишине — Валентин Сергеевич не смеет мешать, прячась у себя в комнате. Лёва сидит, нож из рук не выпускает и шепчет непослушными губами: «…Помоги мне грешному и унылому в настоящем сем житии, умоли Господа Бога даровати ми оставление всех моих грехов, елико согреших от юности моея, во всем житии моем, делом, словом, помышлением и всеми моими чувствы; и во исходе души моея помози ми окаянному, умоли Господа Бога, всея твари Содетеля, избавити мя воздушных мытарств и вечного мучения…». Он надеется, что есть другой выход, более правильный, и идёт к нему, хотя на деле это всё тот же проклятый путь, который парень хочет называть иначе.        Утром они узнают, что стратилат забрал Риту, а затем, снова оказавшись в штабе, застают там разгром и не находят осколков плиты. Валентин Сергеевич недовольно сплёвывает, начинает судорожно перебирать всевозможные выходы из сложившейся ситуации. Им нужен план. Брать с собой он намеренен только Валеру и Лёву, но Игорь с Вероникой протестуют и напрашиваются с ними. Хлопов рад: быть может, что-то дельное из этого выйдет. Он смотрит на Валерку, и тот устало улыбается ему, а внутри чёрной-чёрной души охотника теплится крохотный огонь надежды, слегка озаряя светом тёмное пространство вокруг себя.        Лёва пропускает момент, когда они собираются и садятся в Игорев УАЗ. Он приходит в себя при приближении к школе, непонимающе осматриваясь по сторонам, словно не имея ни малейшего понятия, где находится.        Команда заходит в пустое тёмное здание, направляется в сторону двери в подвал через большой гардероб, и Лёва нарочно не смотрит по сторонам, только себе под ноги, не поднимая глаза. Слева идёт Валерка, сжимая его руку, справа висят зеркала, в которые Хлопов принципиально не хочет смотреть. Страшно. Он боится увидеть там нечто другое, смотрящее с осуждением прямо в душу, Лёва чувствует, как оно уже пристально глядит на него, и не хочет сталкиваться взглядами.        Они спускаются в подвал. Под школой находятся катакомбы, похожие своими путями и тупиками на самый настоящий лабиринт. Тихий и холодный, он пугает своими размерами и мрачной атмосферой, не сулящей ничего хорошего. Валерка сжимается, напрягаясь. Лёва шепчет ему, что всё будет хорошо, хотя сам в это не верит.        Плохое предчувствие полностью оправдывает себя: пиявцы появляются буквально из неоткуда. Они скалятся и шипят. Лёва толкает Валеру вперёд, кричит, чтобы тот бежал дальше как можно быстрее, а сам направляется прекрывать тыл товарищам. Валерка сначала сопротивляется, помочь хочет и бросать Хлопова не собирается, однако повинуется по-взрослому серьёзному и суровому взгляду сверкнувших в темноте зелёных глаз, направляясь дальше по коридору.        Лёва вместе с остальными кидается на в толпу вампиров, размахивая освященным ножом, который заговаривал всю ночь, проезжается лезвием по руке пиявца, и тот начинает биться в такой дикой агонии, что другие испуганно озираются и отходят от него. Товарищи стоят в недоумении, и только Валентин Сергеевич хмыкает, поражённый умениями напарника. А сам Лёва узнает, что оружие действительно работает против нечисти.        К сожалению, долго радоваться не получается. Несколько пиявцев окружают Лёву и, видно, на что-то надеятся, да только у того с собой и вода святая, и кровь дурная, и оружие заговорённое. К нему боятся подходить, а он как назло ещё бьёт маленькие баночки и кидает их в вампиров, которые тут же начинают корчиться от боли.        Вперёд выходит мужчина в пиджаке, держа в руках чётки с висящим на них оберегом от дурной крови. Он смело направляется в сторону Вероники. Лёва слышит позади себя крики, но не может ничего увидеть из-за высоких фигур пиявцев, окружающих его плотным кольцом. Только один из них бесстрашно подходит ближе, пока охотник спешно роется в карманах, ища что-нибудь полезное. Убивать этих вампиров нельзя — все после смерти хозяина станут обратно людьми. Они же ни в чём не виноваты. Виноват только Лёва, который три года назад втянул в свою драму с футболом всех, кто был ему в какой-то степени дорог. Мысленное возвращение в «Буревестник» мешает сосредоточиться на на действительности.        Вампир подходит близко, почти в плотную, и Хлопов вжимается в стену, видя его жало. Конец?        — Лёва! — Кричит знакомый голос, и в ту же секунду на вампира налетает Валентин Сергеевич. Повалив нечистого на землю, он обливает его лицо святой водой, и тот кричит, пытается вырваться и дерёт острыми когтями его куртку. — Беги! Валерке помощь твоя нужна!        Лёва слышит вдалеке грохот и крики. Он бросает взволнованный взгляд на Носатова, видит в его глазах поддержу с одобрением и срывается с места. Бежит, не останавливаясь, без оглядки. По сторонам не смотрит и не видит пиявцев, заслоняющих собой Игоря с Вероникой. Впрочем, оно к лучшему. Лишнее волнение сейчас никому не нужно.        Разогнавшись, парень не успевает затормозить и врезается в высокую фигуру в чёрном балахоне. Отец Павел осторожно берёт его за плечи, отстраняя и внимательно оглядывая.        — Всё нормально? Где остальные? — Спрашивает он, но Лёва лишь тяжело дышит. Слова застревают в горле, и произнести их не выходит. Охотник лишь качает головой в сторону одного из проходов, куда, как ему кажется, следует идти.        И они идут. Медленно, аккуратно. Лёва держит наготове нож, и Отец Павел вдруг спрашивает, отчего он так напряжён и плечи всё вверх подтягивает, сутулится.        Лёва мнётся. Доверить истинные мысли священнику он не может, однако что-то, да рассказывает. Делится переживаниями, признаётся, что чувствует в своей душе нечто липкое, противное, гнилое, которое не искупить никакими молитвами. Говорит, что считает всё происходящее своей виной, и вздрагивает, когда тёплая широкая ладонь ложится на его плечо. Отец Павел улыбается. В его глазах Хлопов видит только тепло и поддержку.        — Зря ты так себя накручиваешь, — эти слова успокаивают. Но несильно.        Они буквально врываются в зал. Отец Павел достаёт распятие, и Древний Стратилат нехотя пятится назад, прочь от плиты, на которой лежит слабый Валерка, весь в своей крови. Лёва, чувствуя, как жжёт разгоревшееся в груди бьющееся сердце, кидает пузырьки со святой водой во врага. За Лагунова. За укушенных друзей. За всё. Вампир рычит, падая на колени, а Хлопов оборачивается и видит, как встаёт Валера. От него отползает в сторону Рита, у которой из руки течёт кровь. Хлопов настолько ошеломлён увиденной картиной, что совсем не замечает занесённую над ним руку Стратилата, и только сильный удар об пол заставляет прийти в себя.        Древний собирается снова атаковать, но Лёва резко вскакивает и, невзирая на головокружение, вонзает в его грудь осиновый кол. От крика вампира содрогаются стены, грозясь обрушиться в любой момент, сыпятся с потолка песок и мелкие камешки. Охотника снова отбрасывают в сторону, и на сей раз в глазах мутнеет, а потом, когда зрение более-менее возвращается, он видит, как один силуэт налетает на другой.        Хлопов кое-как принимает сидячее положение, хочет помочь, но не может толком пошевелиться. Лишь наблюдает, как дерутся два вампира, готовые порвать друг друга в клочья, а потом переводит презрительный взгляд на испуганную Риту, зажавшуюся в дальнем тёмном уголке.        Валерка действительно очень силён — Лёва наконец осознаёт это в полной мере. Древняя кровь берёт своё. Кажется, без особого труда Лагунов поднимает ослабшего Древнего Стратилата, истекающего кровью, и кладёт на плиту.        — Гори ты синим пламенем, — зло сплёвывает он, и многовековой вампир сгорает заживо. Лёва готов поклясться, что бьющееся в предсмертных судорогах тело ещё долго будет сниться ему в ночных кошмарах.        Пламя вскоре угасает, оставляя после себя дым. Плита снова раскалывается на части, а Валера стоит и смотрит, глаз не отводит. Разве что пальцами по всё ещё горячей поверхности водит. Его родители, обращённые некогда в пиявцев, оседают на пол и закрывают глаза, засыпая.        Лёва, опираясь на стену, с трудом встаёт и оглядывается. Он приходит в ужас, когда видит стоящих в стороне Веронику, Игоря и Валентина Сергеевича. Все они смотрят в одну точку, словно загипнотизированные, а на шеях у них красуются кровоточащие укусы. Хлопов смаргивает выступившую на глазах влагу, надеется, что всё это пройдёт, как страшный сон. Да, их хозяина больше нет, но сам факт того, что их укусили, удручает. Нельзя было бросать товарищей.        Переставляя непослушные и ватные ноги, Лёва приближается к Валере. Тот вздрагивает и оборачивается. В его глазах Хлопов видит слёзы. Валерка всхлипывает и выдавливает из себя подобие улыбки, которая быстро превращается в печальное нечто с опущенными вниз уголками губ.        — Я сделал это, — дрожащим шёпотом произносит он и бросается Лёве на шею. Валерка рыдает и совсем не стесняется проявления этой слабости. Ему больно и плохо, и Хлопов понимает его, несмело приобнимая за талию.        Лагунов вскоре отстраняется, утирая рукавом красной кофты глаза и отворачивается, смотря на плиту. Лёва руки опускает и губы поджимает. Валерка шмыгает.        — Я укусил Риту, — тихо произносит он. — Теперь я настоящий стратилат.        — Не переживай так, — вздыхает Лёва, кладя ему руку на плечо, хотя внутри него такой пожар ненависти к Шаровой, что он готов её задушить. Голыми руками. Валера качает головой.        — Я не смогу так жить… — его трясёт. — У меня будут пиявцы… я… я буду существовать только ради крови.        — Ты сильный, — выдавливает из себя Лёва. — Ты справишься.        — Не знаю, — Валерка слегка вздрагивает, когда охотник кладёт ему на плечо руку, и оборачивается, смотря в глубокие зелёные и печальные глаза. — Мне кажется, это слабость.        — Ты сделал это ради других.        — Как тогда, да?        — Не важно, — качает головой Лёва, грустно улыбаясь. — Ты — герой, Валерка.        Валера тоже улыбается сквозь слёзы, поворачивается к нему. Готовится сделать шаг навстречу, обнять снова хочет и…        Лёва сам не успевает ничего понять, для него это будто в тумане — настолько всё быстро происходит, и отточенные резкие движения уже как рефлексы; однако, осознав, он не смеет даже дрогнуть, стараясь держаться всё так же уверенно. Валерка сгибается пополам и хватается за его плечи, выдыхает резко. Хлопову кажется, что боль вампира передаётся и ему: живот крутит, ноги подкашиваются, но он стоит и чувствует, как холодная и вязкая кровь стекает по его руке, сжимающей рукоять ножа, и капает на пол.        Валера не дёргается, не кричит, даже не стонет от боли. Он молчит, прижимаясь лбом к чужому плечу, и Лёве противно, тошно от самого себя. Лучше бы Лагунов обматерил его, ударил, возненавидел, сам бы убил, вырвавшись, но он не делает ничего, хотя Хлопов всё ещё надеется. Точно так же он надеялся, что Валера предвидит нападение и остановит удар. Нет. Всё разворачивается наихудшим образом, и лезвие входит глубже в живот вампира. Тот давится и вконец ослабевает, чуть ли не падая.        Лёва поддерживает его, старается оставаться таким же хладнокровным, но из глаз всё равно текут слёзы. Он не может смириться, в груди загорается огонь ненависти к самому себе, корящий за слабость и за предательство. Хлопов крепко обнимает Валерку, прижимает к себе, шепчет отчаянное и искреннее «Прости меня» и оседает вместе с ним на холодный каменный пол.        Так и должно быть. Так правильно. В голове вновь возникает тот паршивый голос, но Лёва его не слушает. Валерка, лежащий у него на руках, вдруг приоткрывает глаза, тянется к нему испачканной в крови ладонью, кладя на его щёку, и слабо улыбается.        — Я люблю тебя, — тихо произносит он. В его голосе ни отвращения, ни злобы, а только покорное смирение и искренность. Видимо, вампир считает это правильным, и Хлопову от этого ещё больнее и паршивее на душе. Он не сможет без него. О чём он вообще думал?        Парень кричит, кидая ненавистный нож в сторону, как можно дальше и сильнее. Лучше бы он его не замаливал. Лучше бы вообще не становился охотником на вампиров. Лучше бы не принимал предложение Серпа.        Лёва ждёт, что Валерка скажет что-нибудь ещё или двинется, но рана глубока, и кровь вампирская бурлит, точно кипящая вода в кастрюле, а Лагунов больше не открывает глаза и, кажется, не дышит. Хлопов прижимает его голову к своей груди и гладит по спутанным чёрным волосам, а сам весь трясётся и не может остановить поток горьких слёз.        Лёва вспоминает начало той самой смены, яркое летнее солнце, речной трамвайчик, тёплую улыбку и смеющиеся голубые глаза Валерки, его маленькую фигурку, одиноко стоящую в стороне, и мягкую нежную руку, а затем всё погружается во тьму.