Поэтому я существую.

— Успокой свой разум. Все, что ты должен слышать — это биение сердца и дыхание. Все, что ты должен видеть — это видение воды, текущей по твоим венам.       Изуку вдыхает все глубже и глубже, пока легкие не перестают расширяться, держа глаза закрытыми. — Выдохни.       Ослабив давление в легких, он медленно выдыхает через рот. Ноги скрещены друг над другом в падмасане, руки лежат на коленях. Ладонями вверх он прижимает руки к лапам оборотня.       Изуку слышит, как позади него идет Дай. Она не обута, и стук ее босых ног создает некую осведомленность, пока он держит себя в уязвимом положении. — Отлично, теперь посмотрим, сможешь ли ты сделать это быстрее, — говорит Дай со спокойствием в голосе. — Вдохни, а на выдохе подтяни воду к груди так быстро, как только сможешь, а затем к мозгу.       Изуку вдыхает, концентрируясь на концентрации энергии, проходящей через его руки. И выдох. Изуку выдыхает воздух через рот и отталкивается вверх. Он представляет, как вода танцует по его рукам и собирается в груди. Он снова нажимает, пока не почувствует это только в голове. — Отлично. Пять секунд, — говорит Дай впечатленным тоном.       Изуку медленно открывает глаза, обнаруживая, что Дай сидит прямо напротив него. Он распрямляет ноги и вытягивает их, испуская вздох. Медитация всегда выбивает его из колеи на несколько секунд. — Насколько легко это было для тебя? — спрашивает Дай.       Изуку пожимает плечами и бросает короткий взгляд на свою руку. — Она снова кажется нормальной. Думаю, то, что мне было так трудно их убрать, было связано с моим психическим состоянием.       Это правда. Он был не в себе. Всю первую неделю переподготовки он провел в психологическом истощении. Прошло несколько дней, прежде чем он наконец почувствовал себя достаточно комфортно, чтобы расширить свои тренировки, — это было изнурительно. Но благодаря его упрямству способность вызывать и извлекать улучшения снова стала почти легкой. Поначалу это расстраивало. Изуку не нравилось, что ему приходится снова начинать с нуля, и требовалось слишком много времени, чтобы сосредоточиться и отгородиться от навязчивых мыслей. Но это было гораздо лучше, чем очередной приступ паники на глазах у одноклассников. Он не может рисковать, ведь завтра фестиваль. Ёбаное завтра.       Дай помогала ему на каждом шагу. Она была терпелива и давала ему много перерывов. Кроме того, ее медитация и дыхательные техники дали потрясающий эффект. Почти как жесткая перезагрузка мозга и тела. Ему определенно нужен был толчок.       Дай хмыкнула. — Действительно. Инструменты не работают должным образом, если их владелец не сосредоточен и не готов. Я впечатлена тем, что ты смог эффективно овладеть им за несколько дней.       Изуку кивает.       Последние несколько недель прошли как по маслу. Школа, дом, тренировки. Школа, дом, тренировки. Занятия с Всемогущим были жестокими — но, к счастью Изуку, у Бакуго был просто адский смертельный взгляд, так что тот никогда не подходил слишком близко. И он никогда не использовал свою причуду в героических тренировках, если не было необходимости — он не собирался рисковать, пока не освоит ее заново. К счастью, ничего особенного не произошло. Все было нормально. Спокойные обеды, любезно предоставленные Киришимой, и обычные лекции. Ему очень нужна была нормальная жизнь. После… проблемы в обеденном зале Киришима стал из кожи вон лезть, чтобы Изуку не перетрудился. Признаться, он очень мил, когда заботится о других, но это не значит, что Изуку это не раздражает. — Если тебе удобно, я бы хотела проверить, сможешь ли ты полностью измениться и вернуть себя обратно без проблем.       Изуку выныривает из своих мыслей и настороженно смотрит на Дай. Прикусив внутреннюю сторону щеки, он на секунду задумался.       Дай встает на ноги. — Если ты еще не готов, я не буду тебя подгонять. Но если ты действительно готов к спортивному фестивалю, ты должен быть уверен в себе и в своих силах, чтобы немедленно вернуться, если случится что-то плохое. — Ее волосы не завязаны. Они стали длиннее, так что тонкие клочки черных волос теперь щекочут ее бедра. Изуку никогда не сможет забыть, как она красива и ухожена.       Изуку разжимает зубы на щеке. Она права. Вся Япония наблюдает за ним, и если Изуку хоть раз оступится, ему конец. Айзава не сможет его спасти, Они не смогут прилететь. Бум, тост.       И, черт возьми, Изуку уже почти покончил с этим дерьмом.       Он кивает.       Дай улыбается и отступает на пару шагов. — Запомни, сквирт, не зверь пришел первым, а ты. Уясни это.       Изуку полукивает и поднимается на ноги. Он глубоко вдыхает и ощупывает все вокруг.       К счастью, тренировочная комната здесь самая большая, потому что кто знает, насколько больше он стал, когда полностью переместился.       В его мозгу — целый океан. Выдыхая, он прорывает плотину и выпускает его через все части тела так быстро, как только может — и как можно безболезненнее. Если он будет действовать слишком быстро, его позвоночник будет чувствовать себя так, словно его подвергают выжиманию.       Всего за пару секунд он успешно встает на четвереньки и растет. Четыре глаза открываются, кости становятся острыми, а рост становится таким большим, что, возможно, в нем уже тринадцать футов. — Чертов парень, ты быстро учишься, надо отдать тебе должное, — говорит Дай, положив руки на бедра и придвигаясь ближе.       Изуку чувствует, как в его шее что-то заскрипело. Как будто кто-то провел перышком по спинному мозгу. Его ноги начинают трястись — от плеч до лап. Просто ужас, как сильно изменила его новая мутация за короткий срок. Бороться за поводья становится все сложнее. Он слышит призрачный шепот, заставляющий его уши дернуться. Дай на мгновение замирает. — Дерьмо…       Изуку качает головой. Нет. К черту это. Больше он этого делать не будет.       Закрыв глаза, он выдыхает и опускается на все четыре лапы, чтобы заземлиться. Раздается негромкое рычание.       Голова проясняется, и он снова открывает глаза. Лапы больше не дрожат. Стоя прямо, он чувствует, как в его жилах начинает течь контроль. Шепот исчез.       Дай смотрит на него, руки в нерешительности.       Изуку наклоняет голову в сторону и одаривает ее самой большой зубастой улыбкой, на которую только способен — это, наверное, жутко, но ему стало легче. Он контролирует ситуацию. Все в порядке.       Дай выдыхает, словно в ее легких застрял воздушный карман. Она быстро подходит к нему и поднимает взгляд. Ее серые глаза мягкие и гордые, улыбка растянулась почти до самых глаз. — Боже, я так горжусь тобой! — восклицает она и обеими руками хватает его за лицо, опуская его на свой уровень. Она взъерошивает ему макушку, слегка шевеля ушами. — Я немного нервничала, но в этом не было необходимости. Ты, маленький засранец, надерёшь задницу на фестивале, — говорит Дай, всё ещё широко улыбаясь.       Изуку кивает. — Я все еще нервничаю… Что, если я буду слишком нервничать? — Изуку говорит глубоким голосом.       Дай качает головой. — Не думаю, что тебе стоит сильно волноваться, малыш. В тот момент твоя причуда пыталась сопротивляться, но ты смог отточить ее и взять под контроль. Ты боролся с желанием поддаться пустоте. Твоя мутация, конечно, неприятная, но ты стал намного сильнее, Мидория, и я говорю не только о физическом состоянии. Я не сомневаюсь, что ты сможешь все исправить, если по какой-то причине это произойдет. — Она отпустила его лицо и скрестила руки. — Фестиваль станет одним из лучших событий в твоей жизни, так о чем же тебе волноваться? — Обо всем? — Изуку сморщился при этих словах.       Дай улыбается и закатывает глаза. — Ты не даешь себе должной оценки. Мы будем рядом, чтобы поддержать тебя, а твои друзья из твоего класса будут поддерживать тебя и подбадривать на протяжении всего пути. Даже если светловолосый иногда будет вести себя как полная задница, он тебя прикроет.       Изуку кивает и садится, чувствуя себя немного выше. — Да, ты права, Дай. В очередной раз. — Он закатывает свои (четыре) глаза.       Дай ехидно улыбается. — Почему ты так говоришь, будто это плохо?       Изуку издал низкий смешок, больше похожий на урчание. — Потому что страшно представить, как часто ты оказываешься права.       Дай пожимает плечами. — По крайней мере, в хорошем смысле. В любом случае, давай переоденемся, Юма давно мечтает взять тебя на паркур.       С тех пор как обучение квиркам стало приоритетным, он не так часто с ней занимается.       Изуку хмыкает и закрывает глаза. Так быстро, как только может — не причиняя себе внутренней боли, — он закрывает плотину. Он уже привык к странному ощущению, что его костная структура меняется. Переход от четырех к двум немного дезориентирует, независимо от того, как долго он работает со своей причудой. — Теперь ты практически эксперт. Не волнуйся, — шутит Дай, подталкивая его в плечо. Слава богу, Дай заставила его надеть боевой костюм. Он не взял с собой сменную одежду.       Открыв глаза, он ухмыляется. — Мне помог только хороший учитель.       Дай отвечает ему такой же ухмылкой. — Так ты… скажешь, что я лучший учитель?       Он приподнимает бровь, услышав тон этого вопроса. — Да, конечно…       Дай победно вскидывает руки. — ХА! Я ВЫИГРАЛА, СОСУНКИ! ПЛАТИТЕ! — кричит Дай, испугав Изуку. Она показывает на дверь, и та распахивается. — Ах ты, ублюдок! — одновременно кричат Юма и Хирото из открытой двери. Юэ тоже стоит там и хихикает про себя, а Хирото и Юма со стыдом смотрят на Изуку.       Изуку смотрит на Дай, скрестив руки и сузив глаза. — На что ты поставила? — говорит он с осуждением в голосе. — На лучшего учителя?! — кричит Юма. Изуку переворачивается, и в ярком ощущении дежавю она врезается в него. Он вскрикивает, и они падают на землю.       Изуку застонал и посмотрел на Юму, лежащую на нем. — Ты должна прекратить это делать, ты сломаешь меня пополам, — говорит Изуку, потирая затылок. — Пиздаблядь. А теперь объясни мне, почему Дай — лучший учитель.       Изуку закатывает глаза. Она не полностью прижала его к себе. Схватив ее за руку, он закидывает ногу ей на талию. Она открывает рот, но слишком поздно. Другой ногой он бьет ее по колену, заставляя потерять равновесие. Перевернувшись на спину, он опрокинул и её. — Не моя вина, что твои методы обучения сбивают меня со здания, — говорит Изуку с наглой улыбкой.       Юма раздраженно сдувает с глаз клок волос. — Эй, парень, ты не научишься, если жизнь не будет бросать тебе кривые шары . — И под «кривыми шарами» ты подразумеваешь падение со зданий? — Изуку поднимает бровь, стараясь не рассмеяться.       Юма скорчила гримасу, сузив глаза в задумчивости. — …да. — Дай просто лучше исполняет свои обязанности, и вы все это знаете, — говорит Изуку, вскакивая на ноги.       Изуку видит, как Хирото подходит к Дай и с раздраженным выражением лица шлепает ей на руку 2 000 иен.       Улыбаясь, Дай кладет деньги в карман и смотрит на Юму, все еще лежащую на земле. — Ладно, неудачница, плати.       Юма стонет и роется в кармане, доставая приготовленные 2 000 иен. Она протягивает руку, оставаясь на земле.       Дай с усмешкой выхватывает ее и тоже кладет в карман.       Юма смотрит на Юэ, которая все еще смеется. — Эй, почему ты не просишь Юэ заплатить тебе?! — Пфф, Юэ поставила на меня, дура, — говорит Дай, получая от Юэ большой палец вверх.       Юэ протягивает руки. — Я ставила на Дай, потому что с возрастом приходит мудрость.       Изуку прикрывает рот рукой, чтобы скрыть фырканье.       Дай задыхается. — Ты маленькая засранка, я еще не так стара! — Сорок — это уже довольно много… — пробормотал Хирото.       Дай моргает — раздраженно. Приседая, она разворачивает свои ноги и бьет его по ногам.       Хирото издает звук, похожий на кваканье, и приземляется прямо на задницу. — Может, я и старше, но все равно могу надрать вам всем задницы, — говорит Дай, сдувая волосы с лица. — А еще ты не можешь говорить всякую чушь, когда ты на пять лет моложе. — Она показывает на него, лежащего на земле, и он стонет в ответ.       Юэ смеется.       Юма вяло поднимается с земли и снимает штаны. — Йо, мистер Предательство, уже почти наступила ночь, и я хочу хорошенько пробежаться, пока не стало слишком поздно, — говорит Юма, указывая на Изуку. — Мистер Предательство? — говорит Изуку, наполовину смеясь над прозвищем. — Ты знаешь, что ты сделал, а теперь пошли, зеленая фасоль, — кричит Юма, хватаясь за капюшон. Изуку задыхается, когда она откидывает капюшон и вытаскивает его за дверь. — Юма, пожалуйста, не убивай его! Утром у него будет дерьмо! — кричит Дай, как и подобает матери.       Юма, очевидно, проигнорировала ее, потому что она закрыла дверь, не дождавшись ответа. Потрясающе.

***

— Боже, ты что, хотела меня убить?       Изуку опирается руками на локти, сгорбившись, чтобы перевести дыхание. Его маска становится теплой от каждого выдоха.       Юма хихикает, хлопая его по спине. — Может быть.       Юма прогнала его. Прыгать по зданиям без использования причуд гораздо утомительнее, чем кажется. Он давно не тренировался с ней, так что, конечно, ей пришлось его подтолкнуть.       Они стоят на крыше… как обычно. Небо темно-оранжевое с оттенками красного и фиолетового, что свидетельствует о приближении ночи.       Изуку встает прямо и кладет руки на поясницу, потягиваясь и глядя на небо. Его дыхание замедляется, пока он продолжает переводить дух. — Мы так и будем ждать, пока ты сменишься? Или пойдем обратно? — спрашивает Изуку, наклоняя голову, чтобы посмотреть на нее.       Юма пожимает плечами. — Моя сила настолько непредсказуема, что мы можем пробыть здесь несколько часов. — Значит, надо возвращаться? — Нет, солнце еще даже не село, — она делает паузу и смотрит вниз, на освещенные магазины и рестораны. Ее глаза слегка сужаются — она так делает, когда думает. — Оставайся здесь, я сейчас вернусь.       Юма перебегает на ту сторону здания, где находится переулок, и спрыгивает с него.       Изуку остается на крыше с поднятой бровью. Хорошо…       Ветерок слегка шевелит его волосы, заставляя дрожать. У него такое чувство, что она просто собирается бросить его в отместку за то, что было раньше.       Вздохнув, Изуку опустился на прохладный цемент крыши, не отрывая взгляда от земли. Оранжевый цвет начинает исчезать, постепенно сменяясь холодным синим. Он скрестил ноги и вздохнул. Больше всего ему нравится тренироваться с Юмой, глядя на закат и ночное небо. Это помогает ему понять, что все намного больше, чем он думал. Огни города в полуночном небе — это невероятно. Он наблюдает за людьми и их друзьями, гуляющими по ярко освещенным улицам Хосу, и иногда… если присмотреться и прислушаться… он видит смех и радость, которые люди выражают, когда держатся за руки и спонтанно тратят деньги. Это те вещи, которые стоит защищать.       Юмы нет уже около десяти минут. Изуку начинает волноваться, ведь воздух с каждой минутой становится все холоднее. Он подумывает о том, чтобы просто встать и уйти домой — впереди долгая неделя. Вздохнув, он кладет руки на крышу и смотрит вверх. — Йо, прости, что так долго.       Изуку смотрит на участок крыши, с которого спрыгнула Юма. Она взбирается по лестнице сбоку, держа в руках маленькую коробку с ручкой.       Спрыгнув на крышу, Юма почти бежит к нему с коробкой в руках.       Сев рядом с ним, она ставит его на землю и широко улыбается. — Я заметила, что около того, где мы находимся — мое любимое питейное заведение как раз через дорогу, — говорит Юма, деликатно разрывая ручки. — Хорошо, что у меня есть знакомый, который там работает, а то бы на меня наверняка вызвали полицию, — нервно смеется она. Да, появление в магазине в костюме известного линчевателя определенно стало бы тревожным сигналом для других людей. Изуку смотрит на свои руки, когда она достает две чашки, наполненные, похоже, молочными коктейлями — практически переполненными взбитыми сливками. — Хорошо… Я беру клубничный или с мятной крошкой. Это все, что у них осталось, так что выбирай, — говорит Юма, держа напитки перед собой.       Изуку берет клубничный в левую руку. Она кивает, берет из коробки две соломинки и протягивает ему одну. — Хороший выбор.       Они оба разворачивают соломинки и вставляют их в отверстие стакана. Изуку прижимает губы к кончику соломинки. Молочный коктейль холодный… слишком холодный для такой погоды… и от его сладости во рту хочется еще. — Спасибо, — говорит Изуку с набитым ртом. — У тебя была долгая пара недель, это меньшее, что я могла сделать. — Юма делает глоток, слегка откинувшись назад и глядя на небо. — К тому же завтра важный день, и я подумала, что ты захочешь чего-нибудь сладкого.       Изуку улыбается, делая еще один глоток своего напитка. — Есть идеи, что ты скажешь во вступительной речи? — спрашивает Юма, слегка повернувшись, чтобы посмотреть на него.       Изуку качает головой. — Нет. Я в растерянности.       Юма фыркает, помешивая соломинкой взбитые сливки в своем напитке. — Уверена, ты разберешься. — Или я просто опозорюсь, — шутит Изуку.       Юма отпускает соломинку и подносит ее ко рту. — Просто говори то, что у тебя на уме. Может быть, привнесу какую-нибудь философию героев или еще что-нибудь. — Она делает глоток.       Изуку хихикает. — Очень вдохновляюще, Юма. — Эй, парень, мой родной город никогда не был достаточно большим для проведения мероприятий, так что я не тот человек, которого можно просить. — Юма хихикает и делает большой глоток. Она тут же вздрагивает, слегка поморщившись.       Налетает ветерок, холодя его пальцы и щеки.       На мгновение воцаряется тишина, по крайней мере между ними. Гудки машин и звуки разговоров людей внизу все еще танцуют в воздухе, как обычно. Некоторые ходят группами, выкрикивая шутки и смеясь. Другие держат в руках пакеты с поздними покупками, сигналят машинами или тихо сидят на скамейке. Это активная ночь.       Изуку достает свою соломинку и слизывает слипшиеся взбитые сливки. — У меня есть вопрос.       Юма переводит взгляд на него. Она хмыкает. — Что за страна? — спрашивает Изуку, глядя на город. Он мог бы и спросить. Он никогда не видел его раньше, и это хороший повод для разговора. И, черт возьми, ему немного любопытно. Она уже немного рассказывала ему об этом. О больших полях, красивых горах и видах — это ровно противоположное по сравнению с городом. Но она никогда не вдавалась в подробности своей домашней жизни. — Тише, — Юма делает паузу, держа чашку обеими руками. Она улыбается. — Все всех знали, что иногда раздражало до чертиков, но чувство общности освежало. Тебе бы там понравилось, там меньше загрязнения, и ты можешь видеть звезды. Это не то же самое, что смотреть на оживленные улицы или освещенные здания. Фиолетовые горы, звезды и луга… Я никогда не была одинока, потому что все вокруг было живым. — Она говорит с ностальгией в голосовых связках. Изуку опускает свою чашку и смотрит на нее. — У меня было много места для бега. Думаю, больше всего мне нравилось то, что летом на поле возле моего дома росли тысячи и тысячи паучьих лилий. — Она слегка хихикает и смотрит на Изуку. — Мама очень сердилась на меня, когда я уходила из дома, чтобы посидеть на улице у цветов. Для нее я была ее маленькой лилией. Изуку улыбается ее радости. — Как получилось, что ты переехала сюда? Похоже, там было в сто раз лучше, чем здесь, — говорит Изуку, делая долгий глоток своего напитка.       Ее улыбка слегка сползает вниз, но она спокойна. — Моя мама умерла, когда мне было двенадцать. В тех краях болезни всегда были неприятными, а врачи никогда не были лучшими — и это еще одна неприятная вещь. — Ее глаза смотрят прямо вперед. Изуку видит, как в ее глазах блестят огни зданий. — Я переехала в город, когда была достаточно взрослой. — Она всегда мечтала об этом, когда была моложе, но когда я родилась, у нее не было возможности. Город — лучшее место для возможностей, но не для леди с новорожденным. — Она была упряма, всегда была упряма, пока не ушла из жизни. — Она качает головой, сохраняя на лице прежнюю улыбку. — Я никогда не знала своего отца… только я и она.       Изуку смотрит на нее извиняющимися глазами. — Юма, мне очень жаль…       Она поглаживает воздух. — Нет, тише, я уже все поняла. Она бы не хотела, чтобы я погрязла в печали. Она часто говорила: — Ты должна попрощаться, прежде чем открыть дверь. — Люди приходят и уходят. Такова жизнь. Но они никогда не уйдут, пока вы не откроете дверь и не попрощаетесь. Было бы несправедливо по отношению к ней, если бы я держала ее внутри. — Она пожимает плечами и осторожно берет в руки свою чашку.       Изуку скривил губы в полуулыбке. — Она казалась мудрой.       Юма фыркнул. — Да, конечно, но и у нее были свои моменты. Она была веселой и счастливой. Но это не значит, что она не расстраивалась и не злилась. Когда она злилась, то спотыкалась на словах, как ребенок с дефектом речи. Когда мне было… шесть лет? Она пыталась меня отчитать, но не могла сформулировать слова, поэтому просто написала на липкой записке и приложила ее к моему лбу.       Изуку и Юма тихо смеются над этим воспоминанием. — Вообще-то ты мне ее очень напоминаешь, — комментирует Юма.       Изуку наклоняет голову в сторону, чувствуя себя польщенным, но смущенным. — Чем же? — Вы оба иногда бываете упрямы как дерьмо, — шутит Юма.       Изуку закатывает глаза, а Юма фыркает. — А еще вы оба невероятно чувствительны — в хорошем смысле. Вы заботитесь о людях, вы забавные, и вы быстро теряете спокойствие, если что-то задевает вас. Вы оба радуетесь мелочам. Наверное, я хочу сказать, что вы оба — люди. — Она пихает его локтем, глубоко улыбаясь.       Изуку смотрит на нее, немного озадаченный. — А еще ты напоминаешь мне меня саму, хочешь верь, хочешь нет. — Что, признаешь, что ты тоже упрямая? — пошутил Изуку, чем вызвал насмешку Юмы. — Нет-нет, это меньше связано с характером, а больше с опытом. — Она делает последний глоток своего напитка и ставит его на пол. — Я пришла сюда напуганная, потерянная и расстроенная. Моя причуда иногда нестабильна и непредсказуема, а когда ты находишься в большом городе, это напрягает. Как и ты, моя причуда стала достоянием всего города. Оборотень, который бродит по городу в полнолуние? Безумие. — Я… слышал об этом. Что случилось? — спрашивает Изуку. — Случилась Дай, — говорит Юма, сложив руки на коленях. — Я была в ужасе. В то время я была практически бездомной, так как у меня не было денег, поэтому в полнолуние было трудно спрятаться. Люди боялись меня, а я боялась себя. — Она переводит дыхание и поднимает взгляд. — В детстве я росла с желанием стать кем-то, кто мог бы помогать другим, у меня была мать, которая хотела того же для меня. Но как только я попала в реальность… дальше вы знаете. Мне было больно и безнадежно — я устала. Пока однажды ночью в одном из переулков я не встретила Дай.       Изуку продолжает терпеливо слушать ее. — Думаю, Дай была моим первым объятием после смерти матери, — говорит Юма.       Изуку разевает рот. — В стрессе от всего происходящего я забыла слова своей матери. Ты — не твоя причуда. Ты — моя лилия. Может, Дай и не моя мать, и она далека от нее по характеру, но то, что кто-то сказал, что я не моя причуда — кто-то, кто не был моей мамой, — дало мне надежду. — Юма смотрит на Изуку и улыбается.       Боже, она собирается заставить его плакать…       Она садится и придвигается к нему, обхватывая его за плечи. Ее рука теплая по сравнению с прохладным воздухом. — Жизнь — сука для нас обоих. Но мы выживаем. — Она поглаживает его по плечу и пару раз качает в стороны. — Моя мама не расцвела паучьей лилией, чтобы ее оплакивали, и я пришла сюда не для того, чтобы смириться с поражением.       Изуку хихикает, склонив голову на плечо. — Признаю, ты, может, и хреновый учитель, но слова у тебя получаются, — говорит Изуку. — Я воспринимаю это как оскорбление, — шутливо говорит Юма. — Твоя мама гордилась бы тобой, Юма. Ты хороший человек, — говорит Изуку.       Она вздыхает — скорее счастливо, чем устало. — Да. Да, гордилась бы.       На несколько мгновений воцаряется тишина.       Изуку снимает голову с ее плеча. — Думаю, можно сказать, что без Дай мы оба были бы сейчас в тюрьме. — Он решил нарушить торжественную тишину юмором.       Юма фыркнул. — Представляешь, если бы мы оказались сокамерниками? Вот это было бы круто! — И вот ты вернулась, — шутит Изуку, чувствуя, как воздух становится легким.       Юма отпускает его руку и пихает его ладонью. — О, ты знаешь, что с радостью станешь моим сокамерником, если нас когда-нибудь накроют. Я на верхней койке.       Изуку закатывает глаза. — Смешанные полы не могут находиться в одной камере, дурачок. — Я прокопаю туннель в твою камеру, — добавляет Юма в шутку.       Изуку смеется. — Ну, знаешь, не выход? Ты бы прорыла туннель в другую камеру вместо свободы? — Да. — Она кивает головой, что еще больше смешит Изуку. — Полагаю, тебе досталось мамино чувство юмора? — спрашивает Изуку. — Половина досталась мне, она была забавной до чертиков.       Смех Изуку немного утихает.       Он снова смотрит на город и видит слабые звезды, пробивающиеся сквозь загрязненное небо. — Может, после всего этого ты отвезешь меня в свой родной город? Я бы хотел увидеть эти цветы воочию, — говорит Изуку. Юма улыбается. — Я с удовольствием возьму тебя с собой. Было бы здорово навестить маму и цветы. Но сначала ты должен пережить спортивный фестиваль. — Она подмигивает ему, и он закатывает глаза, качая головой. — Да ладно, верь в меня, — обижается Изуку.       Юма издала смешок, больше похожий на хмыканье. — Я верила, пока не узнал, что сын этой шлюхи Эндевор учится в твоем классе. Дружище, я люблю тебя, но ты будешь в полной заднице.       Изуку закатывает глаза… снова.       Тодороки не похож на своего отца, по крайней мере, из того, что он видел. Но он по-прежнему мало что знает о нем — несмотря на то, что учится в одном классе уже три недели. Тем не менее он чувствует, что в Тодороки что-то изменилось. — Ты ведь придешь завтра? — спрашивает он, переходя к домогательствам.       Она кивает головой. — Дай купила нам всем билеты, так что мы будем там, чтобы посмотреть на тебя. Я сделаю плакат и все остальное, чтобы поддержать тебя. — О боже, пожалуйста, не надо, — сокрушается он. — Я буду, и ты это знаешь. — Я собирался представить тебя своему классу, так как ты им всем нравишься, но если ты это сделаешь, я притворюсь, что не знаю тебя, — говорит Изуку, скрещивая руки.       Глаза Юмы расширяются. — Ваш класс хочет со мной познакомиться?       Изуку кивает. — Они думают, что ты крутая. И ты такая, но не тогда, когда пытаешься меня убить или опозорить до усрачки. — Чувак, мне уже нравится твой класс, — говорит Юма, игнорируя последнюю часть предложения. — Они милые. Некоторые из них настроены против Цербера, что очень хорошо, но в основном все они действительно заботятся друг о друге. — Я думаю, тебе определенно нужно чувство общности, парень, — Юма делает паузу и поправляет ноги. — Твоя прошлая школа была полной задницей. — Да уж, без шуток, — насмехается Изуку. — А как было в школе в маленьком городке? — спрашивает он, искренне любопытствуя.       Юма слегка застонала. — Скучная, как дерьмо. Все школы были крошечными, поэтому учебная программа была не самой лучшей. Мои одноклассники были нормальными, но все равно находились такие, которые обязательно лезли в драку. — Она слегка смеется. — Где-то во втором классе у меня был один хулиган. Мы будем звать его Штифтик… — Штифтик? — рявкнул Изуку, прервав ее. — Эй, заткнись, это было первое, что пришло в голову. Он был маленьким дерьмом. Полный мудак. Как будто он был большим квир-фобом, раз был второклассником. — Так ты надрала ему задницу? — спрашивает Изуку, увлеченный рассказом. — Нет, моя мама надрала задницу его отцу.       Изуку чуть не подавился слюной. — Твоя мама избила отца второклассника?       Юма смеется, хватаясь за живот. — Она не избивала его, если ты об этом подумал. Однажды я пришла домой в слезах, и как только она выудила из моих уст его имя, она села в машину и отвезла меня к его дому. Она постучала в дверь, и когда отец стал отрицать действия ребенка, мама ударила его по лицу. Кажется, он сломал зуб, — хихикает она. — После этого ребенок оставил меня в покое на целую вечность. — Вы двое определенно мама и дочь, — смеется Изуку. — Да уж, — улыбается Юма и смотрит на свои руки: ногти на них отросли. Ветер завывает на заднем плане, раздувая ее короткие волосы в пучки. — Я скучаю по ней каждый день, понимаешь? Но мне повезло, что теперь у меня есть вы, ребята. — Мне тоже, — тихо говорит Изуку.       Юма внезапно вскакивает на ноги всего за пару движений. — Мы маленькая семья — мы вместе. Значит, если кто-то из твоих одноклассников доставит тебе неприятности, я поступлю так же, как моя мама. — Избить их родителей? — спрашивает Изуку, тоже поднимаясь на ноги. — Нет, я пойду за детьми. Они достаточно взрослые, чтобы справиться с ударом.       Изуку фыркнул. — Ты не сможешь побить старшеклассника, Юма.       Юма разводит руки в стороны и крутит шеей по кругу. Ее руки стали длиннее и костлявее. — Могу и буду. Никакой пощады. — Ты смешная. — Изуку нагибается и хватает пустые стаканчики из-под молочного коктейля, подходит к краю крыши, где внизу стоят мусорные баки. Один из них открыт. Изуку оглядывается на Юму, глаза которой покраснели, а конечности стали более длинными. — За 1000 йен я могу засунуть их в мусорный бак. — Нет, черт возьми, ты ужасный стрелок, — поддразнивает Юма. — Но давай, я с радостью возьму проигранные деньги. — Ладно, ставь, — говорит Изуку, глядя на свои мишени. Они широко открыты, он никак не может промахнуться.       Он промахнулся по обеим.       Юма держится за живот когтистыми руками, издавая отвратительный смех. — Плати, неудачник!       Изуку застонал. Юма почти полностью трансформировалась, только лицо и голосовые связки остались человеческими. — Как будто ты можешь сделать лучше… — прервало его что-то. — Ты шутишь… Эй! Кто бы ни бросил это на землю, лучше бы вы пришли и убрали за собой! — Изуку поднимает бровь и заглядывает на крышу. Голос кажется знакомым, как и тон. Изуку бросает быстрый взгляд и тут же задыхается и отшатывается назад. В панике он едва не падает на задницу. — Я тебя вижу! Не притворяйся, что ты только что не намусорил!       Боже мой, это же чертов Иида. Проклятый Иида. Какого черта он там делает… Изуку понял. Иида… Иида… ох…       Его брат — Ингениум. Его агентство через дорогу… черт побери. Изуку бьет себя по лбу. Конечно, Иида — родственник Ингениума. — Какого черта… — говорит Юма, пытаясь тоже заглянуть на крышу.       Изуку хватает ее за волосатую руку и оттаскивает назад, прикладывая палец к губам, чтобы она замолчала. — Этот парень учится в моем классе, — громко шепчет он. Юма смотрит на него с пустым выражением лица, а затем прикрывает рот, скрывая смех. — Это не смешно! — Он говорит почти слишком громко. — Я не боюсь звонить властям!       Ну что ж. Пора идти.       Как только Изуку услышал слово «власти», он выпустил всю накопившуюся в мозгу энергию в тело — на этот раз намеренно. По позвоночнику пронесся всплеск боли. Фух, он сделал это слишком быстро. — Воу, что за палка в гоОВНЕЕЕЕЕ!       Изуку хватает Юму ртом и прыгает с крыши. Она вскрикивает в тревоге от такого неоправданного поступка, эхом разносящегося по пустому переулку под ними.       Краем глаза он видит, что Иида лежит на земле с открытым ртом. Он слегка вздрагивает.       Приземлившись на крышу — ногти царапают и разбрасывают рыхлый цемент — Юма вырывается из его челюстей и поднимается на ноги. — Ты, гребаный потрахушник, предупреждай меня в следующий раз! — кричит Юма, вставая на четвереньки.       Изуку рычит и закатывает свои (четыре) глаза. Схватив ее за шею, как это делает мама со своими щенками, он бросает ее. Юма вскрикивает и падает лицом на крышу. Изуку разражается хохотом и прыгает к ней. Он такой большой, что, когда он приземляется, крыша слегка трескается от сильного удара. Он пробегает мимо нее, щелкая когтями и размахивая хвостом. — О, началось. — Ее трансформация завершается, в результате чего морда становится длиннее, а голосовые связки глубже.       Пошатываясь, Юма взлетает на ноги.       Изуку глубокомысленно хихикает, спрыгивая со следующей крыши. Юма следует за ним, прыгая выше. Не успев приземлиться на крышу, как он уже приготовился, Юма с силой отскакивает от нее. Изуку со злорадством наблюдает за тем, как Юма уносится прочь, шлепнувшись на землю. Под ним трещит большая паутина.       Он качает головой и ждет, пока она перепрыгнет на следующее здание. Взмахнув хвостом, он посылает в ее сторону пару колючек с такой скоростью, с какой может стрелять пистолет. Одна из них вонзается ей прямо в поясницу, и она с воплем разлетается на куски, не успев подготовиться к прыжку, и падает на соседнюю крышу. Неловко приземлившись, Юма смеется над собой и своим смущением. Изуку присоединяется к смеху, приземляясь рядом с ней. Он снова чувствует себя ребенком, играющим в пятнашки с ребятами на перемене, только гораздо более агрессивным.       Он убегает, а Юма присоединяется к нему. Он шутливо похлопывает ее по плечу, и она делает то же самое. Ветерок обдувает его мокрый нос и глаза, и он чувствует себя прекрасно, пока бежит. От свежести его серотонин подскакивает, и он улыбается. Высунув язык, как собака, высунувшая голову в окно, он смотрит на Юму, чувствуя себя свободным. Видеть, как сверху мерцает город, и не беспокоиться об этом — лучшее, что он делает во время прогулок с Юмой. Он скучал по этому.       Юма смотрит на него с той же широкой собачьей улыбкой и толкает его плечом. Они оба задыхаются при каждом шаге, выпуская перед собой горячее дыхание. Она ускоряется, перехватывая инициативу.       Он качает головой и бежит, чтобы догнать ее.       Вдыхая свежий воздух города Хосу, он впервые за две недели чувствует презрение.       Все хорошо.

***

— Недавние тесты с C-34 закончились неудачей и осложнениями, сэр.       Глядя сквозь прутья тесной клаустрофобной клетки, он видит нескольких мужчин в лабораторных халатах. C-34. Он не помнит ни своего настоящего имени, ни чего-либо еще за пределами этих стен. Иглы, кровь и ужас. Все, что знал С-34, — это страх и алчность врача. Пути демона в аду — маленькие игрушки Люцифера.       Вздох. — Как и ожидалось.       От мерзкого запаха крови С-34 становится плохо. Несмотря на то, что лаборатория была вычищена всеми возможными чистящими средствами, он все равно преследует его.       С-34 наблюдает за тем, как он проходит мимо своих покоев, заложив руки за спину. Внезапно он приседает, чтобы заглянуть С-34 в глаза. Палец постукивает по одному из металлических прутьев. С-34 тревожно опускает голову.       Со вздохом он встает. — Наши формулы оказываются все лучше и лучше, но если мы хотим получить мутацию, которая легко поддается изменениям… — Нам нужен волк, — говорит человек в лабораторном халате, перелистывая бумаги в планшете. Палец толкает очки, сидящие на его носу. — Я понимаю всю срочность. Пока мы продолжаем использовать ваши тестовые препараты, наши подопытные либо отторгают их, либо они перегружают их организм — что приводит к смерти. Нам нужен лучший носитель для этих лекарств, а также тот, у которого есть данные, которые вы когда-то потеряли. Получив больше Цербера, нам не придется беспокоиться о ненужном кровопролитии, и мы сможем наконец перейти к последним шагам.       Он кивает, напевая под этой отвратительной маской. — Мы продолжаем играть в угадайку, пока Цербер остается вне моей власти. В жилах этого волка течет важная информация. Слишком важные, чтобы позволить ему долго оставаться на свободе. — Он встает и поворачивается лицом к своему слуге. — Вам недавно сообщили, что волк может быть студентом Юэй, если я не ошибаюсь? — спрашивает человек в лабораторном халате, снова надвигая очки.       С-34 мотает головой из стороны в сторону, настороженно глядя на людей за пределами клетки.       Он кивает. — Надеюсь, вы и ваши люди готовы часами сидеть перед экраном, потому что спортивный фестиваль — наша лучшая ставка на то, чтобы точно определить цель. — Его руки поправляют рубашку под костюмом.       Человек в лабораторном халате смотрит на планшет в своих руках. — Как вы узнаете? Мы не знаем, как ребенок адаптировался к своей причуде, а анималистические причуды мутантов стали встречаться все чаще. Будет сложно определить, является ли ребенок с волчьими способностями тем самым волком, которого мы ищем, особенно когда на спортивном празднике собрались сотни учеников. — Он выпрямляет спину. — У вас есть медицинские карты из больниц, где вы проводили тесты? — Есть, но мой партнер в то время стер все существующие данные, связанные с моими исследованиями этого препарата. — Итак… что вы имеете в виду, сэр?       С-34 наблюдает, как он делает четыре глубоких, громких шага вперед. — Моя напарница, возможно, эффективно помешала мне и временно повредила что-то в моем мозгу, но ее действия не стерли все. У меня все еще есть память об ожидаемых стадиях, через которые должен пройти носитель, если препарат окажется успешным. — Он делает вдох. — Первая стадия — очевидная мутация клеток и изменения в ДНК. Мы уже видели, как это происходит. Причуда ребенка, должно быть, мутировала медленно — это логично, ведь мы не видели волка почти год назад. Опять же, это гипотеза, но стрессовые события обычно провоцируют проявления, поэтому я предполагаю, что клеточные мутации у ребенка возникли как реакция на что-то большое, чтобы компенсировать несбалансированный химический состав в его мозге. Возможно, катастрофа с иловым злодеем.       Он берет со стола справа блокнот и черную ручку, щелкает пером. — Согласно моим прогнозам, после еще более стрессовых событий в USJ они должны были столкнуться со второй фазой: быстрой мутацией клеток и изменением цвета крови.       Записывая каракулевым почерком, он продолжает излагать гипотезу. — Когда тело подвергается стрессу и травматическим переживаниям, оно реагирует. Судя по изменению внешности, по мнению Шигараки, эта фаза уже наступила. Одна вещь, которую мы должны искать во время фестиваля, — это кровь, которая не красная, как должна быть. — Пауза. Он смотрит на ученого и наблюдает, как тот кивает. — Теперь о третьей фазе: постепенная потеря человеческой речи или, по крайней мере, иррациональности и агрессивного поведения. — Он снова царапает бумагу. — Мы добились подобного в большинстве наших препаратов. Это побочный эффект использования ДНК животных. Так что я бы поискал студента, который ведет себя немного не так, как обычно. Мы не знаем, наступит ли эта фаза на фестивале или после него, мы также не знаем, научились ли они работать без этого, но в любом случае стоит поискать.       Боже, бедный ребенок… думает про себя С-34. Кем бы ни был этот Цербер, им придется готовиться к аду. — Да, сэр, — кивает мужчина. — А что с другими фазами? — Пока неважно. Если третья фаза окажется верной, мы перейдем к остальным. — Понял, — отвечает мужчина и бросает короткий взгляд на С-34. От этого взгляда у него по позвоночнику пробегает холодок, и он отступает к самой задней стенке клетки. Его крокодилий хвост прижимается к холодной стене, испытывая дискомфорт. — Что нам делать с С-34, сэр?       С-34 вздрагивает.       Он задумчиво хмыкает. — Его тело, возможно, отвергло наши препараты, но это не значит, что его нельзя использовать. Выпустим его в кольцо вместе с остальными, если он хорошо себя проявит, то может быть…- Он делает паузу, бросая кислый взгляд на С-34. — Продвинут… Продвинут из лабораторной крысы в оружие. — Да, сэр, — кивает мужчина, откладывая свой планшет. С-34 смотрит, как он идет к одной из стен, нервничая и чувствуя себя еще более взволнованным. Оружие? Что он имеет в виду под оружием? Кольцо?       Схватив со стены длинный посох, человек в лабораторном халате подходит к клетке. — Vado. — Латынь срывается с языка мужчины, когда он открывает дверь клетки — скрипучую и болезненную для уха.       С-34 смотрит на посох и на человека. Он наклоняет голову. — Vado! — Мужчина кричит, нажимая на кнопку сбоку. Наконечник посоха жужжит, как маленький электрошокер. С-34 почти смеется, пока посох не заряжается до предела. Сверху раздается треск электричества, который распространяется до середины. Он вспыхивает и трещит ярко-синим и белым. Он практически чувствует жар от заряженных болтов, которые танцуют вокруг посоха в опасной близости от его лица.       Оглянувшись, он увидел, что тот стоит, скрестив руки, и смотрит на С-34 с коварной улыбкой. Это психоз.       С-34 смотрит на посох.       Вздохнув, он сглатывает и подчиняется стоящему перед ним рычагу. Он скорее последует за этим человеком в неизвестный коридор, чем останется с ним в одной комнате.       Только Бог может спасти бедного мальчика, о котором они говорят. Его будущее может быть предрешено. Как и будущее С-34.       Как и у других до него.