Поэтому я существую.

      Юма проводит рукой по лицу, практически проделывая дыры в цементе тренировочной комнаты. Зуд и ползание, гнев, бурлящий в ее жилах, мешают ей оставаться на месте. Не помогает и то, что приближается ночь. Мало того, что никто ничего ей не говорит, так еще и среди всех скрывается очевидный секрет. Достаточно большой секрет, чтобы вызвать у ребенка приступ паники.       Дай что-то сказала ребенку.       Она что-то сказала.       Юэ вздыхает и резко опускает гирю на землю. Юма смотрит на нее и видит, как Юэ кладет чешуйчатую руку ей на бедро. — Ты себя изводишь, — говорит она, явно расстроенная. — Не понимаю, как ты не напрягаешься, — огрызается она, продолжая идти вперед. Она разводит руками в досаде. — Неужели мы действительно можем сидеть и подчиняться, продолжая не замечать проблемы, с которыми столкнулись?       Юэ громко щелкает пальцами, возвращая внимание Юмы. — Мы должны быть терпеливыми. — Мы и так терпели.       Юэ смотрит на Юму пустым взглядом. Она раздражена. Если бы ее язык все еще был ее частью, он бы щелкал в раздражении. — Не смотри на меня так, Юэ. — Она останавливается. Юма поднимает руку и проводит ею по коротким волосам. — Я устала ждать от нее объяснений. — Ты должна дать ей время, — раздраженно говорит Юэ. Движения ее рук отрывисты. Видно, как дергается ее шейный капюшон.       Юма делает шаг вперед. — Как долго ты собираешься ждать, Юэ? — Юма указывает пальцем на Юэ, словно кинжалом. — Как долго ты готова ждать? — Столько, сколько нужно. — Почему? — спрашивает Юма, чувствуя, как в ее тоне появляется раздражение. — Почему ты не подвергаешь все сомнению прямо сейчас?! — выкрикивает она последние слова, чувствуя дьявольское сжатие в горле.       Юэ раздула ноздри и надулась. — Потому что я ее друг.       Юма рычит, только глубже. — Она нас убивает! — показывает она на свою грудь. — Разве тебя не беспокоит, что мы ничего о ней не знаем? — А почему это важно? — Юэ делает шаг вперед. — Потому что я не могу больше никого потерять, — плачет Юма.       Юэ вздрагивает. — Мидория мне брат, а Дай — мать. Меня просто убивает, что я не могу им помочь! — кричит она. — Как я могу оставаться спокойной, когда моя семья разваливается на части? — ее голос дрогнул. — Мы даже не можем помочь, потому что ничего не знаем!       Юма чувствует, что ее дыхание сбивается и пошатывается, она медленно дышит.       Юэ смотрит на свои руки, а потом снова на глаза. — Какой сегодня день, Юма?       Юма насмехается, глядя на свои руки. — О, ты собираешься это исковеркать, да? — Ее руки и плечи пожимают плечами. Ее ногти заточены до опасной остроты. — Полнолуние! Как типично. — Она щелкает языком. — Теперь ты меня закроешь? — Не будь проблемной.       Юма почти смеется. — Спасибо, Юэ, ты мне так помогла. — Юма чувствует, как клык царапает ее губу. — Юма, у тебя сейчас истерика, пожалуйста, просто…       Дверь распахивается. — Если у тебя что-то не так, скажи мне это в лицо. — Отлично, — рычит Юма, глядя в глаза Дай, проходящей через дверной проем. — Сама королева прибыла!       Юэ смотрит на нее уже не с разочарованием, а с растерянностью. Она качает головой и садится на одну из скамеек.       Юма борется с желанием выпустить тиск. Нет смысла пытаться что-то исправить. — В чем твоя проблема? — говорит Дай, потирая висок. Похоже, она не спала все выходные.       Хирото выбегает из-за спины Дай. — Что, черт возьми, происходит?!       Юма фыркает, качая головой. — Хотите знать, в чем моя проблема? — показывает она на Дай и Хирото. — В вашей способности не понимать, насколько вы чертовы эгоисты.       Дай смотрит в сторону. Хирото, напротив, проходит мимо нее. — Юма, ты не знаешь, о чем, черт возьми, говоришь. — Не знаю? — Юма фыркает. — Тогда что вы двое скрываете? Хм?       Губы Хирото приподнимаются, выражение лица становится раздраженным. Кожа вокруг его обнаженных зубов начинает неловко отгибаться.       Юма снова качает головой и отходит в сторону. — Мне это кажется смешным. Ты скорее подвергнешь опасности всех, кого любишь, чем скажешь правду. — Ее глаза становятся красными. Сухо. — Почему, как только мы возвращаемся домой, ты делаешь вид, что ничего не произошло?       Хирото качает головой, а Дай продолжает смотреть на него тем же пустым взглядом.       Юма медленно вдыхает, сжимая кулаки. — Что случилось на фестивале? — Просто дайте нам немного времени, — Хирото старается говорить спокойно, имитируя пониженную громкость. — Мы не хотим еще одного…       Что-то щелкнуло. — Все, что мы вам давали, — это время! — Ее голова начинает раскалываться. Она сморщила нос от боли, когда ее мозг ударился о череп.       Хирото делает пару осторожных шагов вперед. — Юма. Мы обещаем, что расскажем тебе все, но нам нужно время, чтобы понять, как это сделать.       Юма рычит, хватаясь за волосы, так как в голове у нее все начинает путаться.       Дай делает шаг вперед и протягивает руку к Хирото, чтобы удержать его. — Я уже напугала ребенка, я не могу сделать то же самое с тобой, — с трудом выговаривает она. — Я боюсь потерять тебя, Юма.       Луна полная, и грудь Юмы тоже. Тяжелая, полная смятения и гнева, она пыхтит и чертыхается.       Юма резко вдыхает воздух сквозь зубы. — Ты должна была узнать об этом раньше… — кривится она, глядя на длинные костлявые руки. В эти дни всегда больнее. — До того, как ты выбрала эту роль. — Я не хотела этого, — кричит Дай. — Я сделала это только потому, что считала это правильным. — Ты сделала это только для того, чтобы спасти себя! — огрызается она, чувствуя, как заостряются все ее зубы.       Из глаз Дай скатилась слеза. — Мне жаль. — Лгунья.       На лице Дай отражается поражение. Она проводит рукой по лицу, чтобы быстро стереть следы слез. — Я не знаю, что мне делать, — шепчет она. — Что ты хочешь, чтобы я сделала?       Юма наклоняется вперед, сжимая кулаки до такой степени, что кровь перестает течь по костяшкам пальцев. Трещина проходит через каждый позвонок и расширяется наружу, превращаясь в болезненное продолжение хвоста. — Я хочу, чтобы ты отошла.       Дай слегка прикусывает губу, не давая ей дрогнуть. И, как положено, она делает шаг в сторону и кивает.       Юма дергает головой, словно борется с жужжанием мухи. Рычание.       Пошатываясь, она проходит мимо них двоих и выходит за дверь, испытывая сильное искушение захлопнуть ее за собой.       Воздух слишком нечеткий, чтобы она могла понять, где находится. Чудо, что она добралась до своей комнаты — хотя она не помнит, когда и как.       Стальные засовы и замки защелкиваются и закрепляются с ее помощью, и, словно оборванные нити, удерживающие ее на ногах; она падает.       Поднимаясь на руки и колени, она чувствует, как позвоночник напрягается и выгибается от боли. Мышечные волокна рвутся и растягиваются, кости трещат, морда скалится!       Ее колени болят от давления на бетон, а когти вырезают на его поверхности линии, присоединяясь к сотням уже имеющихся. Юма хнычет, когда агония поглощает ее. Она омывает ее, как холодный шланг. Тянет и кусает кожу.       Она вскрикивает и падает на живот. Ее зрение начинает белеть и расплываться.       Воспоминание. Старое, но новое в ее развивающемся мозгу.       Свернувшись калачиком за жалкой плесенью и кислыми запахами мусорного контейнера, она согревается там и только там, в переулке. В животе пусто, и она обхватывает себя руками, пытаясь унять неприятную тесноту. Ночная прохлада напоминает о том, что уже пора.       Ее рубашка трещит, разрываясь от давления.       Шаги. Хруст старых оберток и бумаги из мусорных баков. Она вздрагивает, когда звук приближается.       Юма вытягивает руки. Волосы растут на каждом сантиметре ее тела.       Шаги прекращаются. Подняв красные раздраженные глаза, она видит, что на нее смотрит женщина. Юма рычит и пытается оттолкнуть ее, забиваясь в угол между мусором и стеной. — Эй, милая, не делай этого.       Самое отвратительное в этом — ощущение, что ее язык удлиняется во рту.       Женщина опускается на уровень ее глаз, и все, что Юма успевает заметить, — это белая повязка, закрывающая большую часть ее лица и шеи. — Сколько тебе лет? — Она наклоняет голову.       Юма не отвечает, только рычит.       Женщина вздыхает. Рука протягивается, спокойно и медленно.       Юма чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. — Ха-а, я знаю, что ты боишься, но позволь мне помочь тебе.       Юма нерешительно смотрит на руку. — Почему? — выплевывает она.       Ее тело кажется длиннее. — Потому что я понимаю твою боль.       Юма смотрит на нее с насупленными бровями. — Ты больше не должна быть одна.       Юма медленно и осторожно берет ее за руку. — Все в порядке.       Она хватает ее за руку, и тут же женщина дергает.       Юма задыхается, поднимаясь на четвереньки с трясущимися конечностями.       Руки обхватывают ее хрупкое тело, и вскоре Юма ощущает то, чего не было с тех пор, как умерла ее мать.       Объятия.       Слезы наворачиваются на глаза, и она возвращает объятия.       Слезы капают на бетон, и сознание Юмы ускользает. Все, что она видит, — это белый цвет, а все, что она чувствует, — это толчок изнутри. Волк занимает ее место. — Все в порядке.       После еще одного толчка она теряет хватку на поводьях.       Волк, который теперь контролирует ситуацию, выгибает спину в другую сторону, наклоняя голову кверху.       Он воет.

***

      Юма задыхается от боли, когда ее позвоночник пытается привести себя в порядок. Укорачивается и скручивается. Клочья одежды, оставшиеся на ее теле, начинают падать на пол, поскольку ее размер уменьшается — несомненно, оставляя ее голой и обнаженной в пустой комнате.       Лоб покрыт лихорадочным потом, пока она сидит, задыхаясь, на четвереньках. Она не может пошевелиться. Все, что она может, — это сидеть и пытаться осмыслить все, что произошло прошлой ночью.       Вздохнув, Юма потирает рот и подбородок.       Точно.       Это случилось.       Оглядевшись по сторонам, она пытается оценить ущерб. Перемещая взгляд, она сканирует, но пока ничего не видно. И тут ее взгляд падает на стену с фотографиями. Она зажмуривается, втягивая воздух сквозь зубы. Если Юма и знает что-то, так это то, что ее оборотень реагирует на эмоции. Она не может ни повлиять на его действия, ни предотвратить их. Это просто происходит.       И, к сожалению, перед тем как измениться, она поссорилась с друзьями.       Приползая к стене, она сразу же ощущает боль, но быстро игнорирует ее. Ничего такого, к чему она не привыкла. К боли и туману. Сожалению.       Ее рука тянется к полу прямо под стеной, подбирая разорванный листок бумаги. Она прикусывает губу и выдыхает, подбирая другой листок. Это одна из ее любимых фотографий с группой. Ее самое первое задание.       Она пробегает глазами по стене, и это почти заставляет ее плакать.       Почти все изрезано — следы когтей и агрессивные росчерки гнева. Юма опускает фотографии и потирает лоб. Ей это уже порядком надоело. Даже это было уже слишком.       В дверь стучат. Поскольку дверь стальная, стук громче, чем если бы она была деревянной. По телу пробегает холодок, и она не может понять, от чего он — от внезапного стука или от отсутствия одежды на теле. — Что? — говорит она, не отрывая взгляда от стены. — Эй… это… я, — раздается приглушенный ответ.       Юма отводит глаза от стены. — Чего ты хочешь, Дай? — устало говорит она. — Ты пришла читать мне нотации?       На том конце раздается вздох. — Я здесь, чтобы рассказать тебе. — Что рассказать?       Пауза. — Всё.       На секунду кажется, что часы в мире остановились. С внезапным порывом она поднимается на ноги и хватает из угла одеяло, лениво кладя его перед собой.       Не то чтобы с агрессией или раздражением, но с раздражающей срочностью она подходит к двери и отпирает ее. Она распахивает дверь. — Всё? — повторяет она в ответ.       Дай стоит в мягком сером свитере и держит поднос с чашками теплого чая. Они сладко пахнут. Она кивает головой, сохраняя усталое выражение лица. — Всё.       Юма на мгновение задумывается, прежде чем кивнуть, и хмыкает. Значит, она изменилась, да? — Хорошо.       Повернувшись, она тут же слышит стон Дай. — Пожалуйста… ради всего святого, оденься.       Юма насмехается. — Не делай вид, будто ты раньше не видела мои сиськи случайно. Просто иди сюда, пока я не передумала.       Дай вздыхает и подчиняется.

***

      Юэ потирает виски круговыми движениями, делая пометки в своих записях. Заметки — это то, чем она занята. А занятость — это то, что создает ощущение стабильности. Сейчас же все далеко не так. И, честно говоря, она не знает, когда эта стабильность вернется. Все сейчас так расстроены, и она не знает, куда себя деть.       Она нахлобучивает очки на нос, продолжая сосредотачиваться на своих словах.       В дверь постучали.       Подняв руку, Юэ поворачивает голову. Сузив глаза, она постучала по столу сжатым кулаком, чтобы дать понять стучащему, что можно войти.       Дверь со скрипом открывается, и у порога нерешительно стоит Хирото.       Юэ перестает щуриться, отрываясь от чтения. — Привет, Юэ, — со вздохом говорит Хирото.       Юэ кладет очки на стол и поворачивается на стуле так, чтобы встретиться взглядом с другом. — Что-то случилось? — простодушно отвечает она.       Хирото качает головой. — Нет, совсем нет. — Он открывает дверь чуть шире, впуская свет из коридора.       Юэ наклоняет голову.       Хирото проводит рукой по своей руке. — Думаю, пришло время рассказать тебе правду.       Юэ улыбается, качая головой. — Ты не должен этого делать. — Да, — Хирото прикусывает уголок нижней губы. — Я должен.       Он входит, закрывая за собой дверь на ключ.

***

— Вы уверены, что сегодня подходящий день для этого, сер?       Нэдзу кивает, поправляя одну из своих ручек на столе. — Мне кажется, если Вы подождете, то вакансий будет не так много, — отвечает он, сцепив лапы. — Не говоря уже о том, что ваше время ограничено.       Тошинори хмыкает, глядя на лапы Нэдзу. Ему не очень нравятся чужие напоминания.       Нэдзу с любопытством наклоняет голову. — Я чувствую, что тебе это дается с трудом. — Он разжимает лапы. — Ты уже знаешь, что мальчик будет прекрасным преемником, что же тебя останавливает?       Тошинори медленно поглаживает свой костлявый подбородок. Мидория Изуку — замечательный ребенок. Сильный, смелый, талантливый, а главное — героический. На героическом курсе никто пока не смог привлечь его внимание. Но… — После того, что было на фестивале, ему, наверное, не нужна дополнительная нагрузка на плечи. Не говоря уже о том, что я ему не очень-то нравлюсь.       Настала очередь Нэдзу хмыкнуть. — Верно подмечено, Тошинори. Но ты же знаешь, что вопрос с фестивалем у нас решен? — Не совсем, — покачал головой Тошинори. — Я понимаю, что все было улажено, но не знаю, как именно.       Нэдзу разжимает лапы. — Мы знаем — благодаря Исцеляющей Девочке, — что все трое пострадавших обладают редкими мутациями, которые, очевидно, по-разному реагируют на обратную связь и высокие тона. — Он постукивает лапой по поверхности стола, когда Тошинори кивает. — Что бы ни случилось, это могла быть просто обратная связь в микрофоне, сбившаяся с ритма, или кто-то с высокочастотными причудами в толпе. Проще предположить самое логичное. — То есть Вы просто сказали общественности, что это было простое недоразумение? — Верно. — Нэдзу кивает. — Технически мы знаем лишь немного больше, чем публика, так что для всех будет хуже, если мы переоценим.       Тошинори на мгновение сужает глаза. Дело не в том, что ответ неверен, а в том, что он звучит неправильно для слуха. Или, точнее, в этой истории есть нечто большее, чего директор не раскрывает. Просто это звучит… странно.       Он качает головой, решив оставить эту тему. — Но только потому, что пресса и общественность узнали, что все в порядке и это была простая ошибка, я не думаю, что сам ребенок отойдет от этого всего за пару дней. — Он поднимает руки.       Нэдзу слегка улыбается. — Ты действительно заботишься об этом ребенке, не так ли? — Ну конечно, — тут же отвечает Тошинори. — Он мой ученик. — Даже если он не проявляет к тебе интереса? — Нэдзу поднимает бровь, продолжая улыбаться.       Тошинори закрывает рот. Он кладет руки на стол.       Нэдзу хмыкает и протягивает руку, чтобы похлопать лапой по одной из них. — Просто поговори с мальчиком. Нет ничего плохого в том, чтобы выпить чаю и поболтать. — Может, и есть.       Директор слегка хихикает, садясь обратно на свое место. — Лучше перестраховаться, Тоши. Даже если ты не нравишься парню, это не значит, что вы не можете общаться и пытаться решить эту проблему. — Он пожимает плечами.       Тошинори медленно кивает. — Кто знает, — продолжает Нэдзу, беря в руки ручку. — Может, ты чему-то научишься.       Его улыбка становится шире.

***

      Изуку уже перестал пытаться остановить себя от царапин на столе. Не то чтобы он не мог ничего с этим поделать, просто ему уже все равно. Привычка царапать стол помогает ему контролировать ситуацию. Если Иида решит что-то сказать по этому поводу, то это будет проблемой на потом.       Последний раз он так царапал стол еще в младшей школе.       Дерево скрипит, когда его коготь вырезает бороздки в углу стола. Он придает ему индивидуальность. Или, как назвал бы это Иида, вандализирует его.       Вот уже полчаса, как его мозг покинул здание. Изуку, полностью отключившись, сверлит затылок Бакуго и смотрит на него. Так сильно, что он даже не заметил, как в класс вошла Полночь, и не понял, что она и Ластик говорят классу.       В начале урока на доске были вывешены результаты запросов на прохождение практики. И, что ж… У Изуку было много. Точнее, подавляющее количество. Даже если Бакуго выиграл по умолчанию, у Изуку все равно было больше всех. Он не знал, нравится ему это или нет, но в животе у него было как-то странно. Неудобно. Более того, он даже не знал, кого выбрать.       Его ноготь снова провел по парте.       Стажировка в стороне, даже если все кажется, что вот-вот взорвется, сегодня утром за пределами кампуса не было репортеров, которые приставали бы к нему, как назойливые мошки, — хоть раз. Это было довольно приятно, если не сказать странно. Похоже, та чудесная ложь, сказанная директором, отпугнула их. Почти забавно, как многие люди не обращают внимания на реальную опасность. Даже самый умный из зверей не догадывается о настоящей правде — даже если он и был наполовину прав. Приятно отдохнуть от напоминаний — самых назойливых.       Иногда в школах есть плюсы, когда они скрывают правду, чтобы защитить свою репутацию. — Сегодня мы будем выбирать имена героев.       Дерево раскалывается.       Да вы, наверное, шутите?       Изуку смотрит мимо головы Бакуго на учителей и на Ластика. Герой вздыхает, когда Изуку качает головой в знак отказа. Не то чтобы он не хотел иметь геройское имя — ему бы очень хотелось, чтобы его называли как-то иначе, чем гребаным Цербером, — но сейчас не время. Его голова не настолько крепко завинчена, чтобы принять решение. Как и последние три дня.       Пока доски и маркеры разносят по классу, Изуку возится с маркером и смотрит на белый цвет. Почему-то ему кажется, что все глаза сейчас устремлены на него.       Он не поднимает головы, пока каждый ученик выходит на сцену. Выражение его лица не меняется, только когда Бакуго произносит свое жалкое имя героя. Он не смог удержаться, чтобы не усмехнуться. Выбор Тодороки и Ииды использовать свои имена был странным, но не вызывал сомнений. Тодороки, похоже, из тех, кто так поступает.       Имена героев в любом случае переоценены.       Он слышит, как Ластик пытается перейти к делу после того, как все поделились, но Полночь замечает отсутствие Изуку. Она наклоняет голову и смотрит прямо на него. — Мидория, у тебя есть имя?       Изуку борется со зрительным контактом — как и с тем, что весь класс смотрит на него сейчас. Он качает головой.       Некоторые бормочут вопросы, другие молчат. Ластик снова вздыхает и подходит к Полночь, чтобы пробормотать ей что-то на ухо.       Изуку слышит за спиной хихиканье. — Тебя надо звать Адская Гончая или что-то в этом роде, — шутит Минета.       Изуку немедленно усиливает хватку на маркере в своей руке. — Чувак, какого черта? — шепчет Киришима в ответ. — Что? Ты же видел его на фестивале, он был чертовски страшным…       Изуку сжимает руку так сильно, что маркер взрывается в его руке, и в комнате становится тихо.       Чернила пачкают его руку и стол, капая на пол.       Капля.       Капля.       Не очень приятно, что это черные чернила. Его рука дрожит и роняет кусочки разбитого маркера на столешницу. Черт. Он не может сдержать рык, который вырывается из глубины его нутра и вытекает изо рта. — Деку… — говорит Бакуго сквозь стиснутые зубы. — Остынь, блядь. — Мидория…       Он поднимает глаза от черноты и видит, как Ластик смотрит на дверь. А рядом с ним — Полночь, выглядящая потрясенной. Это достаточный сигнал, чтобы уйти. Когда он встает со своего места, чтобы выйти из комнаты, Ластик смотрит на Минету, сверкая красными глазами. — Минета, увидимся после уроков.       Его одноклассник стонет в ответ. Ластик даже не колеблясь активирует свою причуду.       Вскоре он выходит вслед за Изуку за дверь и быстро закрывает ее. Но Изуку уже на полпути к выходу. — Мидория, переведи дух, — говорит Ластик. — Пожалуйста, ради всего святого, сделай вдох. — Ты ведешь себя так, будто я сейчас взорвусь, — фыркает Изуку в ответ.       Ластик вздыхает из коридора. — Я веду себя как человек, который не хочет, чтобы ты снова разбил чертово зеркало.       Изуку останавливается и поворачивает голову, чтобы посмотреть на учителя. Даже издалека он видит беспокойство в его глазах. — Просто… — Ластик делает паузу и проводит рукой по лицу. — Потрать минуту, чтобы привести себя в порядок, а потом еще одну, чтобы выйти на улицу и подышать.       Изуку остается в той же позе.       Ластик сам делает вдох. — Я приду за тобой позже. Только, пожалуйста, малыш, береги себя.       Изуку открывает рот, но учитель уже открыл дверь, чтобы проскользнуть обратно.

***

      Изуку оттирает руку в раковине и смотрит на воду с пятнами, стекающую в слив. Оно довольно легко смывается — за несколько секунд, конечно, — но он продолжает оттирать руку, словно чернота не уходит. Звук воды, брызгающей на фарфор, доносится до его ушей, заполняя мозг.       Он знает, что это не реальность, но липкая смола, которую он видит во сне, не сходит с его руки.       Еще только понедельник, а у него уже случился срыв. — Я вообще больше не человек? — Нет… нет, ты не человек.       Боль без предупреждения пронзает его ладонь и поднимается к предплечью. Поморщившись, он вздрагивает и снова сосредотачивается на руке, пока вода продолжает литься.       К воде присоединяется зеленый цвет. Свободная от черноты, но не обязательно от цвета, вода кружится и кружится.       Он порезался ногтями. И довольно глубоко.       Вздохнув от досады, Изуку сунул руку под кран и тут же скривился. — Проклятье… — тихо ругается он. Он прикусывает нижнюю губу, борясь с желанием заплакать. То ли от боли, то ли от досады, а может, и от того, и от другого.       Что-то шепчет. Чт́       Окровавленная рука Изуку дрожит, а затем крепко сжимается. Он включает воду еще сильнее. — Уходи. Отсюда. — Я не могу, если я часть тебя, ты же знаешь.       Он смотрит в зеркало кислыми глазами, а перед ним появляется еще одна пара, только неоново-зеленая и в десять раз хуже.       Это выглядит забавно.       Это похоже на него.       Дрожь переходит на руки, заставляя его резко сжать края раковины. — Ты… не… настоящий, — выдавливает он из себя, когда его голос искажается.       Фигура улыбается зубастой ухмылкой. — Я так же реален, как твое бьющееся сердце. — Рука тянется к стеклу, и оно проходит сквозь нее. — В конце концов, я тот, кем ты себя воспринимаешь, Изуку. — Рука касается его плеча, и от этого он вздрагивает. — Пожалуйста… — шепчет Изуку, чувствуя, как искажается его лицо. — Просто оставь меня в покое. — Он снова смотрит на сток. — Нет.       На кончиках его ногтей вырастают когти, которые со скрипом ударяются о стенки раковины. Его зрение мутнеет от слез. — Нет, пока ты не встретишься с ним лицом к лицу.       Изуку поднимает взгляд, нос и брови сведены в гневе и отвращении. — Ты такой же бесполезный Деку, каким был всегда.       Изуку смахивает слезу и качает головой. — Марионетка. — Прекрати… — Эксперимент.       Изуку хмыкнул. — Прекрати.       Две холодные когтистые руки с агрессией хватают его за голову с каждой стороны. — Собственность самого дьявола! — ХВАТИТ!       Кулак откидывается назад, но прежде чем он успевает нанести удар, все исчезает. Только отражение самого себя, поднимающего кулак над собой. Со слезами на глазах и в ярости.       Задыхаясь, падает еще одна слеза — вместе с кулаком. В знак поражения он опускает голову на колени и упирается руками в раковину. — Черт… — шепчет он, смахивая очередную слезу. — Черт…       Он чуть не сделал это снова.       Снова.       Звук щелчка двери кабинки заставляет его тело замереть.       Несколько нерешительных шагов следуют за ним. — Эм… нам действительно нужно прекратить встречаться таким образом… — Знакомый голос.       Изуку тут же опускает свою неокрашенную руку, чтобы вытереть слезы. — Ты в порядке, Мидория?       Изуку сопит, запихивая в себя все подряд. Повернувшись на земле, он смотрит в фиолетовые глаза. Он старается спрятать кровоточащую ладонь.       Шинсо.       Кивнув с досадой, Изуку отводит взгляд в сторону, чтобы избежать зрительного контакта. — Мм, да, я в порядке. — Он быстро вытирает глаза большим пальцем.       Шинсо — один из последних людей, которых он ожидал увидеть сейчас, да и вообще когда-либо.       Изуку видит, как Шинсо наклоняет голову. — Я уверен, что слышал, как ты кричал у зеркала всего секунду назад. — Он показывает пальцем на Изуку, лежащего на земле. — Так что я не думаю, что ты на самом деле в порядке.       Черт возьми.       Изуку сдается. Расслабив все тело, он ложится так, что его спина прислоняется к корпусу раковины. Он поднимает колено и упирается в него лбом. — Мне действительно нужно прекратить это делать, — бормочет он. — Мне очень жаль.       Изуку слышит, как Шинсо шевелится. — Я… не думаю, что тебе стоит извиняться.       Изуку поднимает голову и смотрит на него. Шинсо неловко приседает и с беспокойством смотрит прямо на Изуку. — Что? — устало произносит Изуку.       Шинсо вздыхает и садится на плитку. — Я действительно ошибался насчет тебя. — Его глаза смотрят в пол.       Изуку моргает, борясь с желанием потереть глаза. Это… очень странное место для разговора. — Ты не обязан отвечать, — Шинсо делает паузу. — Но что случилось?       Изуку поднимает оба колена к груди, крепко обнимая их. Клык прикусывает внутреннюю сторону щеки с достаточным давлением, чтобы причинить боль. — Я не совсем тот, кем себя считал. И это… очень тяжело. — Его подбородок мягко опускается на колени. — Я не знаю, что делать, — грубо шепчет он, борясь с желанием пролить еще больше слез. — Мне кажется, я никогда не знал, что делать.       Только без Дай.       На мгновение воцаряется тишина, после чего Шинсо поднимает руку, чтобы почесать затылок. — Ну… разве это так уж плохо?       Изуку на мгновение застигнут врасплох такой собранной реакцией.       Глаза Шинсо слегка расширились, и он взволнованно замахал руками. — Н-не в этом смысле. Я не это имел в виду…       Изуку поднимает бровь. — Я… угх… — Шинсо вздыхает, сжимая переносицу. Ему нужна секунда, чтобы собраться с мыслями. — Я имею в виду, действительно ли это так плохо, что ты не знаешь, что делать?       Изуку открывает рот, но тут же закрывает его, нахмурив брови в недоумении.       Шинсо слегка пожимает плечами. — Это старшая школа. Было бы довольно странно, если бы ты уже контролировал свои эмоции. Никто не может контролировать все… и мы… ну, столкнулись с этим в одиночку. Мы не знаем всего. — Я… — Изуку останавливается. — О.       Шинсо неловко улыбается, снова почесывая шею. — Ты вроде как заставил меня понять это на фестивале.       Изуку с любопытством смотрит на Шинсо. Интересно, как это связано с его предыдущим предложением. — Кстати, я так и не поблагодарил тебя за это… Я был немного ослом. — Он отводит руку назад и проводит ею по шее. — Я был очень зациклен на идее, что я единственный, кто знает, каково это — страдать. Что у каждого здесь есть своя цель, а моя — быть ступенькой.       Изуку моргает, глядя на руку Шинсо, нервно потирающую шею. — Очевидно, я ошибался. — Он опускает руку, лежавшую на его шее, на землю. — Никто не ведет войну в одиночку. — Он прочищает горло. — Я был дураком, не понимая, что ты тоже проходишь через ад.       Изуку слегка хмурится. — Я просто… я понимаю. — Шинсо коротко вздохнул. — …Не знать, что ты делаешь, — это вполне здоровое состояние. Нездоровым считается только то, что ты отказываешься от предложенных тебе слов. — Шинсо смотрит на Изуку. — Вроде того, что я сделал… если это вообще имеет смысл… — Он пожимает плечами.       Изуку может сказать, что слова не являются сильной стороной Шинсо, но в каком-то смысле это имело смысл. В его рассуждениях. Он слегка кивает. — Жизнь — отстой, но я не думаю, что мы должны сами во всем разбираться. — Шинсо снова пожимает плечами. — Я не думаю, что умереть в 15 лет из-за экзистенциального кризиса — это правильный путь.       Изуку слегка улыбается. Он приоткрывает рот. — Знаешь, тебе не обязательно было говорить все это. — Он потирает руку. — Эх, я все равно сказал, — полусерьезно отвечает Шинсо. — Ты выглядишь так, будто действительно прошел через это.       Изуку почти смеется. — Да, можно сказать и так -. Он все еще чувствует себя как дерьмо, но после этого ему становится немного лучше. Немного яснее. — Прости меня за все это на фестивале. — Шинсо поднимает руку и проводит ею по волосам. — Ты не один, понимаешь? — парень останавливает руку на полпути. — Если тебе нужно с кем-то поговорить, Гончий Пес мне очень помог. Я бы предложил, но у меня это плохо получается.       Изуку фыркнул, покачав головой. — Не, ты вообще-то неплохой. — Он кусает себя за щеку. — Спасибо. — Не стоит об этом. Я просто пытался помочь.       Изуку смотрит на землю, а затем на Шинсо. Да… он действительно пытался. — Жаль, что так вышло, понимаешь? — пробурчал он.       Шинсо смотрит на Изуку, приподняв бровь. — Ты бы отлично справился с курсом героя.       Шинсо тупо смотрит на Изуку — как будто никогда в жизни не слышал этих слов. — И еще кое-что, — добавляет Изуку, слегка приподнимая руку. — Хм? — Зачем ты здесь был?       Шинсо вздыхает, прежде чем выдать усталую улыбку. — Старшая школа — гребаный отстой, чувак. И иногда тебе просто нужен перерыв.       Изуку открывает рот, но его прерывает щелчок открывающейся двери ванной. — Здесь все в порядке?       Шинсо оборачивается.       Изуку на мгновение замирает, глядя на фигуру, выглядывающую из-за двери. Высокий, волосы в беспорядке, запавшие глаза, худой, почти больной, в панике. Это тот самый парень с фестиваля, который наблюдал за ним. Он смотрит на них обеспокоенными глазами, когда дверь чуть приоткрывается.       Изуку поднимает одну бровь.       Что-то в нем такое чертовски знакомое..... — Да, все в порядке, — говорит Шинсо. — Кто вы? — указывает он на мужчину.       Мужчина поднимает руку и неловко улыбается. — Ах, да, я один из здешних учителей. — Он полностью открывает дверь, подпирая ее ногой. — Можете звать меня Тошинори. — О, э-э-э… приятно познакомиться… — неловко добавляет Шинсо.       Тошинори кивает головой. — Взаимно, Шинсо. Затем он наклоняет голову и смотрит на Изуку. — Могу я спросить, почему вы двое не в классе? — Мы просто… — Просто разговаривали, — перебивает Изуку. — Меня ненадолго отпустили с урока.       Шинсо кивает головой, соглашаясь с этим. Изуку может сказать, что это спасло Шинсо от неспособности придумать ложь.       Тошинори хмыкает. — Ну, если ты не возражаешь, мне действительно нужно поговорить с тобой сегодня кое о чем, Мидория.       Изуку смотрит на мужчину с легким замешательством на лице. — У тебя нет проблем, не беспокойся. Мне просто нужно было поговорить наедине. — Хорошо, — Изуку посмотрел на Шинсо, а затем на Тошинори. — Конечно. — Великолепно, — отвечает Тошинори, радостно улыбаясь.       Почему он кажется таким чертовски знакомым… — Если последуешь за мной, я провожу тебя в свой кабинет.       Изуку коротко кивает и уходит, все еще неловко прикрываясь ладонью.       Тошинори отворачивается, и это дает Изуку возможность взглянуть на Шинсо. — Что за хрень? — говорит он, получая в ответ пожатие плечами от Шинсо.       Ну… по крайней мере, человек кажется милым…

***

— Кстати, поздравляю тебя со вторым местом на фестивале.       Тошинори протягивает Изуку маленькую чашку чая. Он насыщенного зеленого цвета — приятный на вид и на вкус. Он берет ее своей рукой, кланяясь в знак благодарности. — Спасибо… — он подносит чашку к губам и медленно дует. Тошинори вежливо садится напротив него, держа в руках такую же чашку. — Что именно Вам от меня нужно? — продолжает Изуку, делая глоток. На заднем плане слышится звонок, оповещающий об окончании занятий.       Тошинори хмыкает, ставя свою чашку на маленький столик между ними. — Начну с того, что ты очень талантливый молодой человек, и многие из нас заметили это еще на вступительных экзаменах. — Он показывает рукой. — Где именно ты научился всему этому контролю?       Изуку опускает взгляд на свою чашку и сглатывает. — Я… у меня есть пара учителей. — Кем бы они ни были, они проделали отличную работу. — Тошинори улыбается. Это немного обескураживает Изуку. Неожиданные комплименты и внимание к нему в классе…       Изуку делает глоток чая.       Тошинори снова берет свою чашку, расслабляясь. — Ты не похож на многих других учеников.       Изуку поднимает взгляд, снова сглатывая. — Это хорошо или плохо?       По какой-то причине Изуку нервничает. Он не может избавиться от ощущения, что его как-то допрашивают.       Тошинори усмехается. — Хорошо, мой мальчик. Просто в тебе много души и заботы, а я не часто видел, чтобы ученики не только выполняли задание, но и помогали окружающим. — О… спасибо? — пробормотал Изуку, потягивая свою чашку. — Зачем Вы мне это говорите? Не поймите меня неправильно, это очень мило с вашей стороны, но я никогда не встречал Вас раньше?       Тошинори на мгновение опускает взгляд на свою чашку. Молчание становится неловким. — Могу ли я доверить тебе секрет, мой мальчик?       Изуку поднимает бровь. — Конечно?       Какого черта? Все в этом разговоре посылает Изуку неправильные сигналы. Он поправляет чашку, чувствуя дискомфорт в порезанной руке. Может, она и не держит чашку, но все равно пульсирует, чем дольше он сидит здесь. Он прикусывает язык. — Некоторое время я искал кого-нибудь, кто мог бы стать моим преемником.       Изуку приостанавливает движение, чтобы отпить. — Преемником?       Тошинори кивает, проводя большим пальцем по своей чашке. — Боюсь сказать, что время моего пребывания в обществе героев подходит к концу, и мне нужен преемник, который унаследует мою власть, чтобы продолжить мое наследие.       Хорошо, что…       Изуку слегка приоткрыл рот. — Ладно, простите… — он опускает чашку. — Ваша причуда может передаваться по наследству? И вы хотите передать её мне? — он показывает на свою грудь, чувствуя себя сейчас довольно растерянным. — Что это вообще такое? — Она называется «Один за всех», — отвечает Тошинори, сцепив руки. — Сила, передающаяся от наследника к наследнику. Она развивается с каждым человеком, который ею обладает. Причуда, которая использовалась для достижения мира и стабильности в обществе на протяжении многих лет.       Изуку откинулся в кресле. Эта сила звучит очень… мощно. И его просят унаследовать ее. — Я… не хочу показаться грубым, но… — начинает Изуку. — Эта сила кажется очень важной, и, судя по тому, что Вы мне рассказали, Вы тоже. Но я никогда не видел Вас раньше. Вы какой-то подпольный герой? — спрашивает он, искренне любопытствуя. Тот, кто обладает подобной силой, должен быть более известен в мире — учитывая, в каком обществе он живет.       Тошинори улыбается, качая головой. — Нет-нет, я не подпольщик.       Изуку наклоняет голову.       Тошинори прикусывает тонкую губу, как будто нервничает. Нерешительно. — Кто Вы, Тошинори? — Изуку спокойно нажимает.       Мужчина выдыхает. — Мой мальчик, мне нужно, чтобы ты пообещал не сходить с ума.       Вот это уже не тот сигнал.       Изуку практически грызет свою щеку. — Я не плохой человек, обещаю тебе это. Просто я тебе… не очень нравлюсь.       Это не очень-то помогло ему. Изуку продолжает смотреть на него с опаской, хватая себя за запястье своей неповрежденной рукой. — Прости, я вижу, что нервирую тебя своими разговорами. Думаю, я просто покажу тебе, — говорит Тошинори, продолжая улыбаться.       Изуку кивает, крепче сжимая запястье.       Тошинори вдыхает, и неожиданно его тело начинает расти. Небрежные волосы зачесываются назад и встают на… точки. Изуку расширяет глаза.       Он не может понять, является ли это самым ужасным опытом в его жизни или нет. — Как я уже сказал, мне нужно, чтобы ты сохранял спокойствие, Мидория. — Всемогущий, — говорит Изуку, глаза его практически выпучились. Он не замечает, что слишком сильно сжимает запястье, пока не чувствует что-то мокрое на коленях. Он опускает взгляд, и его рука снова начинает немного кровоточить — точнее, обильно. Чувство слепой ярости и растерянности захлестывает его, и он старается избегать зрительного контакта любой ценой. — Черт, — шепчет он вслух, с ужасом глядя на свои испачканные кровью штаны.       Тошинори-Всемогущий замечает это и выглядит встревоженным. Пар окутывает его тело, и так же быстро, как и в прошлый раз, он возвращается к своей более короткой и худой форме. Он кашляет, прикрывая рот рукой. — С тобой все в порядке, молодой человек? Ты не ранен?       Он чувствует, как в его сторону протягивается рука. — Не трогайте меня, — огрызается Изуку, пряча руку. — Пожалуйста, не трогайте меня. — Но мой мальчик, у тебя кровь… — Значит, теперь тебе не все равно? — Изуку говорит, не задумываясь.       Всемогущий отдергивает руку.       Изуку не может понять, что ему делать — рвать или бить парня. — Слушай, Мидория… — он прикрывает рот рукой и кашляет. Изуку может поклясться, что краем глаза заметил, как сквозь его пальцы просочилась кровь. — Я действительно не понимаю, почему я тебе так не нравлюсь. — Еще один кашель. — Может, ты мне скажешь, чтобы я знал, что делать?       Изуку качает головой.       Причуда Всемогущего может передаваться по наследству.       Он хочет передать ее Изуку.       Всемогущий не знает, кто он такой. — Если бы Вы знали, кто я, вряд ли бы Вы спрашивали, не хочу ли я забрать Вашу силу. Ваш секрет в безопасности, но я совершенно не подхожу для этого, — ледяным тоном говорит Изуку, наполовину уклоняясь от вопроса. — А теперь, пожалуйста, — говорит он, поднимаясь на ноги. — Ради всего святого, оставьте меня в покое.       Изуку не любит мелочности, несмотря на то, что ненавидит этого человека. Он серьезно говорит, что сохранит секрет, но это не значит, что он не перестанет его ненавидеть.       Вместо того, чтобы выполнить просьбу Изуку, Всемогущий продолжает настаивать. — Я не понимаю. Я предлагаю тебе то, за что многие бы ухватились, а ты отказываешься из-за какой-то ненависти? — В его голосе звучит обида, но Изуку это не волнует. — Ты прекрасный человек с высокими моральными принципами, я бы не выбрал никого другого. — Всемогущий, я даже свою силу едва могу контролировать, — огрызается он, указывая на свою грудь. — Неужели ты всерьез думаешь, что я захочу добавить твою силу? — вскидывает он руку, указывая теперь на стоящего перед ним героя. Он чувствует, как поднимается его настроение, и потеря крови этому не способствует. — Разве ты не учитель, который должен заботиться о своих учениках? Заботиться о людях?       Всемогущий смотрит на него так, словно он пнул щенка, стоящего перед ним.       Что-то щелкает внутри Изуку. Сегодняшний день был слишком длинным, и это просто спровоцировало что-то. — Ты напрягаешь меня до такой степени, что я хочу вырвать себе волосы, — напрягает свои голосовые связки Изуку. — Ты установил такой высокий стандарт для людей, которому они должны следовать, и в процессе ты, блядь, сломал мир.       Всемогущий продолжает смотреть и моргать.       Изуку резко встает и смотрит на него сверху вниз. — Как ты думаешь, в чем разница между злодеем, героем и мстителем?       Всемогущий выглядит застигнутым врасплох. — Я… ну… — Героев уважают, а других — нет! — хмыкает он. — Ты не только выбиваешь все дерьмо из злодеев… но и не боишься чуть не обезглавить ребенка. — Каждый дюйм его тела уходит на то, чтобы не разорвать Всемогущего на куски прямо сейчас.       Всемогущий вскидывает брови. — Погоди, молодой человек…       Изуку разразился смехом. — Нет…       Дверь распахивается. — Что, черт возьми, сейчас происходит?       Всемогущий практически выпрыгивает из собственной кожи. — Айзава, это не то, чем кажется…       Ластик быстро показывает пальцем на Всемогущего. — Похоже на то, что ты довел ученика до такого состояния, что мне кажется, будто он вот-вот расплачется.       Изуку смотрит на своего учителя, а затем на Всемогущего, чувствуя, как его сердцебиение почти сбивается. — Что он вообще здесь делает? — Ластик сузил глаза. — Ты что, серьезно… — он смотрит на окровавленную руку Изуку, и что-то в его глазах становится злым. — Я столкнулся с парнем, когда мое время закончилось, и хотел немного поболтать, вот и не заметил, как у него пошла кровь, — перебивает Всемогущий — лжет.       Изуку борется с желанием зарычать. Вместо этого он скрежещет зубами, пока звук не начинает резать уши.       Ластик делает паузу и хватается за плечо Изуку. — Ваша болтовня окончена. — Айзава, ты не можешь просто… — Я только что сделал это. — Его глаза вспыхивают красным, и Всемогущий почти хмурится. — Ты больше никогда не будешь разговаривать с ним наедине, понял? — Защитная сторона Ластика включилась на полную катушку, и Изуку это заметил.       Изуку наблюдает, как Всемогущий делает лицо, которого он никогда раньше у него не видел. — Понял? — повторяет он.       На этот раз Всемогущий кивает.       Сжав плечо Изуку, Ластик ведет его к двери. — Молодой человек, — говорит Всемогущий, и Изуку поворачивает голову через плечо. — Мое предложение остается в силе.       Изуку секунду смотрит на героя номер один, прежде чем открыть рот. — Катись в ад, Всемогущий.