Поэтому я существую.

      Шото целеустремленно идет к тому месту, которое его хозяева называют общей комнатой. Друзья Иида и Мидория идут позади него. Бакуго оповестил их о том, что он проснулся, практически заставив всех прибавить ходу. Как и многие другие, Мидория проснулся и почувствовал облегчение — облегчение во всем теле.       Как будто каждый нерв в его теле расслабился.       Честно говоря, он никогда не испытывал подобных чувств с другими знакомыми или друзьями. Но, если уж говорить начистоту, у него никогда не было друга. Это что-то новое, и точка. Возможно, дело в том, что он видел, как тот чуть не умер у него на глазах — это может травмировать. Точнее говоря, это может быть мортирой.       В этой истории, как ни странно, чувствуется нечто более личное. Он — единственный человек, который говорит с ним как с человеком, кроме его собственной матери. Это не отточенный инструмент и не высокомерная задница.       Он первый и единственный человек, который, кажется, сказал ему в лицо: «Мир — гребаный отстой, и это не нормально».       Или, опять же, если быть более точным, он не показал никакого фильтра. Никакой сдержанности. Всю правду и откровенность, только чтобы он понял, что не одинок. Абсолютно никакого страха.       При виде того, как живот Мидории распахивается, а из губ вытекает кровь, по позвоночнику пробежало чувство бунта. Такой сильный, такой упрямый человек лежит на земле, а его силы иссякают. Это все равно что смотреть, как умирает член семьи на смертном одре. Сдерживая слезы, он пытался удержать каждую унцию силы, оставшуюся у Мидории, чтобы отдать ее обратно — Шото был в смятении.       Но, тем не менее, он более чем рад, что с Мидорией все в порядке. С ним все в порядке, и это главное.       Может быть, это и есть забота?       Шото чувствует, как на его плечо ложится тяжесть. — Итак, возвращаясь к нашему разговору… — говорит Юма, женщина помоложе. — Я не позволю тебе нарисовать «Старатель — маленькая сучка» на моей внешней стене, — отвечает он, бросая на нее боковой взгляд.       Она интересная. — О, ну давай же! — хнычет она, сбрасывая его руку с плеча. — Все эти нелегальные тренировки впустую.       Это было целое дело. Они с Хирото — ему повезло, что он запомнил его имя — пытались научить его и Ииду определенным незаконным занятиям, чтобы скоротать время. Признаться, они были умны, но Ииду это не устраивало. Оно и понятно, учитывая, что у него в заднице большую часть времени торчит палка.       Это было даже забавно.       Наблюдение за тем, как Юма пытается научить их правильно перепрыгивать через забор, вызвало на его лице улыбку. Точнее, тот момент, когда она зацепилась лодыжкой за конструкцию, отчего перевернулась вперед и приземлилась так, что люди назвали ее «скорпионом». — Я не возражаю против общей идеи, просто он заставит меня убрать это, если увидит. — Шото качает головой.       Юма застонала. — Отстой~       Удивительно, что она не моложе, учитывая ее детское поведение. Но, насколько ему известно, ей 19. Она напоминает ему Каминари из класса, только с мозгами.       В кармане что-то звякнуло, заставив его опустить взгляд. Он и забыл, что у него с собой есть этот предмет, ведь он был так рассеян.       Вытащив его из кармана, он молится, чтобы это не звонил его отец.       Но, к его удивлению, это не так. На экране высветилось уведомление о том, что Киришима звонил ему четыре раза сегодня утром, а также сотня других сообщений от других одноклассников, начиная с позднего вечера.       …и его отца. — Ух ты, черт возьми, как много, — сокрушается Юма, наклоняясь к нему через плечо, пока он прокручивает сообщение.       Он легонько отмахивается от ее руки, когда она переходит к экрану. — Тебе стоит позвонить кому-нибудь из одноклассников, ты же не хочешь их волновать, — говорит она, звуча уже не так по-детски. Как будто у нее в мозгу есть переключатель, который может включать и выключать его. — Да… — отвечает он. — Ты с кем-нибудь из них переписывался? — спрашивает Иида сзади. — У меня не было возможности, так как мой телефон, к сожалению, вернулся в агентство Мануала. — Он говорит отстраненно. Как будто он не спал сутки.       Что ж… так оно и было.       Шото покачал головой. — Я был немного занят, — говорит он, нажимая на имя Киришимы. Оно находится в верхней части экрана, так что есть шанс, что он ответит быстрее всех. Еще очень рано. — Еще рано, но я попробую позвонить Киришиме.       Его телефон не успевает даже дважды зазвонить, как на другом конце линии раздается щелчок. — Тодороки?! — кричит Киришима, заставляя его вздрогнуть от громкости. — Привет, Киришима, — отвечает он, возвращая телефон в нейтральное положение у уха. В его голосе тоже нет особых эмоций, учитывая, что отсутствие часов сна сказывается и на его мозге. — Где ты, черт возьми, чувак? — Киришима говорит, его тон очень панический. Как будто он просто испугался, прежде чем взять трубку. — Ты в порядке?       Шото задумывается, прежде чем ответить. Теперь ему действительно придется держать язык за зубами. — Я… — он постукивает пальцем по нижней губе. — У знакомого…       Юма фыркнула, и он ткнул ее локтем в ребра. — Кто с тобой?       Шото переводит взгляд на Юму. Она произносит что-то вроде «давай». Признаться, слух у нее чертовски хороший. — Мидория и его друзья. — Он кладет руку на шею. — Они с Айзавой-сенсеем были в том же районе, что и мы, когда все стало… неспокойно. Меня разлучили с отцом, а Иида оказался в такой же… ситуации, и мы протянули ему руку помощи. — Он снова взглянул на Юму. — Место, где можно спрятаться, было предпочтительным из-за чрезвычайного положения, в котором мы находились.       Он слышит, как Киришима очень громко выдыхает.       Слышно, как кто-то шепчет. — Есть ли шанс, что Бакуго с тобой? Он не отвечает на звонки… — Он здесь, — без раздумий отвечает Шото.       Еще один выдох облегчения. — Слава Богу! Рыжему не требуется много времени, чтобы сформулировать другое предложение. — Неважно, но почему он тоже здесь? Бест Джинс даже близко не находится к Хосу.       Шото прочищает горло. Он то и дело бросает взгляд на Юму, надеясь, что тот говорит все нормально. — Нам нужно было больше рук. — С чем? — Травма …       Киришима мучительно молчит на другом конце. — Пожалуйста, скажи мне, что это не Мидория.       Юма тихо шипит. — Это был Мидория… — Господи! Он в порядке? — кричит Киришима. — Все вокруг пестрит новостями о Цербере и Пятне в переулке с Ному. Была найдена зеленая кровь, а я знаю, что Мидория — человек, обладающий такой кровью, так что я сходил с ума, — быстро и громко говорит Киришима. — Они сказали, что кто-то мог быть ужасно ранен, и я ужасно испугался, что так оно и есть. — Он говорит так, будто только что увидел что-то, чего не должен был видеть. Как призрак.       Шото моргает. Юма какая-то тихая, и словесно, и физически. — Он в порядке, — говорит Шото, стараясь говорить просто. Боже, он не знает, как Мидория справляется с этим каждый день. — Боже, пожалуйста, никогда больше не пугай меня так, — выдыхает он. — Никто из вас не отвечал, и я предположил худшее. — Прости, — извиняется он. — Все хорошо… все хорошо, — говорит Киришима, успокаиваясь. — Боже… — бормочет он. — Это был Цербер? Пятно? Как его ранили?       Шото сглатывает. На это немного… трудно ответить. — Попал под перекрестный огонь, — решает он.       Киришима вздыхает. — Господи, надо же было Мидории попасть в такую ситуацию. — Его одноклассник все еще звучит странно. — Рад, что с ним все в порядке, я уже собирался стать Джоном Уиком, чтобы найти вас, ребята… — Ты в порядке, Киришима? — решил спросить Шото. Ему не давало покоя, что в его тоне что-то не так. — Ты очень напряженный.       Ему требуется секунда, чтобы ответить. — Это было странное утро, чувак. Ты даже не хочешь знать. — Думаю, в моем случае ты согласишься, — соглашается Тодороки. — Прошла неделя.       Ничто не может вытравить прошлую ночь из его мозга. Даже отбеливатель.       Киришима выдыхает. Громко. — Послушай, парень, — его голос меняется на более осторожный, как будто он рассказывает секрет.       Он слушает. — Здесь что-то происходит, — начинает Киришима, понижая голос. — Я не… я не знаю, что, но у меня странное ощущение в животе.       Похоже, он как-то лжет. — Киришима… — Что-то подсказывает мне, что нужно присматривать за Мидорией.       Юма напрягается. И Шото тоже. — Присматривать за Мидорией? — нерешительно говорит он. — Я не могу объяснить… но что-то подсказывает мне, что он замешан в чем-то нехорошем, и я верю этому.       Это что-то — чувство…       Или человек. — Хорошо… Раздается слабый звук шагов. Киришима прочищает горло. — Извините, что напугал тебя, просто… как я уже сказал, было странное утро. — Все в порядке, — говорит Шото, глядя на Юму. — Я понимаю. — Отлично… Мне нужно идти, чтобы решить кое-какие вопросы для школы. — Хорошо…       Он действительно очень странно звучит. — Рад, что у тебя все в порядке, Тодороки. Передавай привет Мидории, Ииде и Бакуго от меня. — Хорошо…       Киришима положил трубку, как только закончил. — Мне показалось, или было похоже, что его держат на мушке? — спрашивает Юма. — Так и было, — говорит Шото, убирая телефон в карман. — Это было очень странно. — Киришима в порядке? — Иида впервые за утро заговорил. — Не уверен. — Шото оглядывается, чтобы посмотреть на своего одноклассника. — Похоже, он был очень раздражительным.       Иида прикусил губу. — Возможно, у него просто стресс, лучше не предполагать худшего. Особенно когда мы думаем о том, что только что произошло. — Верно…       Бакуго высунул голову из дверного проема в коридоре. — У вас у всех к ногам гири прикреплены? Черт возьми, вы ходите медленно, как дерьмо. — Извини нас, Бакуго. Мы просто устали, — почти огрызается Иида, лениво взмахивая рукой в воздухе. — Не обращай на него внимания, — говорит Юма. — Он просто радуется, что его маленький щенок проснулся.       Из коридора Шото видит, как подергиваются глаза Бакуго. — Он не единственный проклятый пес здесь, желающий смерти, Волчонок. — Он поднимает ладонь. — Я усыплю твою задницу бесплатно.       Юма самодовольно улыбается. — Хотела бы я посмотреть на тебя…       Бакуго взлетает в полный рост, заставляя Юму вскрикнуть. — НЕТНЕТНЕТ, Я ПОШУТИЛА… — Бакуго, не убивай ее! — Шото слышит, как Мидория кричит из общей комнаты. — Иногда она может быть полезной! — Вау, я чувствую, что меня так любят! — кричит Юма.       Шото, Иида и остальные делают два шага в сторону, когда Юма проскакивает мимо них. — Не волнуйся, ботаник, я просто оторву ей рот и выброшу в мусоропровод!       Бакуго срывается с места, заставляя Юму вскрикнуть. — НЕТ!

***

      Ниши пробирается сквозь систему переулков, а ее фрак развевается за ней, когда она набирает скорость.       Она совершила большую ошибку, уйдя вот так.       Честно говоря, за последние полтора часа она совершила много ошибок, но сейчас не стоит об этом думать.       Ей просто нужно поскорее вернуться и надеяться, что эти двое будут держать язык за зубами.       Телефон вибрирует в заднем кармане, заставляя ее вздрогнуть, когда она поворачивает за угол. Ее плечо практически врезается в бок мусорного контейнера, вырывая изо рта пронзительный крик.       Выхватив телефон из кармана, она нажимает кнопку ответа и прижимает его к уху. — Да? — Она выдыхает — явно запыхалась. — Спешишь по делам, я замечу?       Большинство людей сказали бы, что у них остановилось сердце в подобном случае. Услышав неожиданно телефонный разговор с боссом.       А у нее сердце вылетело из тела. — Сэр, — задыхается она. — Я обещаю, что это не то, чем кажется… — она почти заикается от собственных слов. Он никогда не звонит. О Боже, он никогда не звонит. — Проблемы с нотами, да?       Наглый урод.       Ниши прочистила горло. — К сожалению, нет. — Она не замедляет шаг. Не надо выглядеть подозрительно. — Судя по новостям, парень был очень сильно ранен, сэр. Я предполагала только худшее и должна была проверить. — Она поворачивает за угол. — Прошу прощения, я не поставила вас в известность. Мне просто нужно было все выяснить, прежде чем устраивать сцену.       Ее сердце колотится все быстрее, чем больше она врет и поворачивает за угол в лабиринте тесных переулков. Надеюсь, он не знает, что она была у Ластика.       Надеюсь. — Ах, я ценю вашу готовность. Но поверьте, с ребенком все в порядке.       Она чуть не подавилась собственной слюной, пытаясь вдохнуть. — Откуда вы знаете, если можно спросить? — Эта немая змея у них лучше, чем сама Исцеляющая девочка. Я уверен, что ребенок вернется. Это я проинструктировал Шигараки, чтобы его тварь ранила мальчика прошлой ночью. Его Ному, как правило, настойчивы в своих… ударах. Мальчика нужно было легко схватить, учитывая его упрямый характер.       Она немного замедлила шаг. — Вы… что? — Ее тон сорвался, и она прикрыла рот рукой.       Она была близка к тому, чтобы приказать себе заткнуться. Сейчас она действительно давит на него. — Разве это проблема, моя дорогая? Я думал, вы знаете, что я не остановлюсь ни перед чем, чтобы убедиться, что ребенок жив. Если бы произошел промах, Ному не был бы единственным мертвецом. — Конечно, нет. Конечно… мои извинения. Наверное, с тех пор, как план сорвался, я стала еще более параноидальной. Простите за мой тон.       Ей хочется откусить себе язык прямо сейчас. — Так и должно быть, но я ожидаю, что вы будете знать свое место. Не напрягайтесь слишком сильно, Ниши. Мне нужно, чтобы вы были начеку. Особенно сейчас. — К чему бы это? — Она резко поворачивается. — Мне нужно, чтобы ты лично запустила третью стадию. Желательно в течение месяца.       Земля внезапно становится неровной. — С-стадия три?! — Она вскрикивает, когда ее ноги спотыкаются друг о друга, а тело шлепается на бетон.       Не раздумывая, она вскакивает на ноги, не желая признавать, что это только что произошло.       Она проводит рукой по волосам, расправляя их в хвост. Она прочищает горло. — Прошу прощения, сэр?       Стадия, блядь, ТРЕТЬЯ?!       ТРЕТИЙ ЭТАП?!       О, МАТЬ ТВОЮ…       Она кричит в своей голове. Громко. — Я думала, что третий этап — это только если у нас есть формальности… — И эти формальности стали правдой вчера. Мы не можем терять время. — Но сэр, третья стадия — это… — Она старается говорить как можно спокойнее, несмотря на дрожь в голосовых связках. — Мы немедленно вызовем панику на улицах. — Только в том случае, если применим не по назначению. Именно поэтому мне нужно, чтобы ты этим занялась.       Ей кажется, что ее сейчас стошнит. — Но я всего лишь лабораторная крыса, я не могу отвечать за столь масштабный план.       Если только…       Ее глаза расширяются, когда она крепче сжимает телефонную трубку.       Он ее раскусил. — Ты более чем способна. Вот почему, если ты провалишься… я буду знать наверняка, действительно ли ты так верна, как говоришь.       О, мать его, он ее раскусил. — Хорошо, сэр… я вас не подведу.       Черт! Она разевает рот, желая швырнуть телефон в кирпичную стену. — С этого момента ты будешь отвечать за экстракцию и лабораторные работы. — Конечно. Ее хватка усиливается. — О, и Ниши. Она скрежещет зубами. — Да, сэр? — Если вы оступитесь, все здесь получат смертный приговор Ада. С этого момента я буду внимательно следить за вами. Я не могу позволить себе больше… неприятных жертв, в конце концов.       Она слышит, как он раздраженно дышит на другом конце. — Надеюсь, ты не решишь предать меня, потому что это было бы весьма прискорбно. Мне нравится твоя работа здесь. — Конечно.....       Телефонный разговор заканчивается, и как только в ушах раздается противный писк, она со всей силы швыряет телефон на землю.       Корпус отлетает, а стекло разбивается вдребезги. — БЛЯТЬ!

***

— Ты в порядке? — пробормотал Тодороки, поддерживая Изуку мягкой рукой. — Тебе нужна минута?       Изуку отвлекается от своих мыслей и полностью сосредотачивается на воде, бурлящей в сливе. — Я в порядке, — полусерьезно отвечает он, ополаскивая лицо в раковине. Вода прохладная и приятная для его жирного, пропитанного потом лица — она смывает тяжелые воспоминания и соленые слезы. Он хотел бы принять полноценный душ, чтобы насладиться теплой водой на своей коже. Но в таком состоянии он едва стоит на ногах, чуть ли не падая.       Может, Юэ и ввела ему очередную дозу яда, чтобы вылечить его настолько, что ему больше не нужны швы, но это не значит, что он не слаб. Тодороки почти пришлось нести его в ванную, чтобы он мог умыться и почувствовать себя… менее отвратительно.       Изуку ставит локти на раковину и протирает глаза. Это лучше, чем лежать на диване, чтобы все смотрели, как он ничего не делает. — Тебе не нужно держаться за меня каждую секунду, — говорит он, оглядываясь на Тодороки. — Со мной все в порядке… — В это трудно поверить, — отвечает Тодороки, нерешительно позволяя своему прикосновению отстраниться. Он чувствует, как кончики пальцев одноклассника нежно касаются его свежего шрама, а затем отпускают. — Мне даже страшно выпускать тебя из виду. — Да…       Он вспомнил, как Тодороки плакал над ним в переулке. Покрытый его кровью, с растрепанными волосами.       Боль в его глазах.       Изуку выдыхает, выключая раковину. — Почему ты здесь, Тодороки? — Он тянется к полотенцу, лежащему справа от него, и берет его в руки. — Я могу понять Бакуго, но… — Он осторожно вытирает лицо тканью. — тебе нужно идти домой. Не лезь в мои проблемы. Я не справлюсь, если в них еще кто-то будет замешан. — Он чувствует каждое волоконце на своей чувствительной коже. Царапины и больные глаза.       Тодороки оглядывается. — Не говори так, — качает он головой. — А почему бы и нет? — Он перестает вытирать лицо, чтобы посмотреть Тодороки в глаза. — Не надо было тебя в это втягивать. Ты даже едва знаешь меня, Тодороки. Не говоря уже о том дерьме, на которое ты только что подписался.       Он так устал.       Устал чувствовать себя ответственным за то, что люди страдают. За то, что всегда тянет других вниз из-за своих проблем. За то, что чуть не умер, черт возьми.       Он смотрит на свой живот в зеркале. Искалеченная кожа и сросшиеся мышцы. Паутина шрамов тянется к груди. — Ты мой друг, Мидория. — Тодороки наклоняет голову, проявляя чуть больше сострадания, чем он привык в нем видеть. — Ты помог мне, так почему же я не могу сделать то же самое? — Значит, ты в долгу передо мной? — Изуку фыркнул. — Как мило. — Я не это имел в виду, ты же знаешь.       Изуку снова вздыхает, откладывая влажное полотенце в сторону. Он выпрямляет спину. — Я в полном дерьме. — Он смотрит в отражение зеркала в ванной. Фиолетовые круги под глазами, бледная вампирская кожа, бесконечное количество шрамов. Он похож на сломанный пазл. Чашка, которую кто-то разбил и с трудом собрал обратно. — Я не могу впустить в свою жизнь другого человека только для того, чтобы ему было больно. Чтобы они видели, как я растрачиваю себя, как какой-то преступник. — И меня тоже?       Изуку смотрит на свое отражение слева. — Не бей меня, но ты чертовски лицемерен, Мидория.       Изуку поднимает голову и смотрит на него. — Ты ведешь себя как я в день спортивного фестиваля. Я не так глуп, как ты думаешь. — Его разноцветные глаза смотрят на него без особых эмоций. Его лицо спокойное. — Не изолируй себя, пожалуйста. — А почему бы и нет? — тон Изуку изменился. — Почему я должен держать тебя рядом, чтобы ты мог пострадать? — Он качает головой. — Меня, блядь, проткнули прошлой ночью. Кто знает, может, ты следующий. Может, Иида? Бакуго?       Сама мысль об этом вызывает тошноту. — Господи, Мидория, откуда это взялось?       Изуку сплюнул тисканье. — Я пытаюсь защитить тебя, Тодороки. Прошлая ночь открыла мне глаза. Никто не может быть в безопасности рядом со мной, когда он ищет меня.       И люди расплачиваются за него… — Поэтому ты не можешь думать, что справишься с этим сам. — Тодороки делает шаг вперед, нахмурив брови. — Ты выглядел таким облегченным, когда увидел нас в той комнате, когда проснулся. Что изменилось?       Изуку рычит. — Я никогда не испытывал облегчения. Меня тошнило от вида вас всех здесь, внизу. Теперь живу со своими гребаными проблемами.       Лицо Тодороки слегка скривилось. Он как можно мягче кладет руку на его голое плечо. Это его холодная рука, от которой по позвоночнику бегут мурашки. — Прекрати.       Изуку чувствует, как его пальцы медленно тянутся вниз, к шраму от ранения. Приподнятая кожа трется о ледяные кончики пальцев, заставляя его снова вздрогнуть.       Тодороки смотрит прямо на него через отражение. — Ты убьешь себя, Мидория. Это самоубийство. Изуку чувствует, как кусает себя за щеку. — Впусти меня. — Тодороки сжимает его плечо. — Как я сделал это для тебя. — Ты уверен, что хочешь, чтобы тебя впустили? — Изуку близок к тому, чтобы сорваться. — Ты уверен, что справишься со мной? С этим? — Свободной рукой он пытается схватить себя за грудь, но теряет равновесие.       Тодороки хватает его, удерживая в вертикальном положении. — Я могу справиться со всеми вами. С каждой частичкой, если только ты мне позволишь. Потому что так поступают друзья.       Изуку чертовски устал. — Я не могу больше никого потерять, — говорит Изуку, когда его колени подгибаются под ним. Тодороки крепче прижимает его к себе, пытаясь медленно подвести к холодной плитке. — Бакуго слишком далеко, а ты нет. Иида тоже. Просто иди. Он за тобой не гонится. — Я не пойду. — Тодороки садится прямо напротив него, крепко держа его за плечи.       Он ломается. Сдвигает плечо, пытаясь стряхнуть Тодороки. — Ради всего святого, пожалуйста, просто уйди! — Изуку плачет, чувствуя, как его глаза быстро смещаются. Слезы нагреваются и начинают падать быстрее, чем ему хотелось бы. Когда они такие горячие, он не может их остановить. — Мидория… почему ты не можешь просто позволить мне помочь тебе? Ты так увлечен помощью окружающим, что забываешь, что тебе тоже нужна помощь. Подумай о себе.       Изуку отталкивает руки Тодороки, и слезы вытекают из его глаз, падая на пол. Они шипят на кафеле, тускло, но заметно. — Ты видишь, кто я? Что я не могу контролировать? — Он вытирает слезы, чувствуя тепло кислоты на своих руках, и они текут все быстрее и быстрее. — Я — потерянный эксперимент. Лабораторная крыса. Чертов бродяга из ада. — Мидория, я — чертово определение причудливого брака. — Тодороки пытается схватить его за запястье, но Изуку отбрасывает его в сторону. — Меня это не волнует. Так что позволь. Мне. Помочь. — Мне уже слишком много помогали, Тодороки. Ластик, Они, Бакуго, мать его. Они все были раскрыты и пострадали. Ластик чуть не умер. Бакуго чуть не умер. Дай… Ты следующий. — Он агрессивно указывает пальцем на Тодороки. — Прекрати, Мидория. — Я даю тебе возможность уйти, Тодороки. — Он начинает расстраиваться. — И я не воспользуюсь этой возможностью.       Изуку так расстроен.       Тодороки снова пытается дотянуться до него, но Изуку снова отталкивает его, чувствуя боль в сердце. — Просто позвольте мне защитить вас, ребята! — кричит он, срывая голос. — Она все сделала для меня, а я лишь позволил ей… — Его губы дрогнули. — Пожалуйста… — Он вытирает слезы и качает головой. — Пожалуйста, я не могу этого сделать…       Я не могу потерять другого человека из-за себя… — Я так устал… — Я знаю, что ты устал. — Я не хочу причинять тебе боль. — Я знаю. И ты не сделаешь.       Изуку плотно прижался к стене, подтянув ноги, чтобы почувствовать себя маленьким. Но Тодороки остается прежним. Неподвижным и терпеливым.       Слезы из его глаз не перестают литься, оставаясь на одном уровне. Он долго и медленно вдыхает. — Почему ты здесь, Тодороки? — шепчет он, обнимая свой живот.       Он не может видеть сквозь зеленую муть в глазах, но чувствует, как Тодороки берет его за руку. — Потому что ты мой первый друг.       Изуку сглатывает плотный комок в горле. — И мне больно видеть, как ты так страдаешь. — Его рука движется вверх. — Потому что ты ни в чем не виноват.       Изуку берет его за другую руку и вытирает слезы, ослепляющие его. Он принюхивается, обнаружив, что Тодороки держит его руку поднятой и близко к своему телу.       Он прикасается кончиками пальцев Изуку к своей груди. Тепло… — Я понимаю, что ты не хочешь героев, — бормочет Тодороки, позволяя пальцам Изуку прижаться к его рубашке. — Но это нормально — хотеть друзей.       Изуку чувствует биение сердца Тодороки. Мягкое.       Для парня, воспитанного Старателем, он очень мягок. — Я никогда не мог представить, через что ты проходишь, но я понимаю. Хотя бы немного. Ты чуть не погиб и потерял того, кого считаешь матерью. Тебе сейчас больно, и я знаю, что ты запутался. Ты винишь себя. — Ты изолируешь себя, потому что думаешь, что это единственный способ выжить. — И откуда ты это знаешь? — слабо шепчет Изуку.       Тодороки вздыхает. — Потому что ты — это я.       У Изуку защемило сердце. Он смотрит прямо на Тодороки. — Помнишь, как ты мне это сказал? — продолжает он. — На спортивном фестивале.       Изуку ничего не отвечает.       Он чувствует, как Тодороки сжимает его руку. — Ты кричал, что не имеешь права голоса во всем этом. Что в отличие от меня… у тебя нет выбора, как сложится твоя жизнь. Но ты понимаешь меня. Мой опыт и мои рассуждения. Нас обоих пытали. — Тодороки… — Ему снова хочется плакать. — Ты помнишь, что еще ты мне говорил? — Я много чего говорил… — он все еще нежно касается груди Тодороки. — Подумай о себе. Ты причиняешь себе боль.       Тодороки медленно протягивает вторую руку, касаясь груди Изуку. Его сердца. То же самое Изуку сделал с ним на фестивале. — Позволь нам помочь тебе. Ты позволишь ему победить, разрушив себя изнутри.       Изуку хватает руку Тодороки, прижатую к его коже. Сжимает ее, и слеза падает ему на колени.       Проклятье. — Мои слова всегда возвращаются, чтобы укусить меня за задницу… — бормочет он. — По крайней мере, они мудрые.       Изуку тихонько фыркает. Он смотрит в глаза однокласснику, а затем опускает голову. Он наклоняется вперед и упирается лбом в его плечо, позволяя обеим рукам соскользнуть на бок. Он сдается. — Я так устал, Тодороки… — Он сдерживает оставшиеся слезы, боясь, что обожжет плечо. — Тогда отдохни. — Я не могу. — Изуку качает головой на плече Тодороки. — Я не могу отдохнуть, как бы я ни старался. — Так позволь мне помочь. — Он слышит его монотонный голос прямо у себя в ухе. Мягкий и нежный. — Они не единственные в твоей жизни.       Изуку зажмуривает глаза, и слеза падает на рубашку Тодороки. Пронзает насквозь.       Он даже не вздрагивает. — Не жалей об этом, пожалуйста, — тихо говорит Изуку. — Мое сердце не выдержит.       Тодороки кладет руку на шею Изуку. Без колебаний. — Ну что, ты жалеешь, что помог мне?       Другая рука обхватывает его за спину, притягивая к себе.       Изуку кладет подбородок на плечо Тодороки. — Никогда.

***

      От неё воняет мочой и плохо использованными химикатами.       Кровью.       Инфекциями.       Болезнью.       Дай сидит, отвернувшись в угол камеры, и грызет свои уже обломанные ногти. Практически онемевшие от зубов, сжимающих нервы в пальцах.       Прошло ровно десять часов и двадцать пять минут с тех пор, как ее похитили. Она считает секунды, словно это биение ее собственного сердца.       Она считает, сколько раз сменился зверь. Открывается клетка. Количество приближающихся шагов.       Это ритм. Это запоминание.       Это выживание.       Именно так она выжила здесь в прошлый раз. Понимание часов и организации. Пусть прошло всего десять часов, но она не может отдыхать ни секунды.       Не тогда, когда ребенок ранен и ему больно.       Раздается звуковой сигнал, заставляющий ее напрячь слух. Дверь в дальнем конце коридора со щелчком открывается.       Дай едва успевает повернуть голову, чтобы посмотреть на дверь, как ее взгляд улавливает Ниши, идущую по проходу с болтающейся на пальцах карточкой-ключом.       Дай почти открывает рот, когда появляется еще одна фигура.       Рядом с ней стоит ЛК. Слишком близко для комфорта. Судя по карточке-ключу на шее, он должен быть высшего ранга.       Ниши идет без каких-либо эмоций. Полные суровости глаза устремлены вперед, Дай может сказать, что она кусает внутреннюю сторону щеки, по тому, как напряжена ее кожа. Губы тоньше, чем обычно.       Что-то не так.       Ее глаза даже не смотрят на Дай, когда она проходит мимо.       Ее ключ-карточка падает на пол. — Черт, откройте дверь, пожалуйста». говорит она ЛК, нагибаясь.       Он приподнимает бровь, но подчиняется и показывает свой значок на дверной панели.       Ниши хватает карточку, одним движением выпрямляется, и что-то выскальзывает из ее рукава. Она бросает это в камеру Дай. Очень маленькое и едва заметное. ЛК даже не заметил, что она что-то бросила. — Спасибо, — говорит она и берется за дверь, чтобы он мог пройти.       Он кивает, проскальзывая внутрь. Все это… странно. Неестественно.       Прежде чем дверь захлопывается, Ниши поворачивает голову, демонстрируя абсолютную, ужасающую и настоящую боль.       Дверь закрывается.       Ничего хорошего от такого взгляда не бывает.       Дай выдерживает пятнадцать секунд, прежде чем бросить взгляд на каждую дверь. Она ползет к тому месту, где в ее камере был брошен предмет, и подбирает его.       Это очень маленький свернутый клочок бумаги, скрепленный резинкой.       Она снова заглядывает в каждую дверь, прежде чем развернуть его. Бумага гладкая, скользит по коже ее пальцев.       Единственное, что на ней написано, — три слова черными чернилами.       Ты была права.       Ее лицо опускается.       Дальняя дверь снова щелкает, заставляя ее вздрогнуть и инстинктивно засунуть бумажку в рот. Она чертовски горькая.       Она жует и глотает так быстро, что трудно поверить, что ее горло не порезано бумагой.       Медленно и сосредоточенно дыша, она сидит неподвижно. Прислушиваясь к шагам.       Нескольких человек. Тяжелые. Ровные. Сконцентрированные.       Ее глаза разбегаются.       О.       Нет.       Пульс Дай ускоряется без всякого темпа. Он просто скачет. Ей хочется заползти в угол и проскочить сквозь него. Протиснуться в щель, как мышь, или даже свернуть себе шею, лишь бы избежать того, что может случиться дальше.       Она помнит, что будет дальше.       Ее руки начинают дрожать, когда металлическая дверь со скрипом распахивается. — Нет…       Наэлектризованная проволока с кончика, вероятно, столба для ловли собак, вылетает наружу и обвивается вокруг ее шеи. Он туго затягивается, посылая удушающий шок через пищевод в желудок.       Ее тело бьется в конвульсиях, и она падает на пол, сотрясаясь и корчась на залитом кровью полу. Она кричит так громко, что легкие отказывают на полпути.       Она чувствует, как еще одна проволока обвивается вокруг ее лодыжек, затягиваясь еще туже. Она горит.       Это жжет.       Дай пытается вырваться и яростно трястись — что угодно, лишь бы избавиться от боли, наполненной воспоминаниями. Но провода только сильнее затягиваются.       Она снова кричит. — Подождите немного, ладно?       Боль прекращается.       Дай хватает ртом воздух, тут же задыхаясь и кашляя от внезапного освобождения. Ее волосы пахнут горелым и гнилым. В воздухе раздается слабое шипение.       Зрение расплывается, она задыхается, когда перед ней приседает какая-то фигура. Рука берет ее за подбородок и сжимает, заставляя поднять голову.       Она рычит.       Сфокусировав взгляд, она наблюдает, как голова в маске наклоняется.       Ее глаза расширяются, и она пытается вырваться, но хватка на ее лице становится болезненной.       Она вздрагивает. — Как тебе это, дорогая? — Он дергает ее за голову. Достаточно близко, чтобы услышать дыхание за маской. — Как насчет того, чтобы начать с того, на чем мы остановились, а?       Его голос звенит у нее в ушах.       Громкий и рокочущий в ее черепе. — Нет…       Его рука соскальзывает с ее лица, позволяя ей опустить ее. — Нет. — Добавь напряжения. Вырубите ее. — Он щелкает пальцами в сторону двух ЛК. Он встает и выходит из камеры. — Мне не нужно, чтобы она отвлекала моих коллег. — НЕТ! — Она кричит на земле в безумном припадке, громко и болезненно дергая телом. — ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! Отпустите меня! Отпустите меня! Я не могу… — Удар проволоки оборвал ее. Удар проволоки прерывает ее. Она вскрикивает.       Слюна и брызги летят с ее зубов, она с бешеным шипением падает на землю. — ТЫ ТРУС… — Еще один удар. Она чувствует и ощущает, как горит ее кожа, а из глаз начинают капать слезы. — ТЫ ГРЕБАНЫЙ ТРУС!       Боль внезапно усиливается втрое, и все вокруг темнеет.

***

      Он хмыкает, слегка улыбаясь. — Ты так уверен в этом? — Эй, у тебя была одна работа, ледяной-горячий, — доносится голос Бакуго из коридора.       Шото инстинктивно закатывает глаза. — Ему нужно было время, не будь придурком.       Он поворачивает голову и видит всех, кто идет по коридору. Его брови нахмурились в замешательстве. — Что случилось? — спрашивает Мидория, выглядя не менее озадаченным. — Ты, мой друг, — начал Хирото с долгим вздохом. — Ты отправляешься домой. — Он скрещивает руки.       Все они останавливаются, когда подходят ближе, и поднимают шеи от земли.       Это застает врасплох не только Мидорию, но и Шото. — Что… почему? — Я хотела, чтобы ты остался, но мы думаем, что так будет лучше, — добавляет Юма. — Полежи в своей постели, повидайся с мамой. Тебе нужно отдохнуть, не отвлекаясь на посторонние вещи. — И вам, ребята, тоже. — Айзава-сенсей указывает на Бакуго, Шото и Ииду. — Идите домой.       По лицу Ииды видно, что он хочет не согласиться. — Вы уверены, что это хорошая идея? — спрашивает Мидория. — Мне сейчас выходить? — Наверное, нет, парень. — Хирото качает головой. — Но мы не можем держать вас всех здесь прямо сейчас. Вы — студенты UA, не говоря уже о том, что у некоторых из вас родители — герои. Федералы уже в полной заднице.       Шото сморщился. — Понятно… — бормочет Иида.       Хирото выдыхает. — К сожалению, ты уже втянут в это дерьмо, так что мы не можем держать тебя в стороне вечно. Просто иди домой, пока что нам не нужно, чтобы твои родители думали, что Они тебя похитили.       Шото кивает. — Даже если это будет забавно — увидеть, как Старатель обделается… — Юма шутит, а Хирото сразу же даёт локтем по ребрам.       Айзава-сенсей закатывает глаза. — Я отведу вас домой, дети, со мной вы будете в безопасности.       На удивление, Бакуго не спорит. Он просто кивает, скрестив руки.       Иида просто молча стоит сзади и тоже кивает головой. Он вообще мало говорил… по крайней мере, в присутствии Мидории. — И еще кое-что, — вступает в разговор Хирото, когда Шото уже готов помочь Мидории подняться на ноги. — Сайома останется с нами на некоторое время. — Зачем? — спросил Шото, глядя на Сайому. — Без обид, но этот парень не может сейчас выходить на публику, — говорит Юма.       Справедливо…       Хирото кивает. — Здесь ему будет безопаснее, к тому же он нам кое-зачем нужен.       Шото поднимает бровь. — Для чего он вам нужен? — на этот раз спрашивает Мидория.       Хирото слегка вздыхает и идет вперед. Он кладет руку на голову Сайомы. — Ну, когда у тебя есть сбежавшая жертва, ты можешь использовать это в своих интересах.       Мидория смотрит на Хирото, а затем на Сайому, глаза у него чуть шире, чем прежде. — Если он сможет вспомнить, есть шанс, что мы сможем найти Дай. — И у нас может появиться такая возможность.

***

      У Тошинори мало времени. — Боюсь, что разговор с мальчиком, Незу, был не совсем удачным… — Тошинори вздохнул, откинувшись в кресле. — Сожалею, но он не может унаследовать мою власть. — Он торжественно качает головой. — Не говоря уже о тех, кто готов даже дышать моим воздухом.       Директор хмыкает, скрещивая ноги.       С тех пор как тот мальчик накричал на него в кабинете, сказав, чтобы он отправлялся в ад… это привело его в ужасное состояние. Болезненное, правда.       Он растерян. Никто, кроме злодеев, так с ним не обращался.       В ту секунду, когда Мидория понял, что он — Всемогущий, его лицо изменилось как по щелчку пальцев. От спокойствия и застенчивости он перешел к абсолютной ярости. Он отреагировал как загнанный зверь.       Но больше всего его задело то, как он заговорил о героях и злодеях. — Ты не только выбиваешь все дерьмо из злодеев… но и не боишься почти обезглавить ребенка.       Это звучало так… лично.       Парень был так эмоционально возмущен этой темой, что у Тошинори по спине побежали мурашки.       И он не мог понять, почему.              Вдобавок к недавнему событию с Хосу, от всего этого у него разболелась голова. — Вижу, тебя это очень беспокоит, — говорит Незу, покручивая чашку. — Может быть, ты скажешь мне, почему ребенок отказался?       Тошинори облизывает губы, прикусывая нижнюю. — Честно говоря, я не знаю… — Он проводит рукой по волосам. — С этим мальчиком все было одно к другому. Как только я раскрылся, объяснив свою силу, он взорвался.       Это было жестоко. Он даже поранил руку от напряжения. — Не расскажешь, что он сказал?       Тошинори отвёл руку назад, расчёсывая волосы. — Он сказал очень много за такой короткий промежуток времени. — Это было странно. Он вдыхает. — Он кричал о том, что его сила — это уже бремя, и он… он даже спросил меня о моем мнении о героях и злодеях. Такого я никогда не видел у детей его возраста.       Незу смотрит на него с минуту, делая маленький глоток из своей чашки. — Что-нибудь еще?       Тошинори вздыхает. — Он заговорил о Цербере.       Незу приостанавливается с чашкой у губ. — Прости? — Он… — Тошинори делает паузу. — Он не назвал его имя, но я понял, что он говорит о Цербере. Это было так… странно. — Он скрестил руки и нахмурил брови. — Более того, он упомянул конкретное время во время USJ, когда я… ну, когда… — Ты чуть не обезглавил Цербера поручнем? — Незу заканчивает за него, делая глоток.       Тошинори прочистил горло. — Да… это. — Интересно, — хмыкает его босс. — И ты об этом… думал? — О чем? — Почему он мог затронуть эту тему?       Тошинори покачал головой. — В этом-то и проблема. Я ничего не знаю о своем ученике. Почему он так отреагировал, почему заговорил об этом. Почему он так меня ненавидит… — Он ерзает на своем месте. — Он вел себя так, будто я хладнокровно убил его родителей. И теперь я застрял там, где и был, пытаясь найти преемника.       Незу поднимает брови, делая глоток. — Ну, на все есть своя причина.       Тошинори сдвигается с места, наклоняясь вперед. — Почему вы настаивали на том, чтобы я поговорил с ним, сэр, если можно спросить?       Это тоже было фактором, заставившим Тошинори усомниться в случившемся. Этого можно было бы избежать, если бы он следовал своему чутью, но по какой-то причине Незу надавил.       Незу глубоко вдыхает, протягивает руку вперед, чтобы поставить чашку на стол перед ними. Он садится прямо, сцепив лапы. — Ты отличный герой, Тошинори. Один из лучших. — Он делает паузу, медленно моргая. — Но одно тебе не удается — понять своих учеников. — Он поднимает палец. — Это гораздо большая слабость, чем ты думаешь. Я хотел, чтобы ты для разнообразия прислушался к своему ученику.       Тошинори поднимает бровь. — Ты пришел сюда, чтобы искать преемника. Но, похоже, это все, о чем ты думаешь. — Незу вздыхает. — А тебе не приходило в голову, что юноша напряжен и расстроен? — Конечно, приходило. — Тошинори звучит почти обиженно. — Что вы сказали мальчику, когда он отказался?       Тошинори открывает рот, но делает паузу.       Незу замечает его внезапную паузу и наклоняет голову. — Я толкнул его… — бормочет он.       Незу поджимает губы и кивает. — Ты никогда не найдешь себе преемника, если не будешь принимать во внимание чувства учеников. Ты получил наказание за то, что не думал о своем ученике в первую очередь. — Но я не знаю, что мне делать, — восклицает Тошинори. — У меня мало времени. — И из-за этого ты вредишь окружающим. — Незу коротко качает головой. Он протягивает руку через стол и берет небольшую папку. — Послушай, Тоши, у меня есть к тебе предложение. — Он открывает папку и вздыхает. — Но ты должен внимательно меня выслушать.       Тошинори кивает, положив локти на стол. — Через несколько дней начнутся выпускные экзамены. — Хорошо… — отвечает Тошинори. — Роботы, верно?       Это был выпускной экзамен на протяжении многих лет. Роботы в начале, роботы в конце. Измерение улучшений — лучший способ. — Нет. — Незу качает головой.       Чт- — Нет? — Мы хотим, чтобы студенты испытали больше трудностей. — Незу кладет папку на стойку и переворачивает ее, чтобы показать Тошинори.       Тот нерешительно берет ее. — Я уже выбрал задания. — Незу снова сцепил лапы. — Хорошо… — Тошинори просматривает бумаги в папках и замечает имена студентов, поставленных против некоторых преподавателей. Двое против одного…       Его лицо опускается. — Ты не можешь быть серьезным… — Я серьезен как никогда, Тоши.       Тошинори качает головой, кладя папку на стол. — Он ненавидит меня до глубины души.       Незу усмехнулся. — Так почему бы не дать ему шанс узнать, почему?       На лице Тошинори появляется растерянность. — Не думаю, что это хорошая идея, сэр… — А я думаю, что это хороший опыт обучения. — Он берет папку и улыбается чуть шире. — И кто знает… — Может, на этот раз ты послушаешь. — Он подмигивает.

***

      Наомаса быстро набирает номер на экране своего телефона и прикладывает его к уху.       Он идет по коридору, держа подмышкой папку с бумагами, а в другой руке — кофе. Горячий и очень приятный.       Сегодня утром он появился в офисе слишком рано.       Но сейчас его мучает не сонливость. А буквальное ощущение того, что его мозг плавится внутри черепа. Это мерзкая яма в желудке, которая не покидает его с прошлой ночи. Точнее, с тех пор, как в переулке нашли зеленую кровь, заляпавшую все щели.       Телефонные гудки.       Мысль о том, что прошлой ночью могло произойти ранение или даже убийство, не дает ему покоя.       Он еще немного покопался. Вспоминал. Размышлял. После того как его находки показали по телевизору, он понял, что что-то… не так.       Скорее, знакомое.       Он и раньше видел кровь разного цвета. И ему потребовалось слишком много времени, чтобы понять это. — Школа UA чем мы можем вам помочь?       Наомаса прижимает телефон к уху. — Это детектив Цукаучи из полиции, я звоню, чтобы попросить о встрече с несколькими студентами и одним из преподавателей через пару дней по поводу вчерашнего вечера в Хосу.       Он поворачивает по коридору, доходя до своего кабинета.       Нет смысла ждать, пока они снова появятся. Лучше позвонить. — Конечно, сэр. Если мы можем узнать имена учеников и учителей, о которых вы так просите?       Наомаса входит, закрывая дверь. — Тенья Иида, Шото Тодороки, Шота Айзава… Он бросает свою папку на стол, позволяя нескольким бумагам выскользнуть наружу. — …И Изуку Мидория.