Shakespearian love

День учителя обычно отмечается в первое воскресенье октября, но обитатели школ, детских садов и других милейших учебных заведений празднуют его в пятницу перед выходными. Однако ближе к концу четвертого урока у тебя, несмотря ни на цветы, которые не помещаются даже в ведре с водой, ни на стопку коробок конфет, настроения нету. Пока твои ученики пишут диктант, ты машинально повторяешь предложения, временами поглядывая на часы — ну скоро уже этот звонок? Кажется, целая вечность впереди! — Дзззз!!! — зазвенела долгожданная свобода спустя некоторое время. Под шелест сдаваемых тетрадей ты тихо выдыхаешь, наблюдая, как мальчишки и девчонки собирают портфели и постепенно выходят из кабинета. И вдруг замечаешь, что несмотря на звонок, над последней партой склонился очень знакомый незнакомец, тщательно что-то выводя в тетради. — Вы будете сдавать ваш диктант? — подчеркнуто-вежливо обращаешься к нему ты, по укоренившейся привычке называя его на «вы» как и других своих учеников вне зависимости от возраста. Он быстро поднимает голову. Ты немного теряешься во взгляде лучащихся улыбкой глаз (голубые? серые? серо-зеленые? — спустя год ваших отношений ты так и не можешь точно определить цвет) и едва сдерживаешься, чтобы не провести рукой по рыжеватым кудрям, придающим ему сходство с одним из мальчишек-семиклассников, выскочившим последним из двери твоего кабинета. — Это хороший вопрос… — опять эти несносные ямочки, а тебе категорически нельзя терять голову прямо в школе, — пожалуйста, мисс… Он протягивает тебе тетрадь и тихо шепчет: — Настоятельно прошу Вас проверить мой диктант первым. Ты киваешь под тихое «э-хе-хе», сглатывая и беря у него тетрадь. Его неторопливые шаги затихают где-то за дверью, а ты смотришь написанные им строки, читаешь… и кусаешь губы. И краснеешь. Но точно знаешь, что делать. **** Ты вернулась домой еще засветло. Оставила цветы и подарки у порога, тихо прошла в гостиную. Странно, его нету. Тихо. При этом терпкий запах его любимого уда слегка щекочет ноздри, волнуя и настраивая на вечернее приключение. Где же ты… Замечаешь записку на журнальном столике — тем же слегка корявым «врачебным» но до безумия любимым почерком. «Подойди к шкафу и открой его» — гласит она. Ты повинуешься безоговорочно, находя в шкафу на плечиках… вполне себе деловой костюм. Очень скромный, подходящий либо школьнице, либо сосредоточенной бизнес-вуман. По привычке лезешь рукой в карман после примерки, смотришься в зеркало. Для бизнес-вуман слишком облегающе, для школьницы — коротковато. Но сидит на тебе как перчатка. Твои пальцы натыкаются на записку в кармане жакета. Разворачивая ее, ты читаешь: «Хорошая девочка». Недоуменно оглядываешься и неожиданно сердишься на себя, на него за эти игры в молчанку. Потом решительным шагом направляешься в спальню. Оглядываешься. Снова никого… — Сравню ли с летним днем твои черты? — его мягкий баритон тебе на ушко звучит неожиданно горячо. Не успеваешь ойкнуть, как теплые руки ложатся тебе на талию. Ты знаешь каждый бугорок мозолей на широких ладонях (да, виноват спортзал), каждую сбитую костяшку на любимых кистях (о, спорт, ты мир — ага, как же), тонкие пальцы проходятся, расстегивая, по пуговицам твоего жакета, словно по клапанам губной гармошки, заставляя забыть, как дышать, как жить спокойно. — Но ты милей, умеренней и краше… — продолжаешь ты негромко, облизнув пересохшие губы. Ответом тебе опять тихое «хе-хе», от которого табун мурашек по твоему телу начинает свой дразнящий забег. — Ломает буря майские цветы, И так недолговечно лето наше! — теперь в его голосе звучит легкая досада. Ты не можешь понять, почему. Не то он начинает постепенно входить в роль, не то просто… Внезапно тебя озаряет мысль: кажется, лифчик под блузку был абсолютно лишним! Он подтверждает эту мысль, скорее расстегивая на тебе блузку и лиф. — А у тебя не убывает день, Не увядает солнечное лето. И смертная тебя не скроет тень — Ты будешь вечно жить в строках поэта… — ты дрожишь от этих слов, вернее, от того, какую чувственность он в них вкладывает. От того, как это сочетается с горячим дыханием на ушко, с мягкими поцелуями по самому его краю. — Эй… — все-таки находишь в себе силы возмутиться. — Что? — он ненадолго прекращает тебя целовать, сжимая в пальцах обнаженное полушарие груди. — Вы кажется, что-то упустили, профессор Хиддлстон… — ехидно замечаешь ты (дорого же дается это ехидство, когда все что ты хочешь после прелюдии — опрокинуть его на кровать и усесться сверху на его бедра), а потом напоминаешь ему второй куплет сонета. Он быстро подхватывает тебя на руки и несет к кровати. — Молодец. Идем, пятерку поставлю…