Dad was right and I was young

Она напряжённо садится во множественные шестиугольные стены из своих картин, смотрит на одну из них – ту, что восхваляли на недавней выставке профессионалов изобразительного искусства, и впервые не хочет проткнуть её всеми карандашами и кистями, что к несчастью своему окажутся под вскипячённой рукой. Рассматривает свой шедевр – уже не зазорно таковым называть – и отмечает в уме хорошо обыгранные детали. Сама работа выполнена масляными красками, особенности которой были использованы с высшим профессионализмом. Мазки, в большинстве своём, пастозные, для придачи особо уютной атмосферы открывающегося пейзажа – поле белых примул с ярко-жёлтыми глазками посерёдке, не видимое из-за сгущённых облаков небо, и четыре разноцветных перекотёнка-недокошек. Впереди всех идёт белая шотландская, то и дело оглядываясь на рядом идущую сиреневую британку, которая сама не понимает, хочет идти или нет. А позади её играючи толкает сфинкс, которому топтать цветы с любимыми друзьями явно в радость. Самой последней идёт бурая кошечка в чёрную полоску, язвительно наклоняющая головку в бок с мыслью наподобие: "Опять за своё...". На типично породистую она не похожа. Эна досадно шмыгает носом, и незаметно пробежавшая по щеке слезинка плавно переходит в тихую истерику. Странно, не правда ли? Остаётся непонятной основная причина её слёз. Ведь она получила всё то, о чём с пеной у рта фантазировала днями и ночами, на почти ненавистных художественных курсах и в наполненные позором рабочие вечера. В голове предстаёт от чего-то странная композиция; все люди вокруг восторженно хлопают ей, и хлопает сама она, глядя прямо в глаза тому, кто увидал с мест для третьих лиц столь грандиозное зрелище. Она искренне рада. Хотя бы пара впитавшихся в красочный фартук слёз были от радости за свою судьбу и гордости за саму себя. "Ну, усекли?! Поняли, что могу я, что может Шиноно– Нет, Эна, сама Эна, сама я!". Но она всё ещё не может от самостоятельно вычищенного сердца сказать: "Да, я счастлива". Эти слова не кажутся ей правдой, а ложь она всегда презирала. Так в чём же дело? Ах, точно...Точно, и никак иначе! Она исполнила в точности ту мечту, которую лелеяла с помятой надеждой. Ту мечту, из-за которой позабыла обо всём остальном. В том числе и о радостях простой, мирской жизни. Из бедного, но дружного колхоза, она будто перебралась в богатую деньгами, недоверием и культурной враждой новомодную корпорацию. Это было тем, о чём она мечтала. Жить в низах она не любила. Но дружный колхоз перестал казаться такой уж плохой перспективой. Ведь теперь никто не протянет ей руку помощи, не хлопнет по плечу, пока она будет стоять над обрывом в смирительное отчаяние. Да, это и была её мечта. Так почему стало ещё больнее? Отец уже предупреждал, и не раз, о том, что судьба художника – умереть в одиночестве. И причин его одиночества будет две. Первая – непонимание. Если человек и в правду достиг истинных высот о которых мечтал, то люди будут смотреть на него снизу вверх, и не задумываясь быть с ним на равных. Человек выстроит вокруг себя эдакий образ не человека, существа куда более высшего. А понять творца как существо не от мира сего ещё легче, так как разум творца должен быть колоссально выше обыкновенного, чтобы стать гением в своей области. Никто не поймёт чудака, который асфальтированную плиту приравнивает к заумно-философской метафоре. Никто из разумов обыкновенных. А разумы гениев слишком между собой различны, чтобы друг друга понимать. Творцы могут развести целый скандал из-за неправильного, по их мнению, видения той еловой веточки. А все люди, независимо от строения разума, хотят делить душу словами с теми, с кем она поделена и без них. Такова их природа, и ничего столь эгоистичного или несуразного в этом нету. Вот и приходится художникам закрывать дверь своей души в социум. Вторая же причина – целеустремлённость. Казалось бы, как целеустремлённость, столь необходимое для личности качество, может стать причиной одиночества? Ответ прост. Если у тебя есть цель, которую ты и в правду хочешь достигнуть, безо всяких "но" и "если", ты будешь видеть только её. Всё остальное тебя отвлечёт в мир беззаботности и развлечения, и цель свою ты будешь терять из виду. Для воплощения своей мечты вы должны смотреть на неё центральным зрением, то есть не видеть ничего, кроме неё. Если быть точнее, так думают почти все, кто хочет достигнуть каких-либо высот. И точно так же думала Эна. На самом деле, человек может всё. Человек может пробежать весь Земной шар, если и в правду того захочет. Но в таком случае останавливаться ему будет нельзя. А если без остановки пробежит метры, километры и мили, и наконец-то оббежит всю Землю, остановившись, он уже не сможет подняться. Упадёт, ноги ему откажут. А где-то там, позади, он оставил всё то, что когда-то любил. Но люди и времена – не бумеранг, не вернуться даже по самому большому хотению. Но разве это имеет значения? Точно, не имеет. Никакого значения не имеет. Все они – слабаки да предатели, уже не стоящие её внимания. Так к чему вся эта драма? Эна вытирает подсохшие глаза, показательно давит на виски, а взгляд приобретает ещё пущую туманность. На границе фантазии и реальности она видит толпу солидных персон, отбивающих ей громкие аплодисменты. Та же картина, что предстала её взору, когда только впиталась в щёку её первая на сей день слеза. — Ты был прав, отец. Художнику...Суждено умереть в одиночестве. Но что в этом плохого? –Знает ведь, что, но заволакивает эти мысли клубом ненавистной ей лжи, лжи самой себе.