О волны, я влюблён

      Опускаясь на морское дно, Тарталья ожидал увидеть акул, но вместо них его встретила волчья стая, множество шестерёнок и бесконечная череда бумаг, которые нужно было заполнить без ошибок.       Когда через стопки документов он, изнурённый так, будто бы пережил сотню-другую сражений с монстрами Бездны, смог наконец-то увидеть напротив себя невозмутимое лицо секретаря крепости Меропид, Маретт, к нему вышел сам герцог: тёмная усталость ответственности вокруг глаз, вместе с этим — ледяная твёрдость в каждом слове и жесте. Тарталье он напомнил глыбу льда, одну из тех, что под палящим солнцем весной вопреки всему становятся только крепче, смерзаясь до состояния металла.       — Не думай, что ты какой-то особенный или к тебе будет другое отношение из-за того, что ты Предвестник, — предупредил Ризли без тени улыбки. — Месье Нёвиллет рассказал мне о твоей ситуации, так что я буду за тобой приглядывать. Лишь из-за его просьбы. В остальном ты здесь наравне с другими, начинаешь с самого низа, как все.       — Ах, верховный судья, да, — протянул Тарталья и, поморщившись, потёр плечо, где под одеждой наливались отпечатки сильных пальцев. — У него хорошо поставлен удар, хотя по нему не скажешь.       В глазах Ризли — подсвеченных изнутри холодным утренним солнцем кусочках равнодушного льда — промелькнуло сытое удовлетворение и странное, неясное выражение гордости.       — Не нарывайся на неприятности, — посоветовал он. Опустил глаза на покрытые мелкими шрамами руки Предвестника и вздохнул: — Хотя бы делай вид, что ты не причастен. А теперь шагай вперёд, у нас запланирована экскурсия специально для тебя.       И вот так Тарталья оказался одним из заключённых в крепости Меропид.       Это ненадолго, сказал он себе в первый же вечер, изучающе шаря взглядом по скудной обстановке отсека. Он выбрался из Бездны — разве его способно удержать хоть что-то на этом свете?       Поначалу герцог следил за каждым его шагом, как волк, преследующий добычу, щурившийся с ожиданием, отдающим акульей хладнокровностью: давай, оступись, сделай неверный шаг — чтобы я мог наброситься на тебя. Потом другие проблемы перетянули на себя внимание герцога, он будто бы утратил интерес к новому заключённому, но Тарталья не расслаблялся: теперь на него бросала взгляды маленькая мелюзина. Тарталья не обманывался её внешним видом; он чувствовал в ней такую же звериную беспощадность, жестокое любопытство, отдающее неоново-ядовитыми отблесками Дотторе: что будет, если ткнуть раскалённым прутом в открытую рану? А если притвориться невинной овечкой, чтобы провести эксперимент над людьми?..       Он работал — на удивление усердно, считая чем-то вроде вызова обработать как можно больше деталей. И незаметно налаживал общение с другими заключёнными на производстве, со стражами, обрастая связями. В крепости Меропид признавали силу, а Тарталья знал, как и кому нужно её демонстрировать.       Для него не было чем-то тяжёлым подниматься со дна. Напротив, это оказалось привычнее, чем он думал, и вечерами после хорошей работы или славного боя на Ринге по всему телу гуляло приятное удовлетворение. Приступы отвратительного настроения становились всё реже, обрушиваясь на него лишь тёмными ночами, когда он оказывался в одиночестве. Он лежал, стиснув зубы в оскале, и слушал скрипы труб, как протяжно вздыхал вокруг металл. Думал о неотправленных письмах: семье в Снежную, Люмин через Гильдию искателей приключений. Чжун Ли — в Ли Юэ.       С Чжун Ли они долго, долго говорили после событий в Ли Юэ, когда оба переварили случившееся и были готовы встретиться. Тарталья думал, что первая встреча после той заварушки будет тяжёлой, наполненной неловким молчанием, осуждающими взглядами, что исчезнет лёгкость из их общения; или, напротив, что совершенно ничего не почувствует при бывшем друге — пустоту, выхолощенную снежную пустыню. Но он увидел сидевшего в «Трёх чашках в порту» Чжун Ли — и широко улыбнулся, чувствуя, как щёки ноют от улыбки, грозившей расколоть лицо, а у Чжун Ли даже дрогнули палочки в руке.       Они вместе сели за стол. Тарталья положил ладонь на скатерть, Чжун Ли привычно устроил свою руку рядом, грея прохладные от гидро стихии пальцы. Они посмотрели друг на друга, и Тарталья понял, что будет жаль потерять друга, владеющего столь ценными знаниями. Ему слишком нравилось их общение, он привык к добродушным замечаниям, тонким и изысканным, напоминающим хитрые стратегические приёмы, способные переменить ход битвы. Поэтому он, посмеиваясь, извинился за освобождение Осиала, делая вид (и стараясь убедить самого себя), что не принял это близко к сердцу, что вовсе не беспокоился о жителях гавани, пока рыскал в поисках Гео Архонта. А Чжун Ли, серьёзный и торжественный, мягко попросил прощения за обман. «Я узнал тебя лучше во время твоей миссии, — с нечитаемым чувством в глазах, похожим на голод, сказал он, — и я готов сделать что угодно, чтобы эта встреча была не последней, а первой из множества, где мы не будем лгать».       Иногда во время смен Тарталья размышлял, рассеянно пиная заевший станок: поверил бы Чжун Ли в его невиновность? Смог бы поверить ему, а не равнодушной системе правосудия? Обычно такие раздумья приводили к неутешительным выводам, тоскливо вползающим холодными змеями через рёбра в грудь, и Тарталья, ожесточаясь, набрасывался на работу с перекошенным в ухмылке лицом. Да какая ему разница, что там подумают другие. Он невиновен! По крайней мере, именно в этом деле.       Словно мало Тарталье было того, что собственный разум норовил подкинуть неприятных мыслей, вскоре к нему стала приставать троица во главе с выходцем из Снежной, Леонидом. На губах троицы всегда играла усмешка — одна на всех, неотличимая; сулящая неприятности. Они мешали его работе, подставляли, натравливали стражей. Тарталья сделал им предупреждение — единожды, а в следующий раз вместо слов без замаха впечатал кулак в солнечное сплетение Леонида.       Троица пыталась подкарауливать его поздними вечерами в тёмной части бараков, но Тарталья всякий раз ужом выскальзывал из неумелого захвата. Для него всё это было детской вознёй, он не считал нужным драться с ними в полную силу, хотя из-за скуки не повторялся в приёмах, протирая их рабочей одеждой полы в закоулках крепости.       Спустя несколько отчаянных попыток выбить из него непокорный дух они, залечив синяки и ушибы, первыми подошли, когда у Тартальи закончился бой на Ринге, и смиренно попросились к нему в команду.       — С тобой лучше держаться вместе, — проворчал один — Алексис, вспыхивающий в один миг вечно искрящимся раздражением, но готовый первым принять удар за друзей.       — Мы хотим быть твоими последователями! — пылко заявил второй — тот самый Леонид, лидер их небольшой компании, уверенный и идущий напролом.       А третий, осторожный Пуарье, поправил очки с трещиной и только кивнул.       — Тогда мне нужна информация. Всё, что знаете сами, — с благожелательностью лисы улыбнулся Тарталья. — И под этим я имею в виду что-то действительно стоящее.       Алексис и Пуарье молча посмотрели на Леонида. Леонид, дёрганым жестом поправив подтяжки, огляделся и, убедившись, что вокруг нет лишних ушей, понизил голос:       — Ладно, слушай. Такое тебе точно никто не скажет, а случайно не услышишь. В крепости Меропид есть ряд… тайных правил. Но самыми важными из них являются только три. Первое: нельзя работать три дня подряд. Второе: на Ринге нельзя ставить на обоих бойцов одновременно. И последнее…       Троица переглянулась и подступила к Тарталье ещё ближе. Заговорили все разом:       — Даже не смей думать о том, чтобы отомстить верховному судье за приговор, который он тебе вынес. Не пытайся порочить его имя, не строй против него козни. И всё будет хорошо.       Доверия они ещё не заслужили, поэтому к их информации Тарталья отнёсся скептично. Особенно абсурдно звучало третье правило.       — Мы ведь все здесь оказались из-за его приговора, — вскинув бровь, сказал он. — И неужели все просто… принимают это? Вот я всё ещё зол.       — Герцог лично следит за исполнением этого правила, — почти беззвучно произнёс Пуарье, нервно оглядываясь. — Со временем все правда перестают винить судью и понимают, что были неправы. Крепость помогает взглянуть на свою жизнь под новым углом.       Тарталья не к месту вспомнил, как сам с особой тщательностью выбивал долги из только прибывших в Ли Юэ, но успевших отличиться торговцев, которые смели насмехаться над Чжун Ли из-за того, что он забыл — снова! — кошелёк, и отказывались обслуживать его, и в мыслях сделал пометку обдумать последнее правило в свободное время.       Разумеется, сперва он не поверил троице. Решил, что те смеются над ним («Не оскорблять судью, из-за которого все здесь находятся, серьёзно?») и всё ещё не оставили попыток подставить его, притворяясь, что хотят стать частью команды. Однако тихие разговоры между заключёнными, которые Тарталья продолжал подслушивать из тени, убедили его в обратном. Либо вся крепость единодушно решила водить Предвестника за нос, либо…       Тарталья вытащил из троицы ещё немного сведений, задавая вопросы то о структуре власти, то о царивших порядках, сравнил это с подслушанным и сделал вывод, что им можно доверять в вопросах касательно крепости. Их можно было использовать.       Так что вскоре он согласился сделать их частью своей команды, вызвав у Леонида торжествующий жест.       — Мне нужно больше знать о крепости, — сказал Тарталья и цепко оглядел новых помощников. — Кто здесь торгует информацией?       Леонид ухмыльнулся:       — Есть кое-кто на примете… Просто бомба.       Так Тарталья узнал о Кюсто и Лаверюне.       Прежде чем просить команду представить его им, Тарталья наблюдал с безопасного расстояния за чудной парочкой, изучая их поведение и размышляя, как бы подступиться, на чём сыграть в предстоящем разговоре. Парочка ссорилась через каждое слово, спорила, опровергая сплетни друг друга, но… Но плотно сбитый Кюсто тайком приносил из кухни перекусы другу, а тот добавлял специи в напитки, делая из простого чая коктейли. А ещё Лаверюн был щедр на похвалы, и добрая половина их споров так и не начиналась благодаря его незатейливым комплиментам, от которых Кюсто становился ещё болтливее и благодушнее, оживлённо жестикулируя, пока на него смотрели с тёплой улыбкой. В итоге Тарталья пришёл к выводу, что «братья» были бесхитростными сплетниками, которым не хватало собеседников, чтобы огорошить тех слухами.       Выждав пару дней, Тарталья дал Леониду добро, чтобы тот свёл его с «братьями». Он ловко умаслил Кюсто, невзначай начав разговор с того, какой отличный обед ему достался, и щедро поделился парой секретов снежнянской кухни под одобрительным взглядом Лаверюна, который, казалось, был доволен, если доволен его друг. Ещё немного попетляв между разных тем, как лисица, скользящая за мышью меж деревьев, Тарталья наконец подвёл к цели визита:       — Что же, вы славные парни. Уверен, вы можете мне помочь. Мне нужна информация о герцоге.       — Зачем это? — встревожился Лаверюн.       Одно упоминание герцога мигом отрезвило «братьев». Тарталья легко рассмеялся, плотнее прижимая к лицу маску простодушного парня:       — Мне не нужны его секреты, нет! Просто я хочу знать, что он за человек. Сами понимаете, главное правило — не напрашиваться на неприятности. Я просто хочу знать, как вести себя с герцогом, чтобы у меня была спокойная жизнь без проблем. Вот вы столько знаете — и живёте здесь очень хорошо. Я восхищаюсь вами и тоже так хочу!       Кюсто оттаял первым:       — Только потому что ты мне понравился! Слушай…

***

      Спустя пару недель после своего прибытия Тарталья уже снискал славу непобедимого бойца на Ринге и умелого работника. Ему этого было достаточно, чтобы налаживать нужные связи и дёргать за ниточки, и он не собирался увеличивать своё влияние или становиться ещё заметнее, но… Но были темы, мимо которых он не мог спокойно пройти.       Однажды во время перерыва на смене он, отойдя к аппарату с водой, невольно прислушался к разговору двух женщин, отдыхавших неподалёку. Одна из них жаловалась:       — У меня в наземном мире был жених, Жюлиан. Как только он узнал, что я много лет совершала махинации, чтобы у моей матери были лекарства, то бросил меня, даже не дожидаясь суда. А ведь накануне он подарил мне виброкрылья, я была так счастлива!       Тарталья, сощурившись, посмотрел на вещь, которую женщина показывала. Это было фонтейнское украшение, двигавшееся от любого порыва ветра, в форме крыльев бабочки, инкрустированных драгоценными камнями, похожими на пролитые капли рубина. Только вот кое-где вместо камней зияли пустые углубления.       — Жюлиан сказал мне, что это изумруд. Он был потрясающей красоты, такая насыщенная зелень! Но здесь, под водой, камень стал красным, а недавно вовсе начал выпадать из украшения. Подделка, должно быть, — в её голос прокралась горечь. — Жюлиан поскупился мне даже на подарок.       — Это не подделка, — открыл рот Тарталья раньше, чем успел себя остановить. И чертыхнулся мысленно: вот ведь… Чжун Ли его выдрессировал!       Женщина, не ожидавшая, что кто-то её перебьёт, удивлённо обернулась.       — Что?       — Камень настоящий, просто тебя обманули. Это александрит, — неохотно повторил он, вспоминая один из рассказов Чжун Ли, которые неосознанно впитывал. — Под солнцем он зелёный, как изумруд, а при искусственном освещении меняет цвет на красный. Это знает любой, кто хоть немного увлекается геммологией.       Она снова посмотрела на украшение в руке. Невесело улыбнулась:       — Что же… В любом случае, такое напоминание о прошлой жизни мне больше не нужно. Может, ты хочешь взять себе один из выпавших камней, раз разбираешься в них?       И вложила ему в ладонь самый крупный минерал, вдруг наполнившийся ярким изумрудным цветом, словно у Тартальи в руке было спрятано солнце.       Поскольку крепость Меропид — относительно небольшое замкнутое общество, в котором каждому перемывали кости до сияющей белизны, смакуя любую сплетню до тех пор, пока она не менялась до неузнаваемости, о Тарталье разлетелась слава ещё и как о знатоке камней.       И ему понесли дары. Кто-то отдал ненужные здесь, в подводном мире, необработанные камни, которые не хотели покупать за купоны, кто-то пытался задобрить его, чтобы наладить отношения с новым чемпионом Ринга. Ему несли браслеты из пирита и чароита, норовящие обхватить пальцы, нежно обвиться вокруг запястий; отдавали броши с сердоликом, насыщенно переливающиеся, если Тарталья на них смотрел, и тускневшие, стоило отвести взгляд. Украшения всегда были тёплыми, когда Тарталья касался их, и снимали боль с натруженных пальцев и разбитых костяшек, как раньше делала вода, пока подчинялась ему.       К концу недели у него оказался десяток с лишним различных минералов и украшений, и видеть, как они сиротливо лежат на столе — красавицы, запертые злой мачехой в покосившемся старом сарае, — было необычно тяжело. Неправильно. Шёпот разума, подозрительно звучавший не как его собственный голос, а чужой, тягучий, подсказал купить шкатулку, и Тарталья, привыкший тратить деньги по первой же просьбе этого голоса, не думал дважды.       — Хей, вам нужен подходящий дом. К счастью для вас, меня научили обращаться с вами с уважением, — рассмеялся он, перекладывая этим же вечером свои сокровища в шкатулку.       Камни признательно поблёскивали (удивительно ярко для скудного освещения отсека), будто были рады, что о них заботятся. С последним украшением, серьгой с зелёным агатом-капелькой, Тарталья замешкался. Приподнял её, рассматривая. Минерал льнул к пальцам, ласково скользил между них, послушный и кроткий, успокаивая гладкостью поверхности.       — Если я сильно попрошу… вы убьёте кого-нибудь? — с надеждой спросил Тарталья и посмотрел на шкатулку.       Но камни осуждающе промолчали в ответ.       По правде, был у него один секрет, почему он не переживал о Глазе Бога, который отдал Люмин. После его миссии в Ли Юэ он, кажется, получил какое-то благословение (может, Осиала?..), потому что камень… стал слушаться его. Тарталья мог без труда победить в игре Ши Тоу, безошибочно выбирая руду высшего качества. В сражениях в самые опасные моменты его враги спотыкались о камни, которых ещё мгновение назад не было на пути, а сам Тарталья шёл спокойно даже по извилистым горным тропам, где до него проходил только оползень. Хотелось бы думать, что дело в его фатуйской подготовке, но он не обманывался.       Это благословение могло исчезнуть в любой момент, и Тарталья не слишком полагался на него, доверяя лишь себе.       (Но что-то, идущее из глубины сердца, из части души, которую он сам плохо понимал, подсказывало — с непоколебимой уверенностью, твёрдой, как скалы в гавани, как протянутая для приветствия рука в чёрной перчатке, — что этого не случится.)

***

      Уже на второй день своего пребывания в крепости Меропид Тарталья принялся изучать её, мысленно рисуя план помещений, проникая в места, куда у него не было допуска. Ему везло целых две недели, но сегодня угораздило наткнуться на герцога, покинувшего волчье логово.       Тарталья бесшумно нырнул за ближайшую широкую трубу, согнулся, пробираясь к ящикам поблизости, наполненным расходными материалами, и посмотрел в щель между ними, находя взглядом герцога и стража, стоявшего рядом с настолько знакомо виноватым видом, что ему сразу стало понятно, что он присутствует при выговоре. Что фатуйцы, что стражи крепости — осознание вины делало лица людей одинаковыми.       — …Ты проспал свою смену, — продолжал вкрадчиво говорить Ризли. — Ты ведь понимаешь, чем тебе это грозит?       Страж втянул шею в плечи, напуганный.       — Простите, ваша светлость, я… Сестра на днях была в театре «Эпиклез», и я зачитался её письмом про то, как проходил суд. Было столько неожиданных поворотов!.. Свидетели покрывали друг друга! Выяснилось, что обвиняемый на самом деле потерянный брат пострадавшей! Но месье Нёвиллет вынес справедливый приговор, я ни на миг не сомневался в нём! О, у него была такая великолепная речь! Вот, глядите сами, сестра записала мне её слово в слово!..       Ризли приподнял бровь, безучастно выслушивая оправдания стража, под конец распалившегося и говорившего с жаром, потрясавшего рукой с письмом, которое было испещрено мелким почерком. Тарталья успел поймать, как суровые складки на лбу герцога разгладились, а взгляд немного оттаял. Однако его голос прозвучал всё так же строго:       — И что же, это уважительная причина, по которой ты пренебрёг своими должностными обязанностями? Я передам счетоводам, чтобы они удержали половину твоего суточного заработка. На этот раз — без замечания в дело. Но только из-за того, что ранее ты был прилежным работником. И, кстати, я конфискую у тебя письмо сестры.       Тарталья удивлённо усмехнулся, глядя, как Ризли, стоило стражу удалиться, огляделся и быстро развернул письмо, скользя пальцем по строчкам — будто бы ища какую-то определённую часть, затем спрятал его во внутреннем кармане и ушёл. Пытаться выбраться было ещё рано: слишком много жандарматонов бродило вокруг, и Тарталья сел среди ящиков, готовясь провести так пару часов до конца смены.       Невольно перед глазами вновь прокрутилась сцена с выговором. А ведь это был уже не первый подобный случай, свидетелем которого он стал, и выходило, что если упомянуть Нёвиллета в разговоре с Ризли, то наказание непременно будет мягче. Тарталья хмыкнул, вспоминая слова Кюсто. Тот, кого герцог удостаивает вниманием, пользуется привилегиями. И некоторые из этих привилегией временами случайно перепадали другим.       Ему пришлось провести, сжавшись, чтобы торчащей рыжей макушкой не привлечь внимание, всего час, а потом повезло попасть в окно между пересменкой и покинуть закрытую часть производства, где его не должно было быть.       Тарталья устало приложился затылком к стене под понимающими взглядами других заключённых, идущих с работы. Он нарушил уже пару правил (просто потому что не мог не сделать этого, едва услышал о них; он искал любые лазейки, способные помочь), но вместо таинственного наказания получил странного вида мясо, оказавшееся на вкус гораздо лучше, чем на вид (Леонид и остальные из команды с благоговейным ужасом отговаривали его, но он, приученный Бездной, мог съесть что угодно), и газировку. Нарушения правил не сделали его ближе к побегу, увы.       «Что мне ещё сделать, чтобы у меня были проблемы?» — вздохнул Тарталья, сжимая в кармане александрит, чтобы стравить досаду. Ему нужно было узнать все слабые места крепости. Он перепробовал уже всё.       На ум вдруг пришла недавняя сцена с провинившимся стражем. Погодите... Ведь существовало ещё одно правило. Глупое, кажущееся шуткой над новичками, но…       Плечо фантомно заныло от мыслей о верховном судье (удар у него что надо), и Тарталья задумчиво огляделся, прикидывая, где его будет слышно лучше всего и где рванёт сильнее. Неподалёку от Ринга как раз собралась толпа, обсуждавшая результаты последнего боя, и он с безрассудной улыбкой направился к ним. Рядом возникла верная троица, возбуждённо пересказывая новости про новую соперницу, появившуюся в крепости пару дней назад.       — Говорят, она во время судебного процесса доставила хлопот верховному судье, — взволнованно прошептал Пуарье.       Тарталье только это и нужно было.       — Итак, верховный судья, да? — повысив голос, начал он с той же небрежной расслабленностью, с которой ввязывался в драки, будто бы ненароком словесно проходясь по слабым местам противника, выводя его из себя.       Температура вокруг стала ощутимо ниже на пару градусов, плечо сковало льдом. Тарталья скосил глаза на руку герцога, вцепившуюся в него мёртвой хваткой, и дёрнул краем рта в предвкушающей усмешке. Легче лёгкого. Герцога ещё мгновение назад не было даже на горизонте — и вот он здесь.       — Итак, Чайльд, да? — обманчиво ласково раздалось над головой. — Не хочешь поговорить о том, что ты делал час назад на секретной части производства?       И под множеством взглядов Чайльда — бессменного чемпиона всех последних боев, в которых он участвовал, — вот этого Чайльда, посмевшего с пренебрежительным тоном заговорить о верховном судье, увели в кабинет герцога.       — Третье правило. Он нарушил его, — одними губами прошептал Кюсто, хотя в том не было надобности: у всех присутствующих на лицах отразилась эта же мысль.       Пуарье из уважения к боссу снял очки.       — Он был лучшим из лучших, — торжественно произнёс он. — Нам будет не хватать его.       Леонид отвесил ему подзатыльник.       — Он вернётся!       Ответом послужила тишина. Казалось, никто больше не был уверен в этом.       Вопреки его ожиданиям, на Тарталью не накинулись с порога. Ризли позволил ему подняться по лестнице на второй этаж и, присев на край стола, махнул рукой, предлагая начать объясняться. Но Тарталья не собирался этого делать. Вместо оправданий он радостно осклабился, не сводя изучающего взгляда с противника:       — О, так это правда, что герцог лично наказывает тех, кто смеет сказать что-либо дурное о судье! Знаете, судя по тому, что я слышал с первого своего дня здесь, вы питаете к нему слабость.       Он думал, что, если ткнуть напрямую в недостаток герцога, тот смутится, попытается прикрыть уязвимость, начнёт неловко балансировать, оправдываясь, — и споткнётся, обнажив чувствительное нутро. Можно будет поймать его на крючок, подсечь.       Но Ризли не отреагировал на подначку, продолжая невыразительно смотреть, ожидая, когда Тарталья перестанет выпускать изо рта чушь. Так неинтересно. Тарталья вздохнул.       — Чего ты добиваешься? — спросил у него Ризли, как у маленького капризного ребёнка. — Что непонятного в словах «не искать проблемы»?       — Я требую, чтобы моё дело пересмотрели, — ответил Тарталья, выдержав острый, как кромка обломанного льда, взгляд. — Ваша судебная система отстой.       — Верховный судья лично занимается твоим делом. Он проводит собственное расследование.       Тарталья длинно выдохнул. Он не смог сдержать раздражения, коловшего изнутри грубой шерстью, как рубаха, которая ему уже мала, стесняет в движениях, а мать всё норовит одеть в неё. Как же, проводит судья расследование! Тарталья знал: никому нет дела до чужой беды, никто не будет выкладываться, выбиваться из сил, чтобы помочь другому; кроме, может быть, Люмин, но она — чужая этому миру — была сплошным исключением из правил. К слову, а если попросить, чтобы она поучаствовала в расследовании? Или попросить её доставить в Фонтейн Янь Фэй?..       Из невесёлых рассуждений его вывел всплеск. Они оба опустили глаза. С трубы над ними всё время, пока они разговаривали, тихо сочилась морская вода, и вот лужица стала настолько большой, что каждая новая капля с громким звуком падала на пол.       — О, только не снова, — вздохнул Ризли. — Какой уже раз за месяц?..       Он наедине с герцогом и водой — кажется, самое время нарушить ещё одно правило. Тарталья незаметно сжал руку, стараясь превратить воду в послушный клинок, напрягаясь до болезненных судорог, сковавших пальцы тяжёлыми кольцами. Без Глаза Бога управлять стихией было тяжело, но вот лужица медленно, но очень уверенно принялась перетекать к ноге Ризли. Сейчас она примет вид острого клинка и вспорет его снизу вверх, сейчас... Сейчас!       Лужица, успокоенно колыхнувшись, свилась вокруг чёрного сапога пригревшейся змейкой. Ризли почти беззвучно цыкнул, словно не хотел, чтобы кто-то видел это, словно это было личным, только его. Тарталья мысленно потянулся к воде, недоверчиво прощупывая её, изучая, но без Глаза Бога с трудом получалось даже ощутить её присутствие. Всё, что он смог узнать, — перед ними обычная морская вода, которая вела себя странно и не поддалась ему, не захотела стать оружием. Не желала… причинять вред.       Тарталья снова посмотрел на картину перед ним. Постойте, это ведь напоминало…       — И у тебя, — поражённо выдохнул он. Поднял безумный взгляд, на мгновение забыв о необходимости держать язык за зубами; он наконец-то встретил кого-то похожего! — Оно... тянется к тебе, да? Как будто живое, верно? Ты не можешь этим управлять, но оно оберегает, да?       Ризли заметно насторожился. Подобрался:       — Что значит — «и у тебя»? Что ты знаешь об этом?       Лицо Тартальи снова потухло, лишившись проблеска надежды. Он покачал головой, махнул рукой, мол, забудь, на что я вообще рассчитывал. Вздохнул под нос:       — Я на мгновение понадеялся, что это ты мне расскажешь, откуда оно взялось. У меня такая чертовщина с камнями.       Ризли молча приподнял бровь. Тарталья сунул руку в карман и, нашарив там камень, который ему отдала разочарованная женщина, протянул его герцогу.       — Вот, на, попробуй кинуть мне в лицо! — предложил, сверкнув глазами. — Тогда ты увидишь!       — Хорошая попытка, — невпечатлённо произнёс Ризли, скрестив руки на груди. — Но я не собираюсь применять силу в отношении заключённого, который находится под моим контролем и который потом сможет это использовать как удачный предлог, чтобы скомпрометировать меня.       — Да попробуй же! — горячился Тарталья. — Они не причиняют мне вреда!..       Но герцог явно не собирался ничего брать у него из рук. Раздражённый, чувствующий, как тает зыбкая мечта разобраться в сводившей с ума тайне хотя бы с чьей-то помощью, Тарталья с громким стуком положил камень на стол, рядом с бедром неподвижного герцога, и абсолютно фальшиво улыбнулся:       — Тогда мне нечего рассказать о том, что я делал в секретной части производства. Можете сделать мне запись в дело. Дерзайте.       Когда он вышел из кабинета герцога, его ждала верная команда. Чувствительный Пуарье шмыгал носом, практичный Леонид взволнованно сжимал в руках аптечку, Алексис отпугивал своим угрюмым видом любопытных зевак, косившихся на них.       Тарталья против воли улыбнулся. Это место было всё же получше Бездны: здесь жили не только монстры, желающие разорвать его. Удивительно, как менял некоторых людей предоставленный им шанс на вторую попытку. Может, кому-то не хватало духа там, в наземном мире, изменить свою жизнь; они боялись даже попытаться — и с тем большей готовностью менялись здесь, под водой, наконец получив шанс смотреть другим в глаза на равных.       Но рано или поздно он сбежит отсюда.

***

      — Что за переполох? — спросил утром Тарталья у Кюсто, подсаживаясь за стол, где уже был Лаверюн. — Все с утра такие оживлённые. Ещё сегодня дали выходной. У герцога день рождения? Предупредили бы, я постарался бы придумать что-нибудь запоминающееся ему в подарок.       — А, нет! — радостно отозвался Кюсто. — Сегодня после обеда производственный участок посетит месье Нёвиллет с официальным визитом, вот мы и готовимся.       — Его визит настолько важен, чтобы все получали выходной?..       — Важен? — повторил Кюсто. — Да не то чтобы… Просто это у нас уже обычай.       И Тарталья озадаченно наблюдал, как крепость Меропид готовилась встречать судью.       Визит Нёвиллета затронул всех. Кто-то из заключённых штопал порванную одежду, жандарматоны натирали пластины, попутно очищая линзы собакам-мекам. Стараниями герцога и его многолетним трудом на производстве и в общественных местах царил порядок, так что оставалось немного прибраться да провести контрольную проверку.       Сиджвин — маленькая медсестра, внешний вид которой (странно светлый и нежный для подобного места) у Тартальи ассоциировался с мыслями о сладком десерте, который на самом деле внутри был с крупинкой перца — весь день пропадала на кухне, старательно смешивая жидкости, по цвету походившие больше на машинное масло, нежели на что-то пригодное в пищу. Вулси, заведующий столовой, рявкал на всех, кто пытался его отвлечь, и разыскивал самую чистую воду, какая только могла быть в крепости.       Временами Тарталья оглядывался, почти ожидая увидеть, что где-нибудь появилась радостная вывеска «Добро пожаловать!» с разноцветными буквами или рушник с хлебом и солью, но, к счастью, до такого пока не додумались.       Странное, необъяснимое поведение людей вокруг гнало его подальше от толпы и суеты. Кипело раздражением под кожей, нашёптывало кровожадные сцены, и в один момент неприкаянно слоняющийся Тарталья сощурился. В голову пришла чудесная идея. Этот визит мог сыграть ему на руку. Конечно, это было настоящим самоубийством, но, эй, всю жизнь Тартальи можно было так описать.       Он решил воспользоваться визитом Нёвиллета, чтобы напасть на него. Несмотря на слова герцога, он не допускал мысли, что верховный судья Фонтейна хоть пальцем пошевелит, чтобы помочь ему, поэтому был готов пойти на крайние меры. Вроде того, чтобы попытаться сбежать, используя судью как заложника.       Так что остаток утра он ненавязчиво прогуливался наверху, возле входа в бараки, и поглядывал через перила вниз. Наконец вдалеке послышались голоса, вскоре из-за угла показался судья в сопровождении жандарматонов. Герцог, последние несколько минут стоявший перед дверьми кабинета и нетерпеливо постукивающий пальцами по предплечьям, мгновенно направился навстречу, движением руки отпуская стражей. Тарталья спрыгнул с платформы и затаился на трубе, сверху наблюдая за встречей; никто не подумает без повода поднять голову, а у него выигрышная позиция: всё видно и слышно. Будет легко подгадать нужный момент.       Герцог и верховный судья приблизились друг к другу, обменялись кивками и негромко заговорили, затем принялись обходить административный район. Судья в любой обстановке сохранял одно и то же отчуждённое выражение лица, словно мыслями и чувствами был далеко-далеко, и наблюдать за ним было неинтересно. А вот герцог…       От изумления руки разжались, и Тарталья едва не свалился с трубы. Жёсткое, суровое лицо управляющего крепостью Меропид преобразилось до неузнаваемости. Лукавая улыбка то приподнимала уголки его губ, то смягчала шрам возле глаза, наделяя мальчишеским задором. Ризли... флиртовал. Открыто, бесстыдно, не смущаясь жандарматонов вокруг и работников крепости, заключённых.       У Тартальи из головы вылетели все планы. Он уставился на герцога, рискуя упасть с пары десятков метров, но едва ли беспокоясь об этом. Когда Нёвиллет поворачивался спиной, взгляд Ризли сползал вниз, приобретая блеск довольства: ему нравилось то, что он видел. Затем с таким же выражением удовлетворения и нежности он заглядывал в лицо. Глаза герцога напоминали кусочки льда, отражавшие яркий свет, которым для него был судья.       Они проходили под его укрытием, и Тарталья прислушался, в глубине души ожидая услышать что-нибудь секретное, неприглядную правду про дела крепости (но уже не особо надеясь).       — Сиджвин сказала, что ты на днях снова писал заявление об увольнении, — с мягким упрёком напомнил Нёвиллет.       Ризли расплылся в улыбке, будто бы только ждал этого вопроса.       — Может, я знал, что она так сделает, и просто хотел привлечь твоё внимание?       — Ты всегда в центре моего внимания, — бесхитростно сказал Нёвиллет.       На мгновение Ризли спрятал глаза за ладонью, затем умыл ею лицо и широко вздохнул:       — Да, ради этих напоминаний я и пишу заявления.       Тарталья почти навернулся с трубы во второй раз. Он пережил Бездну. Он пережил службу во имя Царицы. Но это... Это его убивало. Возмутительное проявление чувств, которое ему пихали под нос.       Ризли не сводил с судьи глаз. Торопливо пожирал его взглядом, как волк, которому свирепой, голодной зимой нужно было скорее заглотить кусок, чтобы вспоминать о нём долгие дни, пока снова не попадётся добыча. Через слово обращался к Нёвиллету, постоянно шутил и ничем не напоминал того безжалостного в своей расчётливости управляющего. Рядом с Нёвиллетом он был не волком — притворялся добродушным псом, увивался вокруг, стелился. Подставлял беззащитное брюхо, давая беззлобно подшутить над собой в ответ, встречая каждое проявление эмоции с жадным восторгом, ещё больше стараясь.       Понимая, что ещё немного и он никогда не вернётся к семье по причине того, что разобьётся при падении с высоты, Тарталья перевёл глаза и внимательнее всмотрелся в лицо господина судьи. Оно было невыразительно, напоминая о Чжун Ли. В нём Тарталья, наученный ловить отблески смеха в невозмутимом лице, видеть яркие вспышки удовольствия в полуприкрытых глазах, слышать не слова, а язык тела, заметил ответное влечение, тщательно прикрытое необходимостью поддерживать статус и странной неуверенной сдержанностью.       Герцог и судья были — так очевидно! — заинтересованы друг в друге.       Тарталья недоверчиво оглядел остальных со своего места сверху. Неужели никто не понимал, что дело тут не в одном лишь уважении? Если даже Тарталья — самый далёкий от отношений человек, не умеющий читать намёки, не различающий интереса дружеского и любовного, из-за чего порой попадал в сложные ситуации — увидел, то как они не замечают прямо под носом?.. Впрочем, вопрос сразу отпал: на судью старались не смотреть, как и на герцога. Все усиленно разговаривали между собой, не поворачивая голов в их сторону, создавая иллюзию приватности. И поэтому, видимо, никто не замечал, что происходит.       Тарталья расплылся в улыбке, чувствуя, как от предвкушения хаоса его наполняет будоражащей силой, покалывающей всё тело, как безумные разряды от Глаза Порчи, а мышцы дёргает жаждой движения. О, он разрушит крепость Меропид до основания. Сбросит на них всех такую бомбу, что море вокруг выжжет от волнений. Взрывным братьям даже не снилась подобная сплетня.       Он еле дождался вечера, когда смог скрыться в отсеке, впервые забыв про ночную вылазку, и остаться наедине со своими мыслями. Долго размышлял, прикидывал — когда лучше сделать это? Во время обеда. И, пожалуй, стоит это сделать в выходной, потому что обычно в эти дни к заключённым присоединялись некоторые из работников. Среди них тоже не будет лишним посеять неразбериху.       Значит, у него была ещё пара дней в запасе. А крепость доживала последние дни в счастливом неведении.       И эти дни он провёл с пользой, открывая для себя всё новое и новое. Тарталья, знающий, где и как нужно следить, чтобы увидеть чужие тайны, заметил интересное совпадение. Тем заключённым, кто был особенно старателен в уборке крепости перед прибытием Нёвиллета, доставалась лишняя бесплатная порция и по невероятному стечению обстоятельств перепадали премиальные купоны. Герцог ничего не делал просто так. Он исподволь поощрял тех, кто действовал так, как было нужно ему. А ему нужно было показать себя перед судьёй с лучшей стороны, распушить волчий воротник.       Герцог готов пойти на многое, чтобы выразить уважение месье Нёвиллету, сказал ему Кюсто.       (Тарталья не к месту вспомнил, как сам старался оттереть следы крови с одежды перед встречей с Чжун Ли, одёргивал пиджак, пытаясь выглядеть опрятнее, и с одобрением хвалил подчинённых, что приносили к их встречам интересные безделушки или подсказывали заброшенные места, от которых Чжун Ли всегда оживлялся, то и дело трогал его за плечо, чтобы привлечь внимание к до ужаса скучной детали, или наклонялся к уху, скрытому рыжими прядями, обдавая сухим теплом кожи, как от нагретого камня.)       Также он заметил, что после посещения Нёвиллетом крепости большинству на следующий день повезло с бесплатным питанием: большей части попалось роскошное блюдо. Как будто бы кто-то хотел выработать у них привычку: когда Нёвиллет приходит — происходит что-то хорошее. Чтобы они радовались верховному судье.       Тарталья еле сдержался, чтобы не закатить глаза. Серьёзно?.. Вообще-то эксперименты на людях проводить запрещено. Даже Фатуи этого не делали. Ну, кроме Дотторе. Тот вечно выводил очередные формулы, ставил по десять уколов жидкостей сумасшедшего цвета подопытным, а потом — наверное, какой-то долгоиграющий эксперимент? — отправлял усовершенствованных бойцов к Панталоне, накрывавшему ладонью и без того закрытые глаза в надежде больше никогда не видеть новых подопытных в добавок к срезам Дотторе, занявшим его кабинет с уверенностью котов, которые знают, что им тут самое место.       Незаметно наступил выходной.       Накануне Тарталья весь день так неистово обрабатывал детали, что даже Гренвиль, известный среди заключённых крутым нравом, боязливо поинтересовался, не хочет ли он пойти отдохнуть. Пришлось успокоиться, заткнуть пасть прорывавшемуся нетерпению, гложущему его изнутри, и насильно расслабиться.       Никогда ещё он так не ждал обеда. Даже если бы герцог во всеуслышание распорядился подать сегодня наваристые яркие щи с ложкой густой сметаны, вряд ли бы Тарталья смог сильнее ждать, когда можно будет пойти в столовую. Он контролировал каждое своё движение. Старался не срываться на бег, не хвататься за поднос слишком сильно. Дышать размеренно, не забывать разговаривать с командой. Нужно вести себя как обычно.       Тарталья намеренно сел в центр, поближе к Видоку, лениво оглядывающему окружающих со снисходительным выражением лица, мол, ох, салаги, вы столького не знаете, не то что я. Заставить его утереться будет слаще всего. Напыщенный мудак, который пытался развести его на купоны в первые дни и всячески унижал, пользуясь чужой растерянностью и незнанием правил.       Он великодушно дал всем прожевать половину своего обеда (вовсе не из-за мстительного расчёта, что Видок подавится особенно большим куском).       — Итак, — заговорил Тарталья с тем же небрежным видом, когда при братьях закидывал удочку в узкую лунку, тёмным холодом поблёскивающую среди снега ранним утром. — Каждый визит верховного судьи проходит как этот, недавний?       Леонид кивнул:       — Да, босс.       — А как давно это происходит?       — О... Ну, как только герцог стал управляющим, наверно. Уж много лет прошло, босс, как месье Нёвиллет стал посещать крепость по деловым вопросам. Раньше он тут никогда не появлялся. Сами понимаете, его присутствие вызывало смуту. Но как только герцог Ризли установил свои порядки, все мигом успокоились.       Тарталья почти прослезился, с нежностью посмотрев на старательно отвечающего Леонида. Его команда помогала даже в те моменты, когда они не знали, что должны делать. Когда он выберется, непременно похлопочет о них наверху. Если не вытащит, то хотя бы гостинцы отправит. Но это будет позже. Сейчас же Тарталья скучающе подпёр кулаком щёку и протянул:       — И никому это не кажется странным?       Видок — главный сплетник, сборщик любой информации, даже если она оказывалась мусором, ради которого он был готов рыться в чужом грязном белье — клюнул первым и насторожился. Незаметно придвинулся ближе, жадно вслушиваясь, пряча взгляд в тарелке. Натренированным чутьём он догадывался, что новенький выдаст что-то важное. А сам за бесплатно даже не скажет, где находится туалет.       Сидевший напротив Кюсто недогадливо посмотрел на Тарталью:       — Да нет, не кажется. Мы привыкли. К чему ты клонишь?       О, это будет увлекательно. Тарталья лениво оглядел заинтересовавшихся «братьев» из-под полуопущенных ресниц, покосился на остальных, весело дёрнул краем рта. И сбросил на них бомбу:       — Лично я думаю, что герцог ухаживает за юдексом.       Вокруг воцарилась такая тишина, словно бы разом вся крепость застыла — и даже вода в трубах замерла, прислушиваясь. Металл, наполнявший цеха, административный район, отсеки, перестал скрипеть, резко оборвав звук. Его команда неверяще уставилась на Тарталью, разрываясь между искренним изумлением, недоверием и данным обещанием поддерживать все слова босса.       В наступившей тишине Тарталья оглушительно отхлебнул чай. Звук привёл некоторых в чувство.       — У-ухаживает?.. — слабым голосом повторил Кюсто.       Лаверюн бросил на него быстрый осторожный взгляд, затем на кабинет герцога; задумался до складки на лбу и ошеломлённо прошептал:       — Это... имеет смысл.       — На самом деле это очевидно, — вдруг глубокомысленно произнесла сидевшая спиной к ним Маретт, вялая неулыбчивая женщина, встретившая Тарталью с бумагами на входе в первый день. — Когда герцог говорит о месье Нёвиллете, его лицо меняется. Я даже почти могу почувствовать тепло солнечных лучей в эти моменты.       — Если подумать… — Кюсто потёр подбородок. — И правда, он очень часто вспоминает месье Нёвиллета. По поводу и без.       Лицо Видока, прежде чем он успел спохватиться, наполнилось потрясением открытия, словно бы мучившая его загадка решилась — ещё и до обидного просто. Но он без колебаний замотал головой, не принимая слова Тартальи (и отмахиваясь от такого оскорбительного решения). Припечатал:       — Он просто уважает судью! Герцог не раз говорил об уважении! Это вы у себя в Снежной в губы целуетесь со всеми, у нас другие нравы.       Тарталья лениво почесал шрамы на предплечьях, поправил рукава. Затем принялся загибать пальцы:       — Просто так в крепости, на ничейной земле, запрещено осуждать судью. Просто так, из уважения герцог вспоминает судью каждый день. Просто так одно упоминание судьи способно смягчить герцога. Просто так…       — Хватит! — взвыл Видок, прижимая ладони к ушам и жмурясь. — Это уважение, это обычное уважение! Чёртовы Фатуи! Вечно вы всё разрушаете! Это вы во всём виноваты!       Восклицавший Видок помог остальным скинуть оцепенение. В воздух взметнулся десяток голосов; заключённые принялись переговариваться, вспоминая детали, прежде казавшиеся обыденными, а теперь приобретавшие новое значение. Даже охранники потрясённо переглядывались друг с другом, забыв одёрнуть заволновавшихся заключённых.       Тарталья торжествующе оглядел жителей крепости, выбитых из колеи, и, мурлыча себе под нос, направился в отсек, оставив удивлённую троицу за спиной. Отлично, эта новость займёт умы надолго. А у него будет возможность спокойно разведать новое место.       Поздно ночью, когда он, выждав несколько часов, направлялся к трубам в компании троицы, у него смутной догадкой мелькнуло: связано ли как-то расположение Нёвиллета к Ризли и тот факт, что вода так ласкова к герцогу? Хм, но почему тогда земля оберегает самого Тарталью? В чём тут-то дело? Разве у него есть какие-то особые отношения с кем-то, кому подчиняется земля?..       Но все подозрения забылись, когда Тарталья вновь услышал зов издалека.

***

      Тарталья определённо скинул на крепость бомбу. Ещё и такого радиуса поражения, что затронуло всех: заключённых, работников, стражей. Казалось, над крепостью даже вода забурлила, не в силах удержать в себе потрясение.       Герцог был самым важным человеком в крепости, о нём говорили много даже в спокойные дни, а теперь подавно. Крепость гудела, как гейзер, и эпицентром был Ризли. К нему устремилось множество взглядов: изучающих — по нему не скажешь, оценивающих — ему нравятся мужчины? все или определённый тип?, любопытных — неужели всё это время?.. Герцог стойко выдерживал все и выразительно приподнимал бровь каждый раз, когда перехватывал их, отбивая на некоторое время желание смотреть в его сторону.       Помимо этого, каждый раз, когда Ризли упоминал Нёвиллета, стоящие рядом заходились продолжительным кашлем, мучительно краснели и не могли выдавить из себя ни слова. Сиджвин озадаченно пересмотрела не один десяток горл, прежде чем растерянно развести руками: это была не инфекция, а что-то другое. Мелюзина обложилась многотомными энциклопедиями, почти не покидая лазарет, но ни у кого не хватало духу признаться, что дело заключалось вовсе не в новой болезни.       Некоторые люди держались в стороне. Тарталья видел, что у них тоже в голове не укладывалось, как герцогу мог нравиться верховный судья, но они не желали ввязываться в это, предпочитая беспокоиться только о себе.       Хотелось бы Тарталье думать, что герцог пока не знает, чем вызвана волна интереса к нему (и вспышка странного кашля), но, увы, он всё чаще ловил на себе ледяной, пригвождающий к месту взгляд, спрашивающий его, тыкающий носом в странное поведение людей, как непослушного пса: что непонятного в словах «не напрашиваться на неприятности»?       Было вопросом времени, когда он вновь окажется в кабинете герцога. Однако Тарталья не ожидал, что сам приблизит этот момент.       Где-то на четвёртый день после его бомбы он заметил драку в неположенном месте: не на Ринге, а в коридорах бараков. На груди у одного из драчунов был приколот узнаваемый значок группы взаимопомощи. Тарталья сам пытался задирать и подначивать членов группы — просто потому что привык это делать, чтобы испытать в бою каждого, кого встречает, — но те оказались непробиваемо миролюбивыми. Тем удивительнее было видеть, что кто-то из них подрался с другими заключёнными.       Неподалёку стояла парочка знакомых зевак, и Тарталья подошёл к ним.       — Почему они подрались? — шутливо спросил он, глядя, как стража разнимает мужчин. — Хотелось бы знать эти волшебные слова, чтобы вывести из себя убеждённых пацифистов.       Рядом появился Кюсто и возбуждённо наклонился к его уху, обдавая запахами еды, принесёнными из кухни.       — Не всем в крепости понравилась новость, что герцог ухаживает за мужчиной. Некоторых это покоробило, и они не хотят, чтобы герцог продолжал оставаться управляющим, но члены группы взаимопомощи преподали им урок.       Тарталья нахмурился, разом теряя всё веселье. Под рёбрами шевельнулась едкая темнота, встопорщила загривок. На ум пришли все те неприятные моменты, когда до них с Чжун Ли, спокойно гулящих по торговому ряду в новом месте, долетали скабрёзные обрывки разговоров; когда чужаки смели оценивающе смотреть, смели грязными языками касаться имени Чжун Ли. Чжун Ли всякий раз образумливал его, удерживал — мягко брал за запястье твёрдой рукой, — и ему оставалось лишь скалиться в сторону сплетников. Но сейчас никто не мог ему помешать.       Предвкушая славную стычку, Тарталья широко улыбнулся вздрогнувшему Кюсто:       — Но ты ведь знаешь, кому ещё это не понравилось? Хочу посмотреть на них.       Спустя полчаса стражи оттаскивали уже его от здоровяка, лицо которого напоминало перезревшую сливу, настолько оно отекло от ударов. Правда, этого было недостаточно, чтобы донести урок.       — Ты больной! — орал здоровяк. — Вы оба больные: что ты, что герцог! Вам нужно запретить общаться с людьми!..       Тарталья сплюнул кровавую слюну, продолжая дико улыбаться треснутой губой, пока ему выкручивали руки. Бездна нашёптывала проклятия похуже этого, угрожала убедительней. Лучше все эти поганые слова услышит он, а не Чжун Ли. Если бы только можно было забрать их все от него, стянуть на себя всю бурю, в ответ окружить щитом — он бы сделал это, не сомневаясь, потому что Чжун Ли входил в число людей, которых Тарталья защищал.       В лице одного из стражей, положившего ладонь ему на плечо, читалось сочувствие и понимание. Это неожиданно отрезвило. Тарталья, не сопротивляясь, позволил увести себя под перешёптывания заключённых, наблюдавших за дракой.       Первым, что он услышал, зайдя в кабинет герцога, было приглушённое бормотание, доносящееся со второго этажа:       — Брысь! Кыш, плывите отсюда! Вас же сейчас заденет.       Тарталья одновременно со стражем поднял глаза наверх, привлечённый тенью, мелькнувшей на их лицах. Вокруг лопастей, видневшихся в окне вверху кабинета, плавало несколько выдр, симпатичных зверьков с ракушками, которые словно бы приклеивались к их лапкам с момента рождения. Даже с большого расстояния Тарталья видел, что они, польщённые неравнодушием, довольно жмурились и только ближе подплывали то ли из вредности, то ли в надежде получить ещё немного внимания.       — Ваша светлость, — робко подал голос страж.       Когда они поднялись по лестнице, выдры отплыли от окна. Страж передал герцогу планшет с отчётом и вышел.       — Почему ты подрался с заключённым? — спросил Ризли.       С Тартальей герцог уже не пытался держать лицо, скрывать эмоции; он показывал свою усталость — такую же бесконечную, как запасы чая.       Драка, поначалу казавшаяся отличной идеей, с каждой минутой оставляла всё большее опустошение внутри. Она почти не помогла Тарталье: он вдруг мрачно представил, что сейчас Чжун Ли мог выслушивать от незнакомцев слова понеприятнее этих. Справляется ли он там один? Да, он Моракс, ему тысячи лет — но что, если его обижают?.. Он ведь без Сердца Бога, не может полагаться на прежнюю силу. А Тарталья вынужден торчать в этой проклятой крепости вместо того, чтобы в своё удовольствие резать мощных врагов, слушать истории — настолько древние, что хранились они лишь в памяти камня — и оплачивать чужие расходы из средств Банка Северного королевства.       Раздражение привычно закипело под грудиной, поднялось к горлу комком. Он бесцеремонно огрызнулся:       — А что насчет вас и месье Нёвиллета?       Ризли, изучающий отчёт о драке, поднял глаза. Он смотрел спокойно. Ему словно было бы наплевать на свои чувства... Или... О.       Ризли — наоборот — был уверен в них. Чувства не являлись для него обузой, бременем, занесённым против желания сорняком. Он жил с ними — и нёс их гордо и с достоинством. Если вспомнить все те разы, когда он упоминал Нёвиллета, — разве хоть раз было на его лице что-то, похожее на сожаление? Нет, он наслаждался этим.       «Не смей, — читалось в его глазах ярким предупреждением, последней чертой, которую не стоило переступать. — Не трогай его». Тарталья подобрался, ощущая молнии на загривке, сгущавшуюся атмосферу между ними, и по-звериному оскалился: о, ещё как тронет! Теперь каждый его удар будет направлен в уязвимое место. Он не успокоится, пока не разнесёт это место, где его несправедливо заперли! Он покажет Фонтейну, какова обратная сторона такой справедливости!..       — Как давно вы влюблены в?..       Ризли отложил планшет.       — А как давно ты знаком с господином Чжун Ли? Кто он тебе? Поделишься, почему он хочет с тобой встретиться?       — Чжун Ли? — ломко переспросил Тарталья, замешкавшись от неожиданного упоминания знакомого имени в этом чужом, далёком месте — ещё и человеком, который не должен его знать.       Словно Ризли прочитал его мысли и вытащил оттуда то, что волновало Тарталью больше всего; назвав имя, он сделал мысли о Чжун Ли осязаемыми, реальными. Соединил настоящее, где Тарталья вынужден отбывать наказание ошибочно, с прошлым — где существовала миссия, он был счастлив.       Как облик Порчи рассеивался без следа, точно щёлкали невидимым переключателем, так и его драчливый, задиристый вид в одно мгновенье растворился. Тарталью оглушило людским гомоном, густо клубившимся над гаванью; лицо овеяло запахами зажарки, кипящего над огнём густого супа с молодым бамбуком. В палочках над тарелкой неловко плясали хрустальные баоцзы, напротив него пряталась за пиалой ласковая улыбка, покачивалась серьга, которую перебирал бесплотными пальцами непокорный ветер.       Тарталья пытался поймать герцога, прищемить его волчий хвост — и угодил на крючок сам.       — О, — обронил Ризли, впившись в него новым взглядом. Хмыкнул: — Теперь понятно, за что ты дрался. Я разберусь с этим сам, но предупреждаю в последний раз: будь послушным Предвестником, Чайльд. Моё терпение не безгранично.       Ризли жестом отпустил его. Задумчиво посмотрел на полку, где лежал отливавший рубиновым цветом камень, который Чайльд отдал, и, повинуясь тому же предчувствию, что помогает зверям обходить капканы, положил его к себе в карман.       Упоминание Чжун Ли выбило Тарталью из колеи. Чжун Ли здесь, в Фонтейне? Что он тут делает? Приехал ли он один или в отряде Люмин?..       Ему нужно было побыть в одиночестве, поэтому Тарталья ускользнул от команды и попытался спрятаться в отсеке, но дорогу к нему загораживали две фигуры. Тарталья выглянул из-за угла и прислушался к знакомому голосу с тянущими нотками, вызывавшими желание ударить. Видок. И Видок ласково, очень ласково и проникновенно кому-то говорил:       — Если ты не перестанешь доставлять неприятности герцогу, то я позабочусь о том, чтобы все узнали твой маленький грязный секрет, мой милый друг. Так что закрой свой рот и не смей — слышишь? — не смей трепаться о том, чего не знаешь. Надеюсь, мы поняли друг друга? Герцог взрослый человек, и никто не смеет осуждать его выбор. Особенно ты.       Видок был мудаком, но, как оказалось, мудаком верным. Тарталья недоверчиво усмехнулся. Надо же. В лицо плевался и отрицал всё, а за спиной сам тычет других в их тайны, чтобы не смели слова лишнего говорить в сторону герцога.       Он тихо попятился, надеясь, что Видок его не заметил, и свернул в один из отдалённых коридоров, ведущих в заброшенные рабочие помещения. В поисках тихого места Тарталья спрятался среди ящиков и только выложил из карманов несколько минералов, собираясь вытрясти из них правду насчёт намерений Чжун Ли, как раздались шаги.       Никакого покоя, чертыхнулся он.       — В крепости никогда не проводили свадебных церемоний… — неуверенно говорил голос, напоминавший Лаверюна.       — Придется просить стражников, чтобы они достали из наземного мира реквизит, — разумеется, рядом с ним оказался Кюсто.       Им возразил женский голос здравомыслящей Маретт:       — А не рано ли говорить о свадьбе?       — Герцог уже столько лет ухаживает за судьей! Разумеется, они поженятся!       — Погодите о свадьбе… Мы знаем, что герцог ухаживает за месье Нёвиллетом, следовательно, заинтересован в нём, — о, это определённо был кто-то из стражей, что он тут забыл? — Но! Но мы не знаем, взаимны ли его чувства.       Все смолкли. Спустя долгую минуту, в течение которой Тарталья пытался расколоть камень пристальным взглядом, вновь заговорила Маретт:       — Если я хоть что-то понимаю в мужчинах, то да.       — Мы должны помочь герцогу! — пылко подхватил Кюсто.       — Но как это сделать?..       Кюсто понизил голос, и Тарталья, сколько бы ни вслушивался, так и не смог разобрать детали его плана. «Не хочу знать», — решил он про себя. У него были дела важнее.       Он ещё никогда не пробовал пытать неодушевлённые предметы.

***

             После обеда Ризли уделял время входящей корреспонденции, среди которой в основном была реклама и бесполезные приглашения от верхушки Фонтейна. Но сегодня он с интересом вертел в руках пухлый конверт, посыпанный блёстками и разукрашенный цветными карандашами, изображавшими странное пушистое существо. Затем развернул, пробегаясь глазами по первому абзацу.       «Уважаемый начальник тюрьмы, Джинн сказала что отправит меня к вам в крепость Меропид если я буду глушить рыбу в эти выходные. Но как вы дышите под водой?!? Вы научите меня пожалуйста, пожалуйста? Я думаю у вас веселее чем в камере Ордо Фавониус!! У вас ведь можно глушить рыбу, да? Её много? Вы не станете меня наказывать за…»       — Что за чёрт? — ругнулся Ризли, комкая бумагу в руке. — Они держат ребёнка за решёткой?       Из конверта, который он стиснул, выпало ещё одно письмо, незаметное на фоне толстой пачки, полной рисунков и скачущего почерка. В нём, заверенном подписью и печатью, действующий магистр объяснила ситуацию, и Ризли передумал срочно связываться с Ордо Фавониус. Вместо этого он поскрёб щетину на подбородке, задумавшись. Внутри него вскинул голову вихрастый мальчишка, прекрасно понимающий чувства рыцаря Искорки.       Под локоть толкнулась ушастая макушка. Сиджвин с любопытством сунула нос в письмо.       — Дай мне вашу наклейку с акулой, — попросил Ризли её, ухмыляясь. — Настало время побыть плохим человеком, чтобы спасти ребёнка и не дать ему свернуть на скользкую преступную тропу.       В пальчиках Сиджвин тут же удивительным образом появилось несколько наклеек, которые она приклеила в нужные места, вслух читая, как он скучно описывает жизнь в крепости и что на самом деле у них есть воздух и они не спят вместе с рыбами.       Послонявшись рядом и невинно поглядывая на него, Сиджвин попыталась незаметно утянуть со стола большую чашку с чаем, чтобы заменить её на коктейль. Краем глаза следивший за ней Ризли еле слышно прошептал: «Останься». И Сиджвин удивлённо пискнула, когда поняла, что не может сдвинуть с места чашку, ставшую необычайно тяжёлой. Раскусив, что он что-то сделал, она возмущённо фыркнула и ушла, гордо неся перед собой коктейль. А Ризли негромко рассмеялся, отвлекаясь от письма, и задумался — в который раз за последние дни — над словами Чайльда.       Оно… тянется к тебе?       Ещё много лет назад Ризли заметил, что вода странно реагирует на него. Она... радовалась ему. Слушала его. Исполняла просьбы — вроде этой, чтобы Сиджвин не могла поднять его кружки.       В день, когда он покинул крепость Меропид — свободный, со вторым шансом в руках, охмелявшим вернее бездонного неба над головой, — чтобы получить титул герцога, это случилось впервые. После встречи с поздравившим его юдексом Ризли, слегка оглушённый и потерянный, нуждающийся в тихом месте, спустился от дворца к морю. И тогда это началось. Море порывисто двинулось к нему, солоно поцеловало в лицо порывом ветра и улыбнулось солнечными бликами, растянувшимися изгибом губ по беспокоящимся волнам. В тот раз он списал всё на эмоции, гулявшие по крови, на то что вдруг распогодилось и выглянуло солнце, из-за которого, верно, ему примерещилось, будто вода волнуется.       У него был крио Глаз Бога, но порой после того случая Ризли начинал думать, что долгое пребывание в крепости — под толщей воды, будучи окружённым ею десятки лет — стало сказываться на нём. Возможно, он, проведя столько времени под водой, сроднился с ней. В редкие свободные минуты он задумывался: могло ли это происходить потому, что в его власти был лёд? Всё же это — просто другое состояние стихии. Однако Ризли не мог чувствовать воду, как это было со льдом. Лёд шептал ему, пел. Холодил ушибы, успокаивал синяки. В глухом потрескивании Ризли умел читать прочность льда, сколько человек по нему прошло, когда.       Он не мог управлять водой, но определённо у него была с ней связь.       В безветренную погоду, когда море вокруг Фонтейна было спокойно и непоколебимо, стоило Ризли спуститься к кромке воды, сразу же набегали волны. К его ногам тянулся прилив, кроткий и послушный, подползающий ближе, как пёс на брюхе — к хозяину. Норовил облизать сапоги, жался тесно, а море ласково дышало свежестью в лицо, вплетало пальцы в волосы, играясь с ними. Приносило подарки: мору, ещё не успевшие заржаветь шестерёнки, потерянные жителями ценные вещи.       Словом, последние пару лет Ризли был уверен, что все странности, связанные с водой, были из-за того, что он владел Глазом Бога, который, отвыкнув от рук, случайно вдруг забыл разницу между гидро и крио, но недавняя ситуация с Чайльдом пошатнула его уверенность.

***

      — Эй, ты ведь тоже занимаешься чисткой трубопровода снаружи? — работник, тащивший за собой гидрокостюм, пихнул под рёбра коллегу. — Слушай, у вас в трубах валяется куча камней? Вся смена гадает, как они туда попадают.       — Камни? — хохотнул собеседник. — Не, у нас куча ракушек. Выдры как с ума сошли, таскают их и таскают. Подарить хотят, что ли, ха-ха!       Ризли задумчиво прокрутил между пальцев небольшую отвёртку, которую всегда носил с собой, и оттолкнулся от стены, выходя из неприметного закутка, где провёл последние пятнадцать минут, лениво слушая разговоры, бродившие между стен крепости.       Уже не первый раз он слышал от работников, обслуживающих трубопровод, странные, но безобидные новости, связанные с камнями. До появления Чайльда такого не происходило. Интересно, как Предвестник управлял подобной силой?..       Он рассеянно протёр нагрудный знак с волком от скопившейся влаги и сощурился. На ум пришёл Нёвиллет; он уже не единожды обращался к судье с просьбой проконсультировать в каком-то деле и почти всегда получал ответ, впоследствии оказывавшийся верным. Всё-таки за несколько веков Нёвиллет сталкивался со множеством странных вещей и мог дать дельный совет. (И если им двигало желание лишний раз увидеть Нёвиллета, об этом никто не догадывался.)       — Иельмини, — позвал он. — Собери людей, прогуляемся наверх. Есть дело.       Наземный мир встретил их тяжёлыми тучами, грузно теревшимися друг о друга разрядами, и дождём, вынудившим искать укрытие под ближайшим зданием. Там они отряхнулись, проверили, не попала ли вода на образец — предлог, который Ризли использовал для прикрытия.       — Как странно, ваша светлость! — весело заговорил Иельмини, пребывающий в приподнятом настроении от вида неба над головой вместо приевшегося, давящего потолка. — Когда мы шли под дождём, готов поклясться, на вас лило сильнее всех, а глядите — вы самый сухой из всех нас.       Ризли мазнул взглядом по чужому анемо Глазу Бога.       — Разве не ты меня высушил?       Страж перепугался:       — К-как бы!.. Я бы не посмел применить на вас свои силы без разрешения!       — Верно, — медленно кивнул Ризли.       Какая-то мысль мелькнула в голове, но он был слишком занят предвкушением встречи с Нёвиллетом и отмахнулся от неё. Ему предстояло за пару часов вдоволь набраться воспоминаний на недели вперёд.       — Ладно, мне пора в дворец Мермония, потолкую насчёт нового контракта с верховным судьёй. Вернусь сам. Вы пока отнесите в Палату Жардинаж пробный образец нового изделия, пускай попробуют в деле.       Стража поклонилась ему, и они разошлись в противоположные стороны. На полупустынных, серых от дождя улицах никто не узнавал его, чем Ризли был вполне доволен, наслаждаясь анонимностью, пока мог. А вот во дворце его знали в лицо, поэтому, едва он зашёл в высокие двери, сразу почувствовал множество взглядов, скользящих по нему, оценивающих, бесплотно трогающих. И уверенно направился к Седэне, взрезая взгляды, как акула — воду.       Им интересовались не только из-за титула или затворнического образа жизни, не только из-за поступков, не свойственных фонтейнцам. Здесь, во дворе Мермония, где главной фигурой был Нёвиллет — бесконечно далёкий от всех, отрешённый, — Ризли, общавшийся с ним на равных, привлекал ещё больше внимания.       Он не видел, чтобы кто-то свободно общался с Нёвиллетом, кроме него самого и маленьких мелюзин. И госпожи Фурины. Казалось, у всех остальных манера Нёвиллета разговаривать вызывала оцепенение; они терялись или быстро впадали в ужас, пытаясь объяснить ему неаккуратную шутку или неудачное высказывание, которое он воспринимал буквально. Ему же с Нёвиллетом было легко. Ризли мог обсудить с ним что угодно, начиная от дел — поставка изделий, закупка товаров для нужд крепости — и заканчивая тем, как они оба провели свой день. Нёвиллет при всём его удивительном непонимании людского склада души однажды очень чутко угадал, как устроен Ризли, и с тех пор всегда относился к нему как к хорошему человеку, без предубеждений. Так что неудивительно, что через пару их встреч Ризли, только-только получивший титул герцога, замахнулся на кое-что посерьёзнее: на верховного судью.       Ризли считал себя жадным человеком, но целеустремлённым. И очень, очень упорным.       Поначалу Нёвиллет и в высказываниях, и поведением демонстрировал, что не намерен сближаться хоть с кем-то, но Ризли привык добиваться невозможного. Напоминал не раз и не два, что крепость находится вне юрисдикции суда, и эти слова помогли ему установить с Нёвиллетом более близкие отношения.       Он постепенно приручал Нёвиллета, приучал его к себе. Жаль только, что Нёвиллет плохо понимал себя. Ризли брёл по колено в густой, плотной воде; медленно, сражаясь за каждый шаг, преодолевая сопротивление, — но всё же двигался вперёд. Ему удалось дойти до дружбы во многом благодаря терпению, которому крепость его научила. Он ждал уже много лет, давая Нёвиллету время. Но не просто ждал, сложив руки и отойдя в сторону: он мягко, аккуратно подталкивал Нёвиллета к разговорам о чувствах, старался помочь с ними разобраться, с готовностью объясняя. Делился книгами, рассказывал истории из жизни.       С Нёвиллетом он был мягок. Старался не показывать ему другие свои стороны: бесстрастно-расчётливые, жестокие. Дикие. Он восхищался Нёвиллетом. Поначалу считал странным и неприступным, но его здравые рассуждения, его непоколебимая вера в справедливость — всё это привлекало. Было в нём что-то... доверчивое — но не когда дело касалось суда, нет, — невинное, чистое, как родниковая вода. И это привлекало Ризли, полного подозрительности ко всем, вынужденного скрывать свои замыслы.       Как вода могла быть твёрже льда, если подступиться к ней неправильно, так и Нёвиллет был холоден ко всем, кто излишне навязчиво стремился подружиться с ним, заискивал, униженно стелясь, и отказывался от общения. Для мелюзин же он был тихим заливом, приветливым и дружелюбным. С годами стал мягче и для Ризли. С ним Нёвиллет даже пытался шутить. Когда он впервые попытался сказать что-то, отличное от его прямолинейных слов, лицо Ризли приняло, должно быть, глупое выражение, потому что Нёвиллет свистяще рассмеялся, но быстро перевёл смех в покашливание, скрыв лицо за ладонью изящным жестом. Именно в то мгновение, глядя, как глаза Нёвиллета, сияющие на солнце жемчугом, плавно щурятся, и из-за пальцев виден приподнятый уголок рта, смягчивший его обычно строгое лицо, Ризли понял, что совершенно очарован им.       Что же, волки славились своим умением неторопливо, последовательно загонять жертву. Они могли делать это днями. Или годами, как Ризли.       Раздалось ритмичное постукивание. Ризли, стряхнув воспоминания, потерянно оглядел холл, в котором посветлело от выглянувшего через тучи солнца, и опустил голову к Седэне, подпрыгавшую к нему. Седэна величаво кивнула:       — Месье Нёвиллет приносит свои извинения и просит подождать.       — Конечно, — расслабленно отозвался Ризли. — Пускай не торопится, я пришёл без предупреждения.       Потому что больше не мог терпеть, ему жизненно необходимо было увидеть Нёвиллета ещё. Ну, и узнать, что за чертовщину Чайльд творит в крепости.       — Месье Нёвиллет правда очень занят, — добавила Седэна, почему-то искренне извиняясь, что он вынужден ждать. — Угоститесь печеньем? — она задумалась. — Или, наверное, вы хотите чай? Месье Нёвиллет недавно попросил приобрести в приёмную новый вкус из Ли Юэ и сказал, что вам должно понравиться.       — Если не сложно.       На такую простую просьбу она расцвела, словно ей было в радость исполнить желание Ризли, как если бы оно было её собственным — или желанием верховного судьи, — и весело попрыгала дальше.       — Разве мелюзины обязаны развлекать посетителей? — пробормотал Ризли, пытаясь не думать, что являлся одной из причин, по которой в приёмной появился чай из Ли Юэ, наверняка обошедшийся в приличную сумму.       Он не совсем понимал, чем вызывал у мелюзин подобный восторг и почему его вид пробуждал в них желание помочь, но подозревал, что дело в его опеке над Сиджвин и что из-за этого другие мелюзины считали его своим.       Правда, его забота о Сиджвин имела двойное дно. Он использовал ничего не подозревающую бедняжку для того, чтобы заманивать Нёвиллета в своё логово. Мелюзина была так искренне рада видеть судью, как и он её, что оба не догадывались, какие на самом деле цели преследует Ризли, когда небрежно предлагает Сиджвин написать письмо Нёвиллету и пригласить его.       На встречи с Клориндой Ризли всегда звал Сиджвин: во-первых, неугомонная медсестра пыталась напоить коктейлем Клоринду, а во-вторых, она сразу после приветствия начинала приставать с вопросами о Нёвиллете, и Ризли, пряча взгляд в чае, с удовольствием слушал, как дела у верховного судьи. Ответы Клоринды были скупыми, редкими, как гроза в Фонтейне, но Сиджвин с присущим мелюзинам жизнерадостным напором расталкивала её на более подробный рассказ, чем, сама того не подозревая, мысленно заслуживала одобрение Ризли, готового терпеть наклейки на любых поверхностях (и даже на щеках) в ближайшие дни.       Вскоре Седэна принесла чай и, грустно посмотрев на стул рядом, попрыгала на помощь к посетителю, который хотел передать письмо госпоже Фурине. Удивительно, как мелюзина смогла донести чай, оставив в чашке почти всё. Разве что пара капель упала на гладкую поверхность стола. Ризли провёл пальцем по столу. Капельки потянулись вдогонку, будто смыслом их существования было следовать за ним. Позабавленный, он тихо рассмеялся, чувствуя, как после горячей чашки травяного чая с богатым ароматом отпускает напряжение. Поднял глаза, продолжая легко, самыми уголками губ улыбаться, и наткнулся на взгляд Нёвиллета — кажется, судья был погружён глубоко в свои мысли и уже какое-то время стоял, глядя на него.       — Месье Нёвиллет, — поддразнил мягко Ризли, приветствуя, словно бы они были только деловыми партнёрами.       — Герцог, — отозвался Нёвиллет — сдержанно, коротко, но усталость заметно покинула лицо, а голос тёплым приливом омыл его слова, делая тон дружелюбнее. — Пройдёмте в мой кабинет. Не забудьте чай.       Едва двери закрылись, он первым делом обеспокоенно поинтересовался:       — Что-то случилось?       — Нет, я просто… Решил, что нужно почаще выбираться на поверхность.       Под строгим взглядом Ризли рассмеялся, подняв руки с раскрытыми ладонями, показывая: попался.       — Ну и, быть может, хотел бы проконсультироваться у тебя. Возможно ли такое, что человек с Глазом Бога может к тому же управлять другой стихией?       Нёвиллет внимательно взглянул на него, и Ризли без слов понял его вопрос. Признался:       — Я не уверен в своих догадках и не хотел бы тревожить тебя. Пока собираю информацию, но поделюсь, если станет важным.       Нёвиллет серьёзно обдумал вопрос, машинально поправляя бумаги на столе.       — Это… очень маловероятно. Если, допустим, некоторые существа могут накапливать силы разных элементов, то люди не способны на это просто биологически. Их тела не предназначены даже для двух элементов, про большее количество я молчу.       — Но, может, были какие-нибудь исключения? — попытался подстегнуть его память Ризли без особой надежды.       — Если были… То не в Фонтейне. И не при мне.       Ризли отставил кружку в сторону. Чай на языке загорчил; нужно было время, чтобы сглотнуть разочарование и снова наслаждаться вкусом из Ли Юэ. Нёвиллет, как оказалось, внимательно наблюдавший за его лицом, которое Ризли забывал при нём держать, вдруг спросил:       — Ты знал, что очень крепкий горячий чай с молоком и сахаром может быть противоядием при отравлениях?       Ризли рассмеялся, качнув непокорными прядями волос:       — Тогда у меня будет иммунитет до конца жизни. Расскажешь что-нибудь ещё?       Их беседа свернула в другое русло, но едва ли Ризли из-за этого расстроился. Он с удовольствием провёл остаток дня в кабинете судьи, развлекая его разговорами и попробовав купленные в дополнение к чаю сладости из Ли Юэ, а заодно, хватаясь за любую возможность задержаться, посмотрел, что случилось с остановившимися часами, заслужив мягкий взгляд.       Если даже Нёвиллет с его жизненным опытом в несколько веков не смог припомнить хоть что-то… Ризли, не привыкший сдаваться, неохотно отложил загадку Предвестника до лучших времён. Пока она никак не влияла на крепость, оставалась правдой лишь в словах Чайльда, которые тот ничем не подкрепил, поэтому Ризли должен был направить силы на то, что было реально.       Но Чайльд мог быть той ещё проблемой.

***

      После визита во дворец прошло несколько дней, но хорошее настроение до сих пор держалось, осев теплом на донышке сердца. Получилось найти в себе силы засидеться допоздна за бухгалтерией. В последнее время увеличились расходы по статье, отведённой на замену жандарматонов, хотя Ризли не мог вспомнить, чтобы ему попадались сломанные или неисправные меки. Стоило лично проследить за этим.       Внизу хлопнула дверь. Через секунду по лестнице взлетел бледный Жюрьё. Его галстук торчал из-под жилета, очки съехали набок; весь его вид кричал: произошло нечто ужасное.       — Ваша светлость! Крепость... Крепость поднимается!       Ризли посмотрел на чашку с чаем, на Жюрьё. Всё-таки отхлебнул чай, позволив ему скользнуть теплом в горло, вдохнул поглубже аромат с залитого солнцем горного луга и, почувствовав, что готов быть терпимым к любой чепухе, спокойно произнёс:       — Поясни.       — Я задержался на корабле, проверял навигационное оборудование, и на нём заметил тектоническую активность под крепостью! Плиты под нами… двигаются!       — Это может быть связано с водой Первозданного моря? — уточнил Ризли, недобро хмурясь. Этого ещё не хватало.       — Значения на доске не поменялись, — замотал взъерошенной головой Жюрьё. — Просто крепость стала чуть-чуть ближе к поверхности. Как будто бы... морское дно… поднимается.       Земля, значит? Есть тут один…       — Приведите ко мне того рыжего Предвестника, — тяжело уронил приказ Ризли, отодвигая бумаги и расчёты.       Спустя полчаса Жюрьё, тщательно избегая упоминаний про корабль, повторил всё то же, что говорил герцогу, затем, подгоняемый резким жестом, покинул кабинет. Ризли медленно повернулся к Чайльду, сжимая пальцы в кулаки, пытаясь удержать ощерившуюся темноту под кожей, запечатать её шрамами, сдержать. Никто не смел угрожать крепости Меропид, пока она находится под его контролем. Это пристанище для многих брошенных, отвергнутых людей, и оно будет таковым, пока этот чёртов шлюз не прорвёт.       — А я предупреждал, — оскалился Тарталья торжествующе. — Лучше выпустите меня. Сама природа вам говорит, что я здесь не должен быть.       Но за мгновение до дикой улыбки, растянувшей широко губы, на лице у него промелькнуло удивление. А Ризли поймал на себе странный взгляд: выпытывающий, будто бы Чайльд думал, что он знает что-то и молчит, пытаясь первым вывести его на чистую воду. Будто бы мог ему подсказать, что происходит. С чего он взял, что Ризли знает больше него о подобной чертовщине?..       Последующий разговор не помог пролить свет на случившееся, и пришлось отослать Чайльда обратно. Глупо было надеяться, что Предвестник добровольно поделится информацией, но Ризли чувствовал между ними что-то общее, зародившееся после слов «И у тебя?». Одну нить на двоих, общий секрет.       — Во всём виноваты Фатуи, — пробормотал вернувшийся Жюрьё.

***

      — Месье Нёвиллет, — с терпеливой нежностью позвала Седэна уже, видимо, не в первый раз, и он очнулся.       Стрелки часов тихо делили поздний вечер на тёмные кусочки, в каждом следующем было всё больше звёзд. За дверью слышались тихие переговоры сотрудников Палаты Жестьон (или это был вновь задержавшийся Айюн, скорбно бормотавший подбадривания себе под нос).       — Завтра сложное заседание? — полюбопытствовала Седэна. — Вы так увлечены работой.       — Нет, это… не по работе.       Нёвиллет отложил в сторону книгу. Мелюзина склонила аккуратную голову к плечу, всматриваясь в обложку.       — О, вы интересуетесь волками? — оживилась она. — Мне они нравятся! За свою стаю готовы сражаться до последнего. Благородные и верные!       Нёвиллет с улыбкой взглянул на неё, странно довольный, что ей тоже нравятся волки. Почему-то это было важно. Он охотно поделился парой любопытных фактов, которые вычитал в книге, потакая своему увлечению узнавать новое, и под конец рассказа в глазах мелюзины читалось восхищение. Она точно полюбила волков ещё сильнее.       После долгой речи захотелось смочить горло. Рука Нёвиллета дрогнула, когда он поднёс кубок с водой к губам.       — Месье?.. — обеспокоенно-чутко дёрнула ушами Седэна. — Вам плохо?       — Нет, — Нёвиллет задумчиво прислушался к себе, затем бросил взгляд за окно, на воду вдалеке. — Море говорит, что Ризли чем-то очень сильно обеспокоен. Мне нужно посетить крепость Меропид. Это может быть важно.       Он поднялся из кресла.       — Не думаю, что я сегодня уже вернусь во дворец. Могу я попросить тебя закрыть мой кабинет?       Седэна с готовностью закивала, и Нёвиллет спешно покинул кабинет.       Он не делал это намеренно, нет. Просто однажды понял, что, задумавшись, рассеянно ищет в воде крохотные льдинки отзвуков эмоций определённого человека. А вода, отзываясь на безмолвный вопрос, послушно приносила новости, от которых он не мог отказаться.       Ризли бы, конечно, справился сам, но Нёвиллет чувствовал необходимость отслеживать, как у него дела, чтобы в критический момент успеть прийти на помощь. Когда он мог прислушаться к воде, это дарило покой. У Ризли всё хорошо — а значит, мир в порядке, не скрылся под толщей воды.       Это было естественно, как дышать: прислушиваться в течение дня к чувствам Ризли. Ловить тёплый прилив, накатывающий со спины на плечи, окутывающий большим одеялом: что-то рассмешило герцога. Непроизвольно сдвигаться в кресле, чтобы уйти от острой кромки льда, прижимающейся сбоку под рёбра: кто-то разочаровал. Позволять лукавой волне лизать в щёку и подбородок: кажется, в эти моменты Ризли вспоминал его с тёплой привязанностью, приятно согревающей Нёвиллета.       Когда они встречались, оказываясь лицом к лицу, Нёвиллет переставал слушать воду, потому что у него со временем всё лучше и лучше получалось понимать Ризли даже без подсказок. Ризли улыбался — пузырящаяся смешинками волна захлёстывала Нёвиллета, оседая воздушной пеной в груди; это означало радость. Ризли задумывался над тем, какой чай дать Нёвиллету с собой, — вода смолкала, становилась спокойной и неспешной; это было умиротворение.       Странным образом, изучая Ризли, Нёвиллет лучше понимал самого себя. Хотя с другими людьми всё было не так хорошо; их мысли оставались загадкой для него. Как-то раз он, проводив Ризли до дверей, ненароком услышал, как Корнелия прошептала соседу, что герцог пугал её. Нёвиллет, как бы ни пытался, не мог отыскать в Ризли ничего пугающего. Он знал, что Ризли мог быть суровым, несгибаемым, но в то же время существовала другая его сторона: надёжная, защищающая. Самый твёрдый лёд, который никогда не сломается под ногами, — это прозрачный, с синеватым отливом. Как глаза Ризли, такого же твёрдого в убеждениях, остающегося верным самому себе.       Ризли был хорошим человеком, и никто не мог заставить Нёвиллета усомниться в этом.       В крепости, внизу у лифта, его встретила Маретт. Она как-то странно оглядела его, будто бы с последнего визита либо прошло слишком много времени, либо что-то изменилось.       — Верховный судья, — она уважительно склонила голову. — Чем обязаны?       — Мне срочно нужно встретиться с герцогом.       Маретт задавила странный звук, почти сорвавшийся с губ, и вздохнула с улыбкой:       — О, понимаю. Только… Подождите минуту, я найду, кто меня подменит, и провожу вас до кабинета.       — Позвольте мне!       К ним торопливо подскочил смутно знакомый человек: плотно сбитый, рыжий, в большом рабочем комбинезоне. Кажется, Кюсто? Нёвиллет вопросительно посмотрел на секретаря: мог ли заключённый провожать его?.. Но Маретт, обычно зевающая и вялая, энергично закивала, разрешая, и стала выглядеть ещё довольнее.       Возбуждённый Кюсто повёл его по тихим коридорам. Сперва он шумно выдыхал, то и дело открывая и закрывая рот, сжимая ладони; вырывался вперёд, как порывистая волна, затем замедлялся и плёлся позади. Нёвиллет смутно почувствовал, что спутник полон желания заговорить, но не мог найти подходящий предлог.       — В крепости всё хорошо? — решил уточнить он.       — Да! — громко воскликнул Кюсто, почему-то испуганно посмотрев на него. — У герцога всё под контролем! Герцог весьма достойный человек, мы все его очень уважаем. Он справедлив, всегда стремится защитить невиновных.       Нёвиллет замедлился. На его лице мелькнула тень растерянности.       — Это так, — вежливо согласился он.       — Он надёжен! За ним — как за крепостью. Ну, знаете, — Кюсто сделал неопределённый жест рукой, который можно было растолковать и как что-то надёжное вроде дружеского плеча, и как что-то напоминающее тюремные решётки.       — …да? — согласился Нёвиллет ещё вежливее.       Острые кончики ушей, чувствительные к перепадам температуры, обдало морозной прохладой, и рядом из тени возник Ризли и, послав Нёвиллету вместо приветствия нежно-удивлённый взгляд, осадил Кюсто одним движением брови.       — Что-то не так?       Кюсто заговорщицки подмигнул — сперва правым глазом, затем левым, потом на всякий случай зажмурил оба — и, подняв кулак с оттопыренным вверх большим пальцем, удивительно проворно для человека своего веса скрылся за углом. Нёвиллет с лёгким оттенком недоумения посмотрел на наполнившееся мучительным пониманием лицо Ризли, бормочущего что-то про предвестников, неспособных удержать язык за зубами.       — Проблемы с Чайльдом?       — Нет, дорогой, всё в порядке, — рассеянно ответил Ризли, сжимая переносицу. — Пойдём, я тебе кое-что покажу.       Проходившие мимо патрулирующие охранники зашлись в натужном кашле. Нёвиллет непонимающе-обеспокоенно посмотрел на них, задержавшись, чтобы посоветовать пить больше воды, только оттого пропустил мимо необычное обращение. Ризли терпеливо ждал его возле дверей кабинета, глядя с привычным блеском в глазах, смягчавшим лицо.       — Что-то случилось, — без вступления с утверждающими нотками произнёс Нёвиллет, когда двери закрыли их от остальной части крепости.       Ризли с любопытством оглянулся на него:       — Как моё письмо дошло так быстро? Я думал, оно ещё на середине дороги к тебе вместе с мелюзиной.       Нёвиллет прикрыл глаза.       — Я не получал письма. Вода передала твоё волнение, и я здесь.       Ризли с теплотой усмехнулся. Нёвиллет был прекрасен даже в моменты, когда рассказывал, что вода что-то ему говорит.       Раз он не получил письма, Ризли кратко рассказал про необычное происшествие с крепостью, передав всю информацию, что изложил на бумаге. Нёвиллет изучающе смотрел на горсть камней на столе, которые работники принесли герцогу на днях, доложив про участившиеся странные засоры и предположив, что это чья-то диверсия. А затем в одно мгновение лицо у Нёвиллета стало удивлённое. Ризли не мог припомнить, чтобы замечал хоть сколько-нибудь похожее выражение на нём: искренне озадаченное, застанное врасплох; эти эмоции были ему не свойственны.       — Что такое? — он подался ближе, поднимая руку, которой не решился коснуться друга.       — Какое… знакомое ощущение. Но сдвиг плиты действительно не связан с Первозданным морем, — казалось, Нёвиллет разговаривал сам с собой. — И всё же… почему это так знакомо?.. Находит отклик во мне.       Ризли попытался помочь ему нашарить нужную мысль, поделившись наблюдениями:       — Это могло случиться из-за Чайльда. Помнишь, я недавно приходил к тебе со странным вопросом?       Нёвиллет протянул руку, как если бы пытался поймать что-то ускользающее, и застыл.       — Да, теперь я понял. Вот на что это похоже. На благословение. От кого-то… могущественного.       Он осёкся, плотно сжав губы. Посмотрел на собственные ладони. Помрачнел, как это делают люди, вспомнившие знакомого, к которому не знали, как относиться. Ризли попытался мягко узнать, до чего дошёл Нёвиллет в своих мыслях, но тот слишком погрузился в раздумья.       — Не уверен, что могу сейчас помочь с этим, — наконец с неподдельным сожалением произнёс Нёвиллет.       — Ничего, у меня есть одна идея. Я разберусь сам. Ты не обязан, крепость находится под моей ответственностью.       — Но я хочу.       На это возражение Ризли ответить не смог.       Нёвиллет задержался, скрупулёзно проверяя, не отразилась ли как-то на крепости Меропид эта аномалия. К счастью, ничего критичного не произошло, крепость всё так же была надёжна и безопасна. Только вот судья странно притих после тех своих слов про благословение. Ризли старался отвлечь, зная, как опасно оставлять его наедине с мрачными мыслями.       Но в итоге настроение Нёвиллета передалось и ему.       Позже, когда прошло несколько часов после ухода Нёвиллета, а он ещё раз проверил все значения, убеждаясь, что людям ничего не грозит, Ризли долго вертелся в кровати, мрачный от невесёлых мыслей. Ему нужно было отдохнуть, чтобы в полной готовности встретить новые проблемы, но сон никак не шёл.       Стоило ему проворочаться без сна битый час, потирая переносицу и утомлённо вздыхая, лениво размышляя, стоит ли подниматься и заваривать какой-нибудь успокаивающий сбор или всё же попытаться заснуть, как звуки крепости — скрип металла, отдалённый вой турбин, лязганье механизмов — постепенно стали перекрываться шумом волн. Волны накатывали на крепость, словно проходя сквозь стены, и подхватывали Ризли, ласково беря в нежные ладони, покачивая. Шум воды складывался в песню, которая шептала о дальних берегах, чужих водах и кораблях с сокровищами. Песня была тягучей, переплетающейся из сотни голосов. Один из них шелестел кленовыми листьями о жизни без дома, о свободе; к нему примешивался другой, задорно покалывающий загривок разрядами от хохота громом.       Мягко мурчали между собой выдры. Ризли устремил наверх взгляд. С потолка слетело несколько капель и застыло в воздухе над ним прозрачными звёздами. Ещё несколько упало на волосы, вплетаясь пальцами в прядки, огладили вихры по бокам головы, почёсывая, точно это были настоящие волчьи уши, и Ризли улыбнулся наваждению, чувствуя, как подкрадывается долгожданная сонливость. Прохладная ладонь с непреклонной — но деликатной — заботой накрыла лицо, приятно согревая утомлённые глаза.       Это так напоминало о… благословении. Оно оберегает, да?       Как это часто бывало, уставший разум озарило — ответами на множество вопросов разом, ключом к великим тайнам. Разуму, готовому вот-вот соскользнуть в сон, мимолётом приоткрылась дверь, ведущая к поразительному открытию, одному из тех многих, что, узнав, забываем утром, потому что не в силах удержать такое невероятное знание.       — Это как-то связано с тобой, Нёвиллет, — пробормотал Ризли. — Это… Не приснилось.       Из последних сил он старался поймать важную мысль, отпечатать на изнанке век. Не забыть. Не… забыть.       Он сомкнул веки, засыпая — впервые за долгое время умиротворённо и безмятежно.

***

      Что ж, к несчастью для Нёвиллета, среди отрицательных черт Ризли имелась отличная память, по-акульи цепкая на детали.       И теперь он твёрдо знал, он был уверен, что эта чертовщина с водой связана с верховным судьёй, который невольно подтвердил его догадку прошлым вечером. Ризли пару раз видел Нёвиллета в деле; видел, как вода покорно льнёт ему под руку, послушная, восторженная, нуждающаяся в том, чтобы Нёвиллет был ею доволен. И теперь это же перекинулось на Ризли. (Ладно, возможно, он был не так обеспокоен этим, как хотелось бы, или зол. Ему нравилось думать, что это произошло из-за особой связи между ними. Что Нёвиллет будто бы… заявил на него свои права. В животе сжималось горячим комком, дрожащим и чуть влажным, плавя изнутри.)       Больше всего сейчас хотелось припереть Нёвиллета к стене где-нибудь недалеко от моря, небрежно указать себе за спину, где бы наверняка с ума сходили волны, тянувшиеся к ним двоим, полные обожания и желания коснуться, и уронить что-то вроде: итак, ты… не хочешь начать встречаться? Теперь я твой? Моя техника соблазнения неплоха, да? Потребовалось всего лишь очень много лет, чтобы она начала приносить свои плоды.       Однако… Однако крепость нуждалась в нём, присутствия герцога ждали многие люди, и пришлось пока отложить личные дела. Отложить, но не убрать из мыслей.       Ризли целый день, пока подписывал заявки на проведение работ, пока слушал препирательства Жюрьё и Лурвин, разговаривал с Клориндой, заглянувшей проверить, как там дела со шлюзом, всё время повторял про себя: кажется, я нравлюсь Нёвиллету; я особенный для него.       А потом эти слова упали и раскололись, когда он зашёл в лазарет проверить Клоринду, у которой Сиджвин заметила царапину и подняла ужасный переполох. Его взгляд остановился на Клоринде, почти поддавшейся на уговоры попробовать молочный коктейль, а затем зацепился за небольшую лужицу на полу, неизвестно откуда взявшуюся и тянувшуюся в сторону занятой кушетки.       Но что если… Если он не был особенным для Нёвиллета? С чего он взял, что вода себя так ведёт только лишь в его присутствии?.. Что только ему одному было подарено это благословение?       Ощущение лёгкости в груди, из-за которой он целый день без устали хватался за всё новые и новые дела, быстро их решая, застыло. Смёрзлось в комок, тяжело ухнуло в живот, придавив.       — Госпожа Клоринда! — с напускным радушием воскликнул Ризли тоном радостного хозяина, точно здесь была не тюрьма, а пансионат, где все желающие могли поправить здоровье. — Кажется, я забыл рассказать вам про одну очень важную вещь! Старшая медсестра разрешит тебе покинуть лазарет?       Клоринда молча обернулась к нему. Её нечитаемый взгляд едва ли изменился, но она чутко догадалась, что Ризли чем-то обеспокоен (потому что он всегда был преувеличенно дружелюбен, если его настроение опускалось ниже уровня крепости), и положила ладонь себе на бедро. «С кем разобраться? — без слов спросила она. — Что я могу сделать?».       Ризли успокаивающе махнул рукой.       — Могу я предложить тебе чай? — сказал он тише и кивком указал следовать за собой.       Клоринда — святой человек, удивительно понимающая (пока это не касалось некоторых экстравагантных блондинок) — послушно направилась в его кабинет, мельком коснувшись плеча погрустневшей Сиджвин.       — Что-то с водой Первозданного моря? — начала она без лишних вступлений, когда они остались наедине.       — Дело в воде, да, но другой…       Ризли помедлил. Вернулся к лестнице, перегнулся, щурясь подозрительно, — и действительно, по ступенькам следом за ними струилась водяная змейка, тускло поблёскивающая голубоватой рябью чешуи.       — Ты замечала в последнее время, чтобы вода странно себя вела рядом с тобой?       Клоринда надолго задумалась. Ризли попытался не обнадёживать себя раньше времени.       — Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, — наконец призналась она. — Объяснишь?       — Ну… Имею в виду что-то вроде этого.       Змейка преодолела последнюю ступеньку. Повертела безглазой головой, с которой капало, выбирая к кому поползти, и уверенно поструилась к сапогам Ризли, оставляя за собой влажный след. Клоринда моргнула.       — Нет. Такого со мной не происходило. Это и правда не связано с Первозданным морем, — медленно согласилась она. — Но точно связано с Нёвиллетом.       Ризли попытался выглядеть не слишком уязвлённым. Госпожа Клоринда, как и полагается дуэлянтке с отточенной реакцией, догадалась гораздо быстрее него. Смолкнув, они оба смотрели, как змейка приластилась к сапогу Ризли, потёрлась мокрым боком ласковой кошкой и расплылась обратно в лужицу, счастливо пузырясь.       — Пока я здесь, посмотрим, как там шлюз? — предложила Клоринда, удивительно быстро приняв к сведению нечто странное, происходящее с её другом.       — Идём.       Она направилась к лестнице и, не услышав за собой движения, вопросительно обернулась. Ризли пытался вытащить ногу, но лужица на удивление сильно обхватила её, не отпуская. Ризли сделал вид, что направляется к диванчику, — и лужица позволила сделать ему несколько шагов.       — Кажется, не посмотрим, — вздохнула Клоринда. — Ты сегодня с утра на ногах, верно? Отдыхай. Я вернусь завтра.       Но возле лестницы Клоринда помедлила. Обернулась, окинула взглядом кабинет, подмечая для себя детали вроде небольшой баночки с редким чаем, специально отставленной в сторону, явно предназначенной для кого-то определённого, или оставленный на столе прошитый отчёт, содержавший кропотливо собранные улики по одному из громких дел, которое вёл верховный судья. Вспомнила другой кабинет, где в схожих баночках, уже давно опустевших после чая, хранились дорогие сердцу мелочи от мелюзин, а похожие отчёты всегда лежали в свободном доступе под рукой, чтобы можно было перед заседанием пробежаться по деталям, освежая память, или даже увидеть нечто новое.       — Ты говорил с Нёвиллетом? — спросила она вдруг.       — У меня это в планах.       — Не откладывай. Уверена, разговор окажется куда приятнее, чем ты думаешь.       И, деловито кивнув, ушла.       Потрясающе. Клоринда знала, что он потерял голову от Нёвиллета, вся крепость шушукалась за его спиной; даже информаторы, принося ему новости из наземного мира, стали будто бы ненароком упоминать, как дела у верховного судьи. Ризли разрывался между желанием одёрнуть их, возвращая порядок в строй, и поблагодарить, потому что был готов слушать о Нёвиллете что угодно. Он не стыдился своих чувств, Архонты, половина посетителей театра была влюблена в Нёвиллета и приходила ради него, Ризли легко можно было понять. Ему просто не нравилось, что об этом знали все, но только не Нёвиллет. (Хотя его грела мысль, что некоторые, узнав об интересе герцога к судье, поостерегутся и не будут слишком уж нагло глазеть на судью.)       Ризли почувствовал, что увяз в своих мыслях, напоминавших болото. Ему нужен был свежий воздух.       — Я поднимаюсь на поверхность, — зачем-то произнёс он вслух.       Над головой с одобрением зарокотали лопасти, пришедшие в движение от всплеска воды. Дожили, вода беспокоится о его здоровье.       — Воздух, — пробормотал он себе под нос. — Сладкий свежий воздух, да. Немедленно.       По наземному миру расползался ранний вечер, оставляя за собой растянутые тени и разлившиеся пятна заходящего солнца на улицах. Беззаботные жители наслаждались жизнью, смеялись, обсуждали наряды и выступления талантливых иллюзионистов; жандарматоны патрулировали бок о бок с жандармами.       В его любимом кафе появились булочки с корицей и сливочным сыром. Ризли захватил с собой несколько, чтобы позже отдохнуть с чашкой чая, и неторопливо двинулся за пределы города, планируя развеяться. Его внимание привлёк спокойный нежно-зелёный склон с подсолнухами, кивавшими в такт с ветром. Он как раз собирался присесть на валун, чтобы в тишине и одиночестве подумать о том, во что превратилась его жизнь, когда заметил вдалеке фигуру, одиноко бредущую среди высокой травы. Путники не были редкостью здесь, в пределах города, но какая-то деталь в нём зацепила Ризли, и он принялся следить, анализируя. Чужак, из Ли Юэ. Необычный костюм с узорами в виде чешуи. Что-то шкорябало край сознания, мысль, отдающая веснушками и шрамами, зудом засевшая в голове.       Незнакомец шёл — и земля тянулась к нему навстречу, укладываясь так, чтобы он мог ступить уверенно, твёрдо. Камни, которым полагалось быть неподвижными, с благоговейным трепетом соскальзывали с пути. Трава смиренно затихала. Перед ним преклонялась сама земля.       Ризли, чутьё которого не рычало — выло, ощущая опасность, замер.       К нему шла причина, по которой крепость стала подниматься из воды. Тот, кто окутал Чайльда таинственной силой, оберегая. Кто пытался добиться встречи с ним, ловко змеясь между законами, выискивая лазейки.       — Прошу прощения, — неторопливо-степенно обратился к нему приблизившийся незнакомец, оглядываясь. — Я ищу дворец Мермония. Волей случая я расстался со своей спутницей и её отрядом, никак не могу их найти. Но, кажется, они должны быть там.       В спину подул ветер, взметнул высвеченные до кор ляписного тёплого оттенка кончики прядей у лица незнакомца. Он поправил волосы, убрал из них лепесток, повёл носом не совсем человеческим жестом. И наконец сосредоточил внимание на Ризли, взглянув так, что тот ощутил себя песчинкой под большим глазом. Что-то в нём было знакомое. В этой отстранённости, в манере держать себя. В глазах, в глубине которых обитало нечто древнее. Невероятно древнее и мудрое.       — Ох, вот оно как, — пробормотал себе под нос незнакомец. Его невозмутимое лицо, неподвижное, как высеченное из камня, смягчилось. — Рад, что встретил именно вас. Мне невероятно повезло.       Он представился как Чжун Ли (Ризли едва сдержал желание бесцеремонно перебить его словами: ваше имя знает под водой каждый заключённый, можете не говорить), объяснил ещё раз, что ищет дворец, и кротко попросил проводить его. Ризли сам не собирался так легко выпускать из рук причину, по которой крепости Меропид грозила перспектива перестать быть подводной тюрьмой, и быстро согласился.       Чжун Ли действительно оказался ходячей энциклопедией, Чайльд не преувеличивал: он даже поддержал разговор, касающийся таких узконаправленных тем, как инженерное дело, и показал незаурядные знания в теме химических зелий. О себе же рассказывал расплывчато, уводя рассуждения куда-то сквозь века, щедро разбавляя крупицы истины томами легенд Ли Юэ и притч. При всём этом, пространно говоря про температуру замерзания некоторых растворов, Чжун Ли не переставал в ответ наблюдать за Ризли. Янтарные глаза подмечали, как их, идущих вдоль берега, сопровождали волны, как на скалы выбирались выдры и звали герцога. После особенно громких серенад в свой адрес Ризли свернул от берега к горе, зная, что так получится дольше, но он больше был не в силах видеть наполнявшиеся слезами глаза выдр, понимавших, что их игнорируют, будто бы они в чём-то провинились.       Когда они поднялись на вершину и остановились, изучая город с высоты, у Чжун Ли с запястья в траву упал небольшой предмет, прокатившийся по склону немного вниз, но он не наклонился за ним. Вместо этого с просьбой — обманчиво искренней, умело прячущей расчётливость — взглянул на Ризли. Ризли посмотрел на упавшие четки из янтаря, подкатившиеся к нему (разве в момент встречи они были на Чжун Ли?..). Горло продрало смешком. Отныне он терпеть не мог камни и просто обожал свою крепость из бронзы и железа. Никаких камней, неа.       Ризли вскинул бровь. Его могли убить этим предметом. Он не дурак.       — У вас что-то упало, — с неподдельным участием произнёс он. Но тоже не двинулся.       Чжун Ли посмотрел на него внимательнее.       — Да, — согласился медленно. — Я был неосторожен. Так грустно, когда теряешь что-то ценное, верно? И никто не может это вернуть.       — Особенно когда это ценное даже не подозревает, насколько ценно? — не смог удержаться Ризли.       — Не подозревает, — повторил Чжун Ли с нотками растерянности, сделавшими его моложе и безобиднее.       Ризли молча посмотрел на него. Затем опустил глаза на карман жилета, который жёг грудь через плотную ткань. В нём лежал камень — тот, который сжимал Чайльд, уговаривая швырнуть в него, чтобы убедить в правоте. И, поскольку Ризли всегда лез, куда не следует, он шевельнул тяжёлым сапогом, наступая на хрупко хрустнувшие чётки, вряд ли представлявшие какую-либо ценность; это наверняка была лишь приманка.       — Ох, как я неловок, — притворно повинился он. — Может, я могу искупить свою вину, предложив вам это? Уверен, он достаточно дорогой, чтобы возместить ущерб.       Ризли ещё не успел разжать кулак, ещё не показал, что хочет предложить, — а взгляд Чжун Ли метнулся к его руке, точно он знал. В чужих зрачках какое-то чувство распахнуло голодную пасть — по-змеиному широко, алчно, поглощая, и Ризли на мгновение застыл, ощущая странную связь. Его часть — та, что легко поддавалась гневу, нашёптывала о способах пожёстче, которая хотела забрать верховного судью от чужих взглядов только себе — наполнилась пониманием.       — Весьма щедро с вашей стороны, — согласился Чжун Ли, без колебаний забирая сиявший нежно-зелëным цветом камень.       Он сжал его в кулаке до резко очертившихся костяшек и ненадолго притих. Наверное, как-то так Нёвиллет слушает воду, подумал с внезапным ласковым весельем Ризли, замечая знакомые признаки: сосредоточенное лицо, отстранённо-пытливое, точно мысли блуждали где-то далеко, цепляясь за далёкое эхо голосов; складку между бровей.       Когда Чжун Ли выслушал шёпот камня и бережно убрал его, то неожиданно решил, что они с герцогом поняли друг друга. И расслабился. Настолько, что совершенно перестал скрывать, что он не человек. «Ах, здесь многое изменилось за последние века», — оповестил он Ризли во вторую же минуту, стоило им зайти в город, так ненавязчиво и вскользь, словно этот факт не стоил какого-либо упоминания. «Здравствуй, дитя», — сказал встретившейся им по пути мелюзине, одной из первых, что пришли в Фонтейн каких-то недалёких четыреста лет назад. Ризли чувствовал, что над ним смеются, не иначе. Чжун Ли идеально подходил Тарталье, у которого была, видимо, избирательная слепота, раз он до сих пор не раскрыл свою загадку с камнями.       Иногда Ризли из любопытства задумывался, каким должен быть тот самый друг Тартальи, чтобы получить восхищённое уважение от Предвестника: манипулятора, любителя сражений, полного хаоса и энергии. Но это — это превзошло все его ожидания.       — Ах, вот и мои спутники, — вдруг сказал Чжун Ли, даже во время обсуждения сложной темы продолжавший чутко следить за дорогой.       Возле дворца Мермония внизу лестницы замерла светловолосая чужестранка, обеспокоенно вглядывавшаяся в проходивших мимо людей. Рядом с ней то ли ласково ссорились, то ли яростно флиртовали двое мужчин в многослойной сумерской одежде, не отводившие друг от друга взглядов. Ризли отвлёкся на них, поэтому не успел вовремя отреагировать на прощальные слова спутника.       — Очень благодарен за помощь, герцог. За вашу доброту хотел бы дать совет: не расстраивайтесь, некоторые вещи неизбежны. Надеюсь, мы ещё увидимся. С вами было приятно поговорить.       Сказав это, Чжун Ли степенно кивнул и направился к лестнице, не оборачиваясь, полный невозмутимого спокойствия прибрежной скалы, повидавшей на своём веку достаточно бурь. Откуда вы знаете, что я герцог, я ведь не говорил, почти спросил Ризли вслед, но успел остановить себя. Разумеется, он знает. Как бы дракону не знать клички пса, который охранял его сокровище. Но к чему были слова про неизбежность?..       Чужестранка обрадованно качнулась навстречу Чжун Ли, а пара сумерцев наконец-то заметила кого-то, кроме друг друга. Один из них с искренним участием повернулся всем телом, на лице отразилось сопереживание; второй не шевельнул бровью. Как отзывчивое солнце, стремящееся осветить всё, и далёкая, отстранённая луна, которой нет дела ни до кого.       Ризли отступил в тень, следя со стороны ещё некоторое время, пока отряд не скрылся за дверьми дворца, где, к счастью, Нёвиллета сейчас не было: судья с госпожой Фуриной развлекался в театре.       Увы, он не мог задержать даже такого подозрительного нечеловека без суда, поэтому, вернувшись в крепость, отдал приказ незаметно следить за ним. На следующий день информатор доложил, что Чжун Ли являлся частью отряда знаменитой Путешественницы, и Ризли вспомнил рассказ Нёвиллета о ней. Нёвиллет положительно отзывался о Люмин, высоко оценивал её готовность помочь и самоотверженность. Судя по отчёту, до сих пор Чжун Ли занимался безобидными вещами: бродил по торговым рядам, сорил деньгами Люмин. Казалось, он не торопился предпринимать что-либо. Он походил на змею, свернувшуюся на камне в ожидании солнца и тепла. Змею, которая умела ждать.       Ризли не мог продолжать игнорировать проблему таких масштабов под носом. Тем более, за прошедшую ночь крепость приподнялась ещё.       Ризли снова приказал привести Чайльда, но теперь у него имелась смутная (и невероятно фантастическая) догадка: движение земли началось по той простой причине, что её повелитель оказался в Фонтейне. Нужно было торопиться.       — Нет, это не какое-то секретное оружие Фатуи, — с порога заявил Чайльд, видимо, порядком раздражённый бормотанием Журьё, который провожал его до кабинета герцога. — Просто отпустите меня, и это закончится.       Ризли оттянул галстук и огладил шрам, тянувшийся через ключицы. Перевёл взгляд в сторону, размышляя. На него реагировало целое море. На Тарталью — грёбаное морское дно. Между ними двумя — управляющим и заключённым — было кое-что общее. К нему (даже сейчас это было лишь невероятно смелое предположение, превращавшее его из беспощадного герцога в робкого мальчишку) испытывал симпатию Нёвиллет, являющийся древним существом, которое до сих пор не раскрыло перед ним истинную природу, и это было причиной, почему вода странно реагировала на него.       — Твой Чжун Ли… — Ризли на мгновение прикрыл глаза, вызывая в памяти отчёт информаторов и собственные наблюдения. — У него гео Глаз Бога.       Ещё он, этот Чжун Ли, был из Ли Юэ, а там каждый третий адепт, обладающий силами, неподвластными простому человеку. Можно объяснить то, что он видел собственными глазами.       Вот на что это похоже. На благословение. От кого-то… могущественного.       Тарталья изменился в одно мгновение, и сейчас Ризли словно смотрелся в зеркало, отразившее с запозданием: в лице напротив горела ожесточённая решимость, потребность защищать. Инстинкт, когда ты сперва закрываешь собой, а потом уже думаешь. «Не трогай, — застыло на изогнутых губах, тронутых оскалом, и в лишённом блеска пустом взгляде, где полыхнуло угрозой. — Не лезь. Моё».       Но как Тарталья не внял его предупреждению неделями назад, так и Ризли упорно продолжил:       — Чжун Ли не человек, верно?       Лицо напротив застыло, превратившись в маску, чтобы ничем не выдать чужого секрета. Ризли расхохотался. Как берёг Чайльд своего Чжун Ли! С остервенением дикого зверя, с яростной готовностью мгновенно ощерившихся клыков. Но напрасно — именно это показное равнодушие подвело.       — Он не человек, — с полной уверенностью легко озвучил Ризли, игнорируя чужое предостережение, как привыкший охотник не замечает глухого ворчания злобного пса. — Значит, это действительно из-за него всё происходит.       Тарталья покачнулся.       — В смысле — из-за него? — переспросил он.       Ризли глянул на Предвестника. Тот готов был защищать Чжун Ли, на каждом углу трепался, какой тот умный, начитанный, хвалился им, ничего не рассказывая о себе, зато с удовольствием вспоминая друга, которого не мог не упомянуть, — и в упор не понимал очевидного. Ладно, Ризли сам оказался не умней в вопросе со странным поведением воды; поэтому он — бесконечно хороший человек с великодушным сердцем — милостиво поделился:       — Этот твой немного-не-человек Чжун Ли беспокоится о тебе. А своим желанием помочь — скорее всего, я предполагаю, что неосознанно — ненароком приподнял крепость. И вся твоя возня с камнями, подозреваю, тоже из-за него.       Впервые на его памяти Чайльд выглядел настолько выбитым из колеи. Даже в первые дни, когда его донимали местные, он держался, а сейчас — словно имя Чжун Ли влияло на него магическим образом, как заклинание — из последних сил цеплялся за свою маску, был действительно поражён в самое сердце.       — Сяньшэн… — пробормотал он, едва ли понимая, в чьём присутствии находится, не замечая Ризли — противника, с которым смирился.       — Ладно, мы ничего не можем сделать с этим прямо сейчас, — вздохнул Ризли, делая вид, что встреча снова оказалась бесполезной. На деле же он получил подтверждение своей догадки, а это уже помогало. — Иди обратно к себе. Буду премного благодарен, если ты всю ночь мысленно будешь просить своего друга перестать поднимать крепость Меропид.       Чайльд — потерянный, с безумным взглядом — ушёл, а Ризли — совсем немного под влиянием чужих чувств — сел за рабочий стол и потянулся к бумаге. Он приставил к Чжун Ли людей, всё под контролем, а сейчас, пожалуй, им с Нёвиллетом тоже есть, о чём поговорить. Глядя на Чайльда, не имеющего возможности потянуться к его Чжун Ли, заглянуть в лицо, выискивая ответы (похожего на брошенного зверя, оставленного, одинокого), Ризли почувствовал, как внутри натянулось опасливо-жадное, стремящееся запустить когти поглубже в Нёвиллета, притянуть его ближе: а что, если и я не успею? Не успею сказать, услышать — есть ли у меня шанс. В животе страх принялся вить беспокойное гнездо, колкое и мешающееся, тревожащее при каждом движении, при любой мысли.       Помедлив, Ризли собрал всё беспокойство в пальцы и позволил им начать вести по бумаге. Было у них с Чайльдом кое-что общее, немного, но было — и сейчас желание увидеть причину происходящего являлось одним из них.

***

      Тарталья ввалился в отсек, едва держась на ногах, будто бы в нём плескалась не кровь, а рисовая водка. Сердце билось заполошно, как после битвы со Стражами руин, свидетельницей которой стала Люмин, а лицо пекло, словно натëртое снегом. В отсеке было тихо, все члены команды, давно перебравшиеся к нему жить, спали, не подозревая, что его вызывал к себе герцог поздно вечером.       — Чжун Ли ухаживает за мной? — выпалил он, чувствуя, как слова клокочут в глотке, рвутся наружу, обжигая недоверчивым трепетом.       На верхней кровати зашевелился Пуарье. Ненадолго приподнялся на локте, подслеповато сощурился, потерев глаза. Зевнул:       — Мы знаем, босс. Ваши рассказы о нём были очень подробными и частыми. Не волнуйтесь, мы вас не осуждаем. Спите дальше.       Тарталья сдавленно проскулил, хватаясь за край стола, на котором лежала целая гора минералов, уже не помещавшаяся в шкатулку: он был готов поклясться, половину из них ни он сам не приносил, ни кто-либо другой; они просто сами нашли его. Как вода находила герцога. Это ведь было так… очевидно. Конечно же, Гео Архонта слушались камни, поэтому они оберегали глупого Предвестника. Из-за него крепость поднималась, чтобы Тарталья мог сбежать.       Тарталья дико засмеялся, глуша смех в кулаке. Чжун Ли, этот мужчина!.. Он столько времени принимал то, как не понимающий самого себя Тарталья кружил вокруг, и — истинно в своей загадочной манере, полной полунамёков и символизма — ни разу не указал напрямую, что тот делает. А просто наслаждался вниманием, зная, что спугнет, если первым заговорит о чувствах с тем, кто не считал нужным задумываться над ними, жил сражениями.       Может, преследовавший его зов был вовсе не эхом Бездны?..       Глубоко вздохнув, Тарталья выпрямился. На его губах играла лукавая улыбка.       — Не могу заставлять тебя ждать дальше, сяньшэн. Я уже скоро.

***

      На этот раз Ризли успел перехватить Нёвиллета до того, как кто-то из жителей крепости вцепился бы в него и принялся путать странными намёками. (Нёвиллет был плох в намёках. Ризли намекал ему последние лет шесть, а до этого берёг, совершая брачные волчьи танцы вокруг, не решаясь выразить словами.)       В общем, Ризли повезло: он первым увидел судью, только-только вышедшего из лифта, и поскорее увёл к себе, сопровождаемый любопытными взглядами. Маретт смотрела им вслед так мечтательно, будто бы видела не двух мужчин, а солнечный пляж, о котором вслух грезила при любой возможности. Видок не мог смотреть в их сторону дольше трёх секунд, то и дело сквозь зубы что-то бормоча про фатуйцев, но на лице у него маской застыло смирение.       — Я получил твоё письмо, — заговорил Нёвиллет, едва они остались одни, — и прибыл, когда появилось свободное время.       — Кажется, я указал, что это не слишком важно, — нахмурился Ризли. — Ты не обязан проходить сразу же, едва я попрошу.       Нёвиллет посмотрел на него.       — Если это связано с тобой, то это важно, — сказал он, будто бы это была такая же прописная истина, как то — что вода мокрая, а все ветры рождаются в Мондштадте.       — В любом случае, прости, что утягиваю тебя в свою лужу.       — Здесь кругом вода и покой. Мне нравится больше, чем во дворце.       Ризли сжал переносицу. Или дело было в нём, отчаянно готовом слышать то, чего нет, или Нёвиллет был сегодня особенно щедр на признания. Это было так похоже на него: одной фразой великодушно развеять чужие сомнения, даже не подозревая о них. Такими темпами Ризли станет ещё более жадным.       Он глубоко вдохнул. Так, нужно сперва разобраться с другим.       — Нёвиллет, могу я попросить тебя… Можешь ли ты мне объяснить кое-что? Буду очень признателен. О, к слову, у меня тут совершенно случайно есть кипяток. Наверное, будет очень больно, если он попадёт на кожу.       С этими словами Ризли перевернул чашку над собой.       Резким порывом Нёвиллет подался ближе, подняв руку — и застыл. Потому что горячая вода, от которой вился пар, множеством брызг охватила голову Ризли ореолом, зависнув над тёмными с проседью волосами. Ризли качнул головой. Переливаясь на электрическом свету, капли воды повторили жест, продолжая держаться в воздухе, не касаясь бледной кожи, на которой солнечные лучи легко оставляли следы.       — Итак, — подал голос Ризли, мягко и осторожно, приручая морского зверька. — Можешь объяснить мне это? Было бы неплохо.       — Я… Не знал, — выдохнул Нёвиллет. — Невозможно…       Он поражённо опустил глаза на собственные руки, словно видя их впервые, посмотрел снова на Ризли. Непонимающе помотал головой, жмурясь. Цветные прядки в его волосах засветились, настолько он был сбит с толку; ни одно дело до этого дня не вызывало в нём такого удивления.       — Знаешь, возможно, я могу подсказать тебе ответ, — произнёс Ризли, быстро облизав пересохшие губы. — Я нравлюсь тебе, поэтому это со мной происходит.       Нёвиллет качнулся назад, приглаживая ладонью воротник и, кажется, приходя в себя. В глазах мелькнула печаль, упрятанная глубоко внизу, как надежды людей, только-только прибывших в крепость.       — Я не имею права на… — губы у него дрогнули. — Прости, я должен быть беспристрастен. Мне нельзя. Я постараюсь исправить это… недоразумение.       Лицо Ризли приняло жёсткое, непримиримое выражение. Когда он заговорил, его голос был грубее обычного, твёрже; он заступался за Нёвиллета перед ним самим, защищал, как любого из своих подопечных.       — Ты не бездушный механизм, Нёвиллет. Ты можешь испытывать чувства, тебе можно. Мне больно от мысли, что ты так строг с собой. Ты хочешь узнать себя лучше, но как сделаешь это, если будешь один?       Ризли глубоко вдохнул. Любовь поддерживала его, придавала сил. Не давала ожесточиться окончательно, свилась тёплым оберегом над сердцем, отогревая, не позволяя ледяной стихии сомкнуться над головой безвозвратно. Он собрал все свои чувства, которые были солнцем на тёмном морском дне; он нежно взял их в ладони и протянул Нёвиллету:       — Когда мы молоды, мы стыдимся говорить о вещах, которые на самом деле нам дороги и которые мы хотим защитить. Я уже достаточно узнал жизнь, чтобы быть честным с собой. Я не стыжусь говорить, что ты мне дорог. И я хочу тебя защитить, кем бы ты ни был. Ты мне нравишься.       И поскольку невозможно удержать в ладонях водопад, нельзя поймать бьющий жизнью родник и заставить его застыть, голос дрогнул от переполнявших его чувств.       Лицо Нёвиллета приняло недоверчивое выражение; он поднял глаза на лицо Ризли, спрашивая растерянно: это всё — мне?.. Посмотрел на капельки воды, пляшущие в воздухе вокруг головы герцога водяным нимбом, преломляющие желтоватое освещение, отчего казалось, что Ризли окружён мягким сиянием, которое отражало настоящую суть человека перед ним — много света среди приземлённой тьмы, твёрдой непокорности там, где нужно защитить самое дорогое. Оберегающий, недоверчивый — но не отступающий, когда другой умоет руки. Готовый биться до конца — за своё, за своих, пока он нужен. Сохранивший умение заботиться, несмотря на уродливые шрамы, проникнувшие сквозь кожу к душе. Жёсткий, но клыки всегда метили только во врагов; никогда на тех, кто был под его защитой.       Внутри у Нёвиллета что-то сбилось. Он не сразу смог вспомнить, как дышать. Зачастую, находясь так близко к тому, кто сияет ослепительно и тепло, ты привыкаешь к их свету и, лишь сделав шаг в сторону, вновь видишь его.       В стену ударила упругая волна, приводя судью в себя. Возвращая эхом его собственные чувства, которым теперь он мог дать название: нежность, ласка, уважение, восхищение. Нёвиллет рассеянно прислушался к ним, перебирая пальцами, как течение реки перебирает песчинки золота. Оглядываясь назад, на долгое общение и частые встречи, разговоры допоздна, маленькие подарки друг другу, глупо было отрицать, что с Ризли их давно уже связывали узы более тесные, чем дружба.       Ему… это нравилось. В груди вил уют своё тёплое гнездо, внутренние волны были спокойны, не противились подобной мысли. Благодаря Ризли его миссия по присмотру за Фонтейном не была таким уж тяжёлым бременем.       И сейчас Нёвиллет понимал, почему был рождён в этой форме. Чтобы встретить Ризли на равных, чтобы лучше узнать. Вся его долгая жизнь стремилась к этому моменту: показать, что чувства важны, любовь — важна. Из-за нехватки любви в мире идут дожди, мир захлёстывает обидами, мир тонет. Но больше нет.       — Вынужден признать, я действительно отношусь к тебе по-особенному, хоть и сам не понимал этого до конца, — тщательно отмеряя слова, произнёс Нёвиллет, сдержанный даже сейчас. — Если ты не против, я бы хотел разобраться в себе.       С тихим, тщательно задавленным вздохом Ризли криво дёрнул краем рта в понимающей улыбке, пряча взгляд, где с треском рушились и тонули льды. Он подождёт ещё. Есть те, кого можно ждать всю жизнь. Есть те, кто может ждать всю свою жизнь — отчаянно верную, полную попыток исправиться, стать лучше, достойнее.       — …с твоей помощью, — добавил Нёвиллет тише. Стиснул рукоять трости, унимая дрожь в пальцах, вызванную неуверенностью в словах — верно ли они отражают чувства, получилось ли подобрать нужные. — Если тебя не отпугнёт, что мне нужно время. Что я буду двигаться к тебе навстречу медленно. Что я не буду понимать намёков.       Неловко улыбнулся — самоуничижительно, насмехаясь над собой:       — Моя сила раньше меня всё осознала.       Приняв решение, он больше не сомневался. Нёвиллет стянул перчатку и протянул руку, предлагая прикосновение напрямую, кожа к коже — и долгие разговоры наедине, спокойную рассудительность, тёплые воды. Притихший Ризли бережно обхватил чужие пальцы. К горлу подкатило комком: он догнал Нёвиллета. Волчье упрямство, верность помогли не отстать, наконец-то…       На лестнице громыхнуло сапогами.       — Ваша светлость!..       В кабинет, постучав по перилам после того, как двери оказались далеко позади, ввалился бледный страж. Он споткнулся, как наткнувшись на невидимую преграду, и уставился на сплетённые пальцы герцога и судьи, затем поднял голову. Вздрогнувший Нёвиллет попытался убрать руку, но Ризли крепче сжал его пальцы и только приподнял бровь, глядя на стража. Тот отмер:       — Поздравляю вас! — и без перехода доложил: — Заключённый Предвестник исчез.       Это ощущалось, как если бы он метнул лёд себе под ноги.       Не расстраивайтесь, некоторые вещи неизбежны.       Уже тогда Чжун Ли знал, что Чайльд сбежит. Кто бы сомневался.       Ризли стряхнул раздумья и взглянул на нахмурившегося Нёвиллета. Он был рядом с ним так долго, общался так тесно, что без труда мог угадать, что происходило в невероятной голове: как спасти Фонтейн, не допустить конфликта со Снежной; наверняка там преобладали мысли о том, чтобы обратиться за помощью к безотказной Путешественнице, неприкаянно блуждающей из страны в страну, и использовать её, третью сторону в конфликте. Что же, Ризли готов оказать содействие Люмин.       Проводив взглядом поспешно исчезнувшего стража, прикусившего губы, точно пытался удержать внутри себя потрясающее открытие, Нёвиллет с сожалением посмотрел на их пальцы. Ризли понимающе улыбнулся.       — Тебя ждёт Фонтейн, — с беззлобным, как клыки волчат в шерсти друг дружки, поддразниванием произнёс он. — Но и я буду тебя ждать, никуда отсюда не денусь.       Пальцы Нёвиллета скользнули по ладони герцога, затем выше, к запястью, оглаживая шрамы, безошибочно находя их переплетение. Удивительно, как легко ему удалось понять себя; как естественно между ними до минимума сократилось расстояние, которое они много лет преодолевали, делая шаги навстречу. До этого дня оставался последний шаг, и Ризли сделал его первым.       — Пойдём, я провожу, — произнёс Ризли.       — У тебя много проблем, нет времени на это, — мгновенно возразил Нёвиллет, бесконечно заботливый и мягкий, как неспешная утренняя волна.       — Не лишай меня удовольствия полюбоваться тобой лишнюю минуту, — легко сорвалось с губ то, что больше не нужно было сдерживать.       Ризли поднял их руки и, не отводя глаз, прижался губами к чужим пальцам. По телу Нёвиллета взметнулась волна горячих снежинок. Он длинно выдохнул, чувствуя, что тело медленно просыпается от многовекового сна, разбуженное прикосновениями. Лёд умел обжигать.       Они вышли из кабинета, но далеко уйти не получилось из-за толпы, загородившей дорогу. Здесь были и заключённые, и охранники; все взволнованно шумели, вторя металлическому дыханию крепости.       — Неужели новость об исчезновении Чайльда разлетелась так быстро? — обеспокоенно прошептал Нёвиллет.       Но Ризли знал, что дело не в этом. О нет, далеко не в этом.       Он окинул взглядом людей — тех, за кого отвечал перед собственной совестью, кто был частью его дома, его стаи. Он знал каждого из них, помнил все истории, душевные метания. Умел различать их эмоции и знал мотивы. Здесь были не все; конечно же, не все. Но многие. И сейчас их лица сияли радостью — отражением его собственной.       Это было лучшим выражением благодарности за тяжёлый труд. Потому что его дом радовался вместе с ним.       Нёвиллет, уловив настроение герцога, незаметно задел плечом чужое и требовательно взглянул на Кюсто, побуждая заговорить.       — Ваша светлость, мы посовещались и решили, что хотели бы внести дополнение в кодекс крепости Меропид, — голос Кюсто звенел от напряжения.       — Давай, добивай меня, — вздохнул под нос Ризли, а затем поднял глаза. — Что же вы хотите?       Жители крепости переглянулись. Их лица приняли торжественное выражение: смесь гордости и лёгкого смущения, веры в лучшее, надежды.       — Мы хотим ввести правило, которое гласит, что…       — Никого нельзя порицать за любовь.       Нёвиллет зашёлся в кашле, спрятав смущённое лицо за ладонью.       И перед Ризли так ясно, будто это было начертано твёрдой рукой в книге судьбы, встала картина: у них впереди будет много дел и трудностей, они будут заняты и днём, и ночью; мысли Нёвиллета — Фонтейном, голова Ризли — проблемами крепости Меропид. Но даже тогда каждую минуту они будут думать друг о друге. Никто не поймёт их лучше, чем они сами. И никто лучше них не сможет поддержать, придать сил. На них будут пытаться надавить через друг друга, когда прознают; будут пытаться шантажировать, клеветать. Но Ризли не сомневался: ничего у них не выйдет. Он был уверен в себе и не меньше — в Нёвиллете.       Его терпение вознаградилось. Он поднялся со дна и получил себе прекрасного, изумительного мужчину в партнёры. Едва ли на свете теперь существовало хоть что-то, способное его остановить. Пророчество могло захлебнуться собственной водой и раствориться, потому что у Ризли уже появились новые планы: уговорить Нёвиллета на свадьбу, а потом прожить вместе минимум сто лет.       На одно недолгое мгновение Ризли зацепился мизинцем за ладонь Нёвиллета, пережидая момент головокружительного, абсолютного счастья, и перевёл взгляд на своих людей. Улыбнулся, сощурившись весело:       — Мне нравится, как звучит эта фраза. Пожалуй, добавим её завтра же.