Держись за руль

— Готов? Я довольно быстро езжу, — сказал Джуна, перекидывая ногу через раму велосипеда. — Вряд ли я с этим не справлюсь, — ответил Могами. Он делал вид, что сидит на багажнике, хотя на самом деле всего лишь парил у Джуны за спиной. Просто болтаться с ним рядом — что тут сложного? — А ты всё равно держись, — посоветовал Джуна. Могами нехотя послушался и обхватил его талию руками. И стоило ладоням коснуться тонкой ткани футболки, Джуна толкнулся ногой, и велосипед рванулся с места. И Могами почувствовал, что если бы не держался, то не успел бы за рывком… Но темп скоро выровнялся. Они ехали по грунтовой дороге: колёса одолевали колдобины и камни, велосипед трясло. Если бы Могами действительно сидел на багажнике, то набил бы парочку синяков: что за волшебное удовольствие… Первый поворот — Могами чуть не снесло в кусты. Он стиснул зубы и крепче вцепился в футболку Джуны. Теперь колёса легко катились по асфальту; Джуна давил на педали резво и уверенно, чуть пригибаясь к рулю. Дома проносились мимо: Могами начал их различать, как только перестал смотреть в затылок перед собой. Ещё один лихой поворот… И солнце ударило в глаза. Оно висело над самыми крышами, и его лучи стелились вдоль коньков — яркие, прямые, личные… Могами не успел зажмуриться и оказался с низким вечерним солнцем как будто один на один. Весь его свет обращён к нему… Будто сверху опрокинули ушат с подсолнечным маслом, и оно впитывалось в воздух, в небо, в асфальт, в весеннюю листву… Деревья светились изнутри, сияли, окаймлённые светлым золотом. И масляный свет проникал везде, и цвета кидались ото всюду: листва — жёлто-зелёный, цветы — нежно-розовый, небо — лазурный, флаги на крышах — красный, золотой, лиловый… А Могами по-прежнему не мог ни закрыть глаза, ни отвести взгляд. И внезапно его потянуло вниз. Он обещал себе, что не издаст ни звука, но ахнул и обнял Джуну крепче. Велосипед нёсся под горку, а его наездник всё не прекращал крутить педали. Спина, за которую Могами цеплялся, напрягалась: он чувствовал дрожь и почти осязаемый азарт… Он чувствовал, как футболка приподнимается над худым телом, как оно становится легче, воздушнее… и Могами, сам по себе невесомый, — вместе с ним. Граница призрачного и материального колыхалась, ветер дул в лицо, развевал волосы… и Джуны, и Могами. Если бы не занятые руки, он бы схватился за голову: он ощущал каждый волосок, обтекаемый стремительным воздухом, и будоражащие, невозможные мурашки. Спуск кончился, и Джуне пришлось притормозить, чтобы свернуть на узкую пустынную улочку. Могами удивлённо озирался: он не помнил этого места, хотя велосипед не успел заехать далеко… Или уже успел? Дома неприветливые, хмурые, не окрашенные золотом солнца. Один и вовсе затянут строительной сеткой: интересно, ремонт или строительство? Велосипед поравнялся с занавешенным домом… и дом сам ответил Могами. Он пах. Он пах сыростью, тяжёлой пылью, застоем и стариной… Вялый, тягучий, неподвижный запах. Велосипед проскочил дом за несколько секунд, и он остался позади, а Могами думал: не почудилось ли?.. И в следующий миг окунулся в океан новых запахов. Джуна вывез его на просторную площадь, где торговали уличной едой: прилавки, палатки, фургоны — каждый пах по-своему. Грандиозно. Ярко. Так, что слёзы выступали на глазах. Запахи сменяли один другой: перчёный мясной, жаркий рыбный, хрустящий солёный, рассыпчатый пряный, сладкий печёный… Коктейль ароматов, карусель давно забытых образов. Джуна больше не гнал: вертел головой и глядел на жареные и выпеченные деликатесы. Могами освободил руку и ловил пальцами ароматную дымку, плывущую в воздухе. С козырька одного фургона свисали пучки каких-то сушёных трав: так ненадёжно и заманчиво, что Могами свесился с багажника и едва не сорвал себе букет. Пальцы прошли в сантиметре от сухих стебельков. — Держись, милый! — предупредительно крикнул Джуна. — Что мне будет? — усмехнулся Могами. — Я ведь летать умею. — Ничего, — лукаво ответил Джуна. — Мне просто нравится, как ты держишь меня за талию. Могами не стал спорить и обвил его руками. Чем дальше они заезжали, тем больше вокруг становилось прохожих, и Могами не заметил, как они оказались на людной улице, украшенной гирляндами, фонариками, флажками… А Джуна не сбавлял скорости. Он вёз Могами сквозь бурю людских голосов: они кружили голову, они били бурлящими фонтанами, мужские, женские, детские, девчачьи, высокие, низкие, звонкие, но почти все — радостные. И немного — испуганные. — Ты собьёшь кого-нибудь! — воскликнул Могами. Джуна в ответ мотнул головой и наверняка засмеялся — было бы слышно, если бы в ушах не звенело. Когда чья-то косичка чуть не хлестнула Могами по лицу, он подался вперёд и схватился за руль сам — прямо поверх твёрдых пальцев Джуны. На ощупь они оказались каменными, белые костяшки — как будто мраморные. Хватка его была непоколебимой, но отпускать руку Могами на всякий случай не стал. Вскоре Джуна ловко выскочил из толпы, свернул в переулок, затем — на пустое шоссе. Могами свободно вздохнул. — Что, тоже порулить хочешь? — с улыбкой спросил Джуна. Ладонь Могами всё ещё гладила его скульптурные пальцы. — Давай, только осторожно. Его руки стали мягче — велосипед повело в сторону, но Могами всё-таки удалось выправить руль, а затем даже удержать курс. Джуна поощрительно пихнул его голым локтем, и он вернул управление: вдвоём можно и за дорогой не уследить. Он слушал отзвуки фестивальной музыки и стрекотание велосипедной цепи. Золотой оттенок на листве уже сменился медным, а в ветре играли холод и свежесть: кажется, впереди ждала вода. Могами потянул носом, надеясь распробовать мокрые нотки, но ощущал лишь один запах: нежный, игривый, с крупинками фруктовых духов, средства для стирки и жжёного сахара, которые соединялись в самую чистую и пленительную сладость. Это был запах Джуны. Его горячо любимого Джуны… Могами плотнее сомкнул руки, прижался щекой к его спине, зажмурился, чтобы в глазах щипало слабее, и рассмеялся. И смех рассеивался по ветру. Наконец, за деревьями блеснуло. Маленькие белые вспышки — ещё и ещё, одна за другой, они сливались в сверкающий водный простор, шершавый от беспорядочных волн. Перед Могами раскинулось море: от набережной, ограждённой простым металлическим заборчиком, до садящегося солнца оно было облито красновато-медным лаком первых закатных лучей. Теперь прохлада, влага и соль плотно закупорили ноздри, и Могами казалось, что он захлёбывается, пусть и не должен дышать… Захлебнуться можно не только в море, но и в ощущениях, особенно когда они пронизывают всю реальность, от корки до корки. Джуна прислонил велосипед к забору и вытащил из рюкзачка, прицепленного на руль, бутылку газировки. Могами всегда казалось, что он покупает её только из-за этикетки, забрызганной густо-розовым хаосом пузырьков, звёздочек и ягод. Запрокинув голову, Джуна пил газировку, и морской бриз ерошил его золотящиеся волосы, встрёпанные быстрой ездой. Такое тихое прибрежное местечко, такое правильное время, и безошибочно построенный маршрут: наверняка он ездил по нему не раз и не два. — Джуна… — проговорил Могами. — Спасибо, что вытащил меня из дома. Кажется… я давно мечтал покататься на велосипеде. Джуна, ласково улыбаясь, поманил его пальцами, и Могами склонился к скользящим касаниям ладони, к сладости губ, и пока Джуна медленно целовал его, он чувствовал на языке химически клубничный привкус газировки. И она стала самым восхитительным напитком из всех, что он пробовал. — А я всегда мечтал о поцелуе на этой набережной, — прошептал Джуна, отстранившись. Могами приобнял его за плечи. Солнце коснулось накалившейся докрасна кромки горизонта, пуская по морю волны плавленого розового золота.