Поля до самого горизонта

"Может быть, войны теперь не кончаются победой.

Может быть, они вообще не кончаются."

Базиль медленно брел по пыльной, смердящей запустением улице. Все это он уже видел; пусть и не так, как сейчас. Это мрачное видение, накрытое саваном времени, посеревшее, равнодушно следящее за каждым тяжелым шагом старых солдатских сапог, представало перед ним. Вот там по средам из распахнутого настежь окна постоянно надрывался граммофон, скрипя одну и ту же песню, хрипя, умоляя прекратить столь грубое надругательство над своими механическими внутренностями. Базиль бы, может, починил его, а может, что более вероятно, просто разбил бы ко всем чертям. Но старушка-птичница, обладательница воющего монстра, ревностно стерегла граммофон и все причитала — ах, да как проникновенно причитала, видит Господь, тут бы все чужеземные пророки древности не смогли устоять перед ней — что эта чудо-машинка досталась ей от покойного супруга и что именно эту великолепную песню он слушал в момент своей кончины; не правда ли, отменный вкус все-таки был у моего мужа? да, месье, был он человек высокой души! И так она щебетала, каркала, ухала без остановки, что уже было и невозможно разобрать, кто с тобой говорит — дряхлая женщина, ее бесчисленные птицы или бодрая, неизменно веселая запись, прерывающаяся астматическими хрипами умирающего аппарата. Махнув рукой, люди отходили от этого проклятого окна и привычным шагом направлялись по своим утренним делам. Базиль тоже когда-то махнул рукой и ушел в ту последнюю среду. И эта старушка с тех пор так и осталась под скорбной вуалью измученного разума; ему показалось, что он увидел движение в ее окне, что услышал робкий щебет одной из ее птичек. Но то была лишь иллюзия, и он это знал. Ничто не сможет смыть с его когда-то родного города эту липкую серость, эту мертвенность зияющих дырами окон и дверей. Да и самому Базилю стоило бы ускорить шаг: мутная грязь улиц пачкала его и без того грязные, жесткие сапоги, прошедшие с ним больше четырех лет, самых ужасных лет для его мира. Эта грязь отягощала его, не пускала, будто бы звала остаться, присесть, отдохнуть. Присоединиться к сонму остальных воспоминаний. Но мужчина упорно шел вперед — не для того он столько раз красил мир в бордовый, не для того плыл в жесткой металлической трясине полей сражений, не для того глядел, зажав жгут в зубах, обжигая щеки солью слез, как пилят ему кость руки, лишая чего-то важного, такого важного, что он только в тот момент осознал, что это важно. Не для того он вдыхал воздух с запахом сырого мяса и тлеющего железа. Нет, так просто он не сдастся. Когда Базиль проходил мимо собственного дома, он втайне от себя уж ожидал, что вот-вот у него дрогнет уцелевшая рука, вот-вот он остановится всего на мгновение, самое короткое мгновение, чтобы заглянуть в окно приветливой кухоньки и посчитать количество царапин на маленьком обеденном столе. Этих царапин всегда было ровно семь, их не убывало и не прибывало. Но он все равно зачем-то продолжал считать их каждый раз, как мать звала его за еду. Дурачок, смеялась она, откуда ж тут новым царапинам взяться? Ведь это самый-самый твердый стол во всем Ланьоне! Он старше и тебя, и меня, и всех нас, и, быть может, даже самого этого города! Дедушка говорил мне, сынок, что уж этот стол везли из самого Нанта, когда люди бежали от войны. А война та была ой как давно, сынок, так давно, что никак нам память о тех временах не вернуть. А стол, смотри, вот он здесь, и с тех времен сумрака так и стоит в гордой своей беспеременности. Маленький Базиль слушал рассказы матери и никак не переставал удивляться: ведь решительно невозможно, чтобы те времена все забыли, вычеркнули из памяти, что рукописи с хрониками истлели в сырых кельях монастырей еще до его рождения — а стол все стоит, безмолвный свидетель таинственных путей прошлого. Ах, как бы стол мог поделиться с ним секретами! Но стол, что разумеется, безмолвствовал, и тогда мальчик решился на хитрость: каждый раз во время трапезы он клал небольшую часть своей еды под стол, чтобы задобрить его дух, чтобы разговорить его; к удивлению и радости Базиля, вся еда действительно куда-то пропадала. Матушка, если бы заметила его за выполнением такого хитрого плана, точно бы разохалась и размахалась на него руками: не приманивай крыс в дом! Боже! терпеть не могу крыс! Но он был очень осторожен, и старый стол тоже был осторожен: ни единой крошки не попалось на глаза пребывающей в блаженном неведении матери. Так продолжалось уж несколько месяцев, и Базиль загрустил от ожидания. Стол брал его еду, но ничего не отдавал взамен: разве ж не учили в те времена простой вежливости? Хотя, может статься, и взаправду не учили, то ведь были темные времена, не зря их так называют; может, тогда люди и говорить вовсе не умели? Однажды, когда всякая надежда мальчика практически угасла, в холодный сочельник услышал он скрип в кухне. Осторожно выскользнув из постели и, стараясь не задерживать стопы на ледяном полу, Базиль выглянул в дверь кухни. Оказалось, скрипел стол, которому впервые за многие столетия было уже невмоготу поддерживать аристократически ровную выправку и стать старинной вещи. Мальчик приблизился, зачарованный, и спросил: —Ты помнишь те времена? Помнишь славных королей, герцогов, маркизов? Их мощных боевых коней? Устрашающие армии со святыми золотыми копьями? Стол словно бы воззрился на Базиля и задумчиво поскрипывал, после чего сквозь старческий скрип мальчику послышалась прошелестевшая, брошенная столом фраза. —Уходи, малец... не забивай голову глупыми легендами... какой же я им древний стол из славного Нанта... я ведь самый обычный, наспех купленный твоей матушкой у плотника стол... уходи... Сейчас Базиль был практически уверен, что это все ему послышалось, что это он додумал своим пытливым детским разумом и ожиданием волшебной рождественской ночи. Но все же, именно тогда заронили в его душу отравленные семена сомнения, разочарования и обиды. Он был так разозлен, что наутро пошел на кухню, прочертил своим ногтем ровную, короткую, восьмую царапинку на поверхности стола и крикнул матери, глотая злые слезы, что стол никакой не нантский и вообще не древний, и он ему ничего не рассказал, лишь еду на него зря перевел. В чуде этот маленький мальчик уже разуверился. Базиль тряхнул головой. Нет, царапинок не семь. И не восемь. Теперь, чтобы их сосчитать, пожалуй, придется приглашать чиновников для тщательного осмотра и подсчета — такова все эти годы была его месть столу за подлый обман и нахлебничество. И взгляд мужчины больше не задерживался на доме, и целая его рука не дрогнула от воспоминаний, сердце не затрепетало, и сам он не остановился ни на мгновение больше перед своим бывшим домом и черным жерлом окна, некогда выходившего в кухню. Базиль лишь достал сигарету и попробовал ее поджечь, но все было без толку — влажный, душный и густой воздух забытого города не позволял разгореться пламени, не позволял очистить это гиблое место веселым, живым огнем. Выругавшись, мужчина побрел дальше, все ближе и ближе к выходу из города. Взгляд упал на старенькое кафе, раньше прохлаждавшееся в тени густых кленов, а сейчас утопающее в сизом мраке печали и прощаний. Базиль рефлекторно повел носом, пытаясь уловить запахи кофе и выпечки, по обыкновению доносящиеся из открытой двери теплыми весенними вечерами. Но в нос ударил лишь запах затхлости и гнилых листьев. Вместе с этим пришла и, казалось бы, давно позабытая боль, тупая боль в сердце, от которой он боялся умереть даже под покровом пулеметных обстрелов, даже в рукопашной схватке с нацеленным на его горло ржавым от пролитой крови штыком. У боли этой не было имени, но было много масок и ликов: обида, горечь, страх, тоска, предвкушение... Базиль не знал, какую из масок сейчас носит его проклятая боль, но желал лишь одного — лишь бы поскорее это закончилось, лишь бы поскорее вынырнуть из пучины воспоминаний, не погружаться глубже, только бы не в этом месте — Боже милосердный, да ведь в этом месте меня догонят и убьют за это так, как ни на одной войне бы убить не сумели! Он отчаянно боролся против цепких сетей собственного разума, бил что есть мочи по рукам, утягивающим его за ноги глубже в пучину, изворачивался в волнах, точно рыба — и выиграл. Когда-нибудь он, разумеется, проиграет этому безбрежному черному океану, но это должно будет случиться, когда у него под рукой будет револьвер с хотя бы одним патроном. Всплывая на поверхность, он медленно выдыхал и глядел, как пузырьки воздуха, дрожащие, непостоянные и краткоживущие, медленно плывут вверх, все больше удаляясь от Базиля и превращаясь в неразличимые точки вдалеке. Эти пузыри все-таки дали коварному океану шанс на реванш, и тот дотянулся, царапнул своей беспощадной когтистой рукой грудь мужчины. Образ кафе перед глазами поплыл. Он выбегает из кафе, на ходу лихо кидая пару франков хозяину. Улыбается обнадеживающе миловидной официантке, которая судорожно прижимает ладонь к губам и пытается сдержать слезы — какая все-таки очаровательная, отчаянно храбрящаяся девушка! Подлетает к ней, берет за руки, вдыхает исходящий от нее аромат далеких земель — свежий кофе, древние пески пустынь, приторные цветы, ждущие неизвестно кого в звездной, жаркой ночи. Покрывает поцелуями все ее пальцы, обещая вернуться живым и здоровым, вернуться с победой, вернуться уже вот совсем-совсем скоро, ты только потерпи, родная... Стало мерзко на языке — лживые слова так никогда и не выполненных обещаний, обещаний, которые и выполнить-то было невозможно, растекались во рту привкусом заболоченной земли, кровяного железа и фильтров противогазов. Вернулся он лишь через четыре года, измученный, тощий калека без руки. Принес он ей лишь победу, но победу эту можно было с лязгом отшвырнуть куда подальше, чтобы вовек больше не блестела, чтобы покрывалась вонючей пылью в самом темном углу. И сам он был лишь бледной тенью самого себя, того юноши, почти мальчишки, в пестрой сине-красной форме войны, которая для всех звучала барабанами полкового оркестра и бодрым строевым маршем прежних, полевых войн. Теперь он был осунувшимся, постаревшим будто бы на десять лет мужчиной, кутающимся в сине-серую, под стать тону его кожи, шинель. В ушах до сих пор шумели взрывы и стрельба полевых войн нынешнего, проклятого века, а во рту и носу щипало от отдаленного запаха горчицы, въевшегося в противогаз. Имя... он ведь даже не помнит больше её имени. Не помнит музыку, которой оно звучало на его языке. Даже запахи, чьи описания хоть и сохранились в его истерзанном разуме, не пробуждали никаких воспоминаний; он давно забыл, как пахнет древняя пустыня таинственного Востока. Она ушла, забрав с собой все. Тут хоть вой от обиды – она ведь забрала часть меня! Какое право она имела отбирать меня у меня?.. Полное право, тут же думал Базиль. Полное и абсолютное. В этой жизни его ни разу не обманул лишь один человек, и это была старая цыганка-гадалка, которая накануне восхода звезды, под которой он должен был родиться, предложила погадать его беременной матери. Старуха долго разглядывала ладонь женщины, что-то бормоча на своем путаном наречии. Навроде как наговоры какие-то, говорила потом матушка. Целебные, не проклятия. И вот наконец старуха подняла голову и прошамкала, глядя своими слепыми, но огромными и чистыми глазами прямо в глаза матери. —Ребенок твой с непростой судьбой. Завсегда-то он будет один, неприкаянный, не находящий нигде отдохновения. Одна из его дорог шепчет мне на ухо, нашёптывает... будто бы особенная эта тропа, а я не вижу, кто ее ведёт и куда. Базиль вздохнул и снова попытался закурить. Но вязкая серость продолжала давить, не желая впускать в скорбное молчаливое царство живой, поющий огонек спички. Вдобавок, будто бы стремясь позлить его, зарядил мелкий, противный дождь — не тот дождь, под которым он радостно бегал вдоль реки теплыми летними вечерами, не тот дождь, чьи удары о стекло он считал темными зимними ночами, чтобы заснуть. Нет, это был кислотный дождь затопленных траншей и изрытых полей, это была смертоносная изморось ядовитого газа под маленьким бельгийским городком. Базиль думал, что испугается, побежит, но иприт и шрапнель выжгли его нервы, образовали пустоту в синапсах. Он чувствовал лишь раздражение из-за того, что уже вот сколько времени никак не может вдохнуть успокаивающий табачный дым, чувствовал усталость в глазах от бесконечной серости, чувствовал, как ноют мозоли на его ногах от долгого путешествия, конца которому еще не предвидится. В конце концов серые, пыльные дома и грязные мощеные дороги начали отпускать. Брусчатка сменилась щебенчатой просекой, цветовая гамма сменилась на приглушенно-зеленые, синие и серые тона, а в воздухе отчетливо почувствовался запах речной тины, приносимый прохладным северным ветром. Базиль вздохнул чуть свободнее, увидев впереди заросли камыша, рогоза и почти зеркальную гладь реки, возле которой он так любил играть в детстве. Встав на берегу, он чиркнул очередной спичкой и наконец-то прикурил сигарету. Вдохнув дым табака, мужчина почувствовал, как это странное изобретение, привезенное давным-давно из Нового Света и мгновенно поразившее весь Старый, заполняет своим мистическим естеством его легкие, клубится в них, оседает смолянистой пылью в его бронхах и тотчас же выходит обратно, лишенное, впрочем, того магического, шаманского естества, которое теперь навечно запечатлелось в клетках его крови. Дым все растекался и растекался перед глазами Базиля, разливаясь молочным туманом над рекой, просачиваясь между прибрежными зарослями и обволакивая густой ельник на противоположном берегу. Сигарета обожгла пальцы. Базиль бросил ее на землю, вдавил носком подошвы в темную, рыхлую почву и натянул воротник шинели повыше. Путь его теперь всегда лежал только вперед. Мужчина выдохнул и шагнул в белесую дымку, сей же момент поглотившую его фигуру целиком.