Часть 5
13 ноября 2023 г., 10:03
Наше время. Дорога в Канзас
Дорога растянулась в туманную полосу воспоминаний. Они всплывали обрывками, как кадры из старого, испорченного фильма: её смех, запах её духов, хрустальный звук рояля и оглушительная тишина после хлопнувшей двери. Пятьдесят лет. Полвека он был мёртв для мира, и для неё — тоже. Мысль, что она жива, была единственным якорем в этом хаосе. Возможностью искупить то, что, как он знал, не искупить. — Так… — Хьюи, сидящий за рулём, нарушил тишину, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Солдатик встрепенулся, вернувшись из прошлого в тесный салон машины. — Эта… особа. Это женщина? — Получив кивок, Хьюи продолжил, не в силах справиться с любопытством. — А кто она? — Певица, — отрезал Бенджамин, глядя в окно на мелькающие поля. Его голос прозвучал глухо, без привычной бравады. Энни тихо кашлянула, пытаясь поймать взгляд Хьюи и дать ему понять, чтобы заткнулся. В машине повисло неловкое молчание. Обычно Солдатик любил похабные байки о своих «победах», но сейчас от него веяло ледяным отчуждением. — Я где-то читала, — осторожно начала Старлайт, ломая тишину, — что у вас долгое время были отношения с Анной Мюллер. Ещё до Графини и… параллельно с ней. Это правда? «Анна». Публичное имя. Её настоящую фамилию — австрийскую, трудную для его языка — он так и не запомнил. Или стёр. Бенджамин медленно разминул челюсть. Спинка сиденья слегка затрещала под его сжатым кулаком. — Отчасти, — выдавил он наконец. Слово прозвучало как признание в слабости. — И мы сейчас едем к ней, — констатировал Хьюи, тут же опуская стекло, будто в машине стало нечем дышать. Взгляд Бенджамина, полный немой угрозы, висел в воздухе тяжелее свинца. — Погода странная, — поспешно сменила тему Энни, глядя на сгущающиеся тучи. — Обещали солнце.***
«Бауэр». Незнакомое, но отдающее чем-то глубинно-чужим. Сердце сжалось в спазме иррациональной, дикой ревности. Она нашла кого-то. Конечно, нашла. И он, блять, должен был бы радоваться за неё, но единственное, что он почувствовал — это древний, животный импульс размазать череп этого мудака по стене. Если бы это случилось до его пленения, он, возможно, разобрал бы этого человека на молекулы. Следующая мысль была утешительнее: может, она продала дом? Но тут дверь открылась, и на пороге появился пожилой мужчина. И в его улыбке, в складочках вокруг глаз, Бенджамин с изумлением узнал улыбку его матери. — Не могу поверить, — Бен несмело коснулся его плеча. — Френсис? Старик улыбнулся шире, и Бен убрал руку, словно обжёгшись. Он вошёл в дом, оставив Хьюи и Энни ждать в машине. Ничего не изменилось. Тот же запах старого дерева и воска для мебели. Та же мебель, те же занавески. Качели в саду, рояль в гостиной. И проигрыватель, от которого когда-то звучал Синатра. Боль ударила в висок, тупая и навязчивая. — Как ты, малыш? — спросил Бен, пока Френсис выключал телевизор. — Не жалуюсь, — голос старика был тёплым и спокойным. — Недавно внука родила моя младшая. Правнук у меня теперь. «Малыш». Это прозвище застряло с тех пор, как он впервые увидел этого ребёнка — единственного сына Маргарет от того мудака, который увез его за сотни миль от матери. Бенджамин всегда презирал того человека — ветерана-британца, который мнил себя героем, а был просто бегуном. Но именно угрозами в адрес этого «героя» Бенджамин когда-то заставил его разрешить Маргарет видеться с сыном. В тот день, когда они втроём поехали в Диснейленд, Бен впервые почувствовал себя не солдатом, не героем, а отцом. И это было страшнее любого боя.***
1960г. Июль. Анахайм, Калифорния. Диснейленд
Решение было спонтанным и пахло безумием. Увидев в газете заметку об открытии нового аттракциона, Маргарет позвонила Бенджамину и сказала всего три слова: «Хочу в Диснейленд. Завтра». Солнце палило немилосердно. Бенджамин, в своей первой за долгое время гражданской одежде — тесных туфлях и душащем свитере, — чувствовал себя голым и уязвимым без формы. Он был «Мальчиком-Солдатом», живой легендой, а здесь его толкали потные туристы, и на него смотрели не с благоговением, а с лёгким любопытством. И тут он увидел их. Маргарет вела за руку четырнадцатилетнего Френсиса. Мальчик был живым укором Бенджамину — в его зелёных глазах читалась настороженность отца, а в улыбке и очертаниях носа была вся Маргарет. Устроив эту поездку, она бросила ему вызов. Не словом, а делом. «Вот моя жизнь. Вот её самая большая рана и самая большая радость. Справишься?» — Френсис, это Бенджамин, — представила она, и её голос был неестественно-лёгким. — Бенджамин, это мой сын. Мальчик кивнул, не подавая руки. — Мама говорила. Вы тот супер-солдат. — Вроде того, — Бенджамин сдержал раздражение. Он привык к восторгам, а не к холодной оценке подростка. Первый час был пыткой. Они бродили по парку неловким трио. Маргарет слишком громко смеялась, пытаясь заполнить тишину. Френсис молчал. Бенджамин чувствовал себя актёром в чужом спектакле. Всё изменилось у павильона «Автопия». Глаза Френсиса, до этого потухшие, вдруг загорелись. Он, запинаясь, начал объяснять Бенджамину различия между моделями машинок. — Эта — с двигателем от «Ямахи», а вон та — полное говно, карбюратор вечно забивается, — с жаром говорил он, и Бенджамин, к своему удивлению, слушал. Он не разбирался в машинах. Война и «Vought» научили его другим механизмам — разрушения. Но он видел огонь в глазах мальчика и понимал этот язык страсти. — А на чём ездишь ты? — спросил Бенджамин, указывая на миниатюрные машинки. — Ни на чём, — Френсис потупил взгляд. — Отец говорит, это не для мальчиков. Говорит, надо книжки читать. В голосе мальчика сквозили обида и вызов. И Бенджамин его понял. Понял прекрасно. — Твой отец, — тихо сказал Бенджамин, наклоняясь к нему, — идиот. Френсис широко раскрыл глаза. Маргарет замерла, но Бенджамин продолжил: — Читать, конечно, надо. Но чтобы понять, как устроен мир, иногда надо залезть в него с гаечным ключом. По рукам запахнет бензином — значит, живёшь. Он заплатил за три билета на «Автопию». И пока они втроём втискивались в тесные электромобильчики, с криками объезжая друг друга, лёд растаял. Бенджамин, к своему шоку, смеялся. Искренне. Он смотрел, как Маргарет, сдувавшая прядь волос со лба, пыталась угнаться за сыном, и видел не измученную жизнью женщину, а девочку. Позже, поедая мороженое, Френсис уже вовсю трещал о том, как хотел бы собрать собственный карт. — Отец никогда не разрешит, — махнул он рукой. — А тебе нужно его разрешение? — спросил Бенджамин, глядя куда-то вдаль. — Иногда, чтобы получить что-то важное, правила нужно... обходить. Маргарет встревоженно посмотрела на него, но промолчала. Она видела, как её сын, годами молчавший и отстранённый из-за отцовских манипуляций, сейчас оживал на глазах. Этот грубый, опасный мужчина, каким-то непостижимым образом, нашёл к нему ключ. Вечером, провожая их до машины, Френсис неожиданно обернулся. — Спасибо, — сказал он Бенджамину. Не «Солдатику». А Бенджамину. Той ночью, в номере отеля, Маргарет прижалась к нему с такой силой, будто боялась, что он испарится. — Спасибо, — прошептала она ему в грудь. — За сегодня. Ты был... другим. Он не ответил, просто держал её. Он и сам себя не узнавал. в тот день он не был оружием. Не был символом. Он был просто мужчиной, который помог мальчику почувствовать себя чуть более свободным. И это ощущение оказалось сильнее, чем любая победа над врагом. Оно было опасным. Оно напоминало ему, что у него ещё есть душа, которую можно ранить. А в его мире это было непозволительной роскошью.***
Наше время. Встреча
Маргарет приезжала к сыну на выходные. Это были те немногие дни, когда она чувствовала себя живой. Когда машина внука остановилась у дома сына, она увидела на пороге призрак. Высокий, всё такой же прямой, но с глазами, в которых бушевала целая вечность боли. Он встал на колени. Не для покаяния — он был сломлен. Годы, которые она оплакивала его как погибшего героя, на самом деле были годами пыток. И теперь, глядя на него, она поняла: знание правды было хуже, чем вера в красивую ложь. Её сморщенные пальцы дрожали, когда она касалась его щёк, его волос. Она не говорила, она бормотала что-то бессвязное, хриплое — обрывки тех нежностей, что хранились в её памяти как засохшие цветы. Он сидел у её ног, обняв её за иссохшую талию, и слушал. Его глаза были закрыты. Её пальцы в его волосах были единственным, что связывало его с реальностью, где ещё существовала нежность. Она узнала о его плене. О советских лабораториях. И её сердце, старое и изношенное, разрывалось не от жалости, а от ясного, холодного понимания: она была права. «Vought» и ему подобные не создавали героев. Они вытравливали из людей душу, оставляя лишь орудие. Они провели вместе несколько дней. Простых. Он носил гражданскую одежду и казался чужим самому себе. Она, в свои сто с лишним лет, снова чувствовала лёгкость. Он, как когда-то, заставил её забыть о возрасте, о бремени прошлого. Он дал ей последнюю передышку. В последний вечер они танцевали. Она — в розовом платье, надетом благодаря внучке, он — в неудобном костюме, пахнущем чужой жизнью. Звучал Дин Мартин. Её голова лежала на его груди, его руки держали её хрупкие плечи. — Я люблю тебя, Бенджамин, — прошептала она. Слова, которые она не произносила десятилетиями, прозвучали не как признание, а как прощание. Он зажмурился, будто от боли, и прижал её к себе. — Я люблю тебя больше жизни, Маргарет, — его голос сорвался. Это была не красивая фраза. Это была клятва, которую он не смог сдержать. Это была правда, которую он осознал слишком поздно.***
Маргарет Анна Мюллер-Бауэр не дожила до своего стодесятого дня рождения. Её жизнь была полна боли: от властной матери до потери любви и многолетнего горя. Но в конце она поняла, что не жалеет. Сложности — это то, что делает жизнь осмысленной. Солдатик не пришёл на её похороны. Не слушал проникновенных речей. За день до того, как он должен был пойти войной на собственного сына, возглавляющего «Семёрку», он пришёл к ней на кладбище. Он просидел у могилы пять часов. Говорил в пустоту всё, что не успел сказать. Впервые за долгие годы из глаз текли слёзы — не от ярости или боли, а от тихого, всепоглощающего отчаяния. Потом он встал, вытер лицо и ушёл. Ушёл — чтобы его снова предали, вырубили токсином и заточили в карцер. Судьба, как и «Vought», не давала ему ни шанса на искупление.
