1/100

Одинокое кольцо на среднем пальце правой руки, сверкая зеленью драгоценного камня, разносит стук металла по граненным бокам стеклянного стакана. Небольшие кусочки льда постукивают в унисон, разгружая тишину. Темно-коричневые остатки крепкого алкоголя продолжают светлеть уже некоторое время; лед неумолимо тает. Удивительно, но силы Антона, казалось бы, давно растаявшие, все еще где-то там глубоко. Заставляют его сидеть на несчастном балконе в хрен-знает-сколько ночи с бокалом и открытой программой на телефоне. Какая-то неописуемая и нереальная реальность. Антон даже не понимает, реальность ли. Воздействие алкоголя, может. Выпил он не так много, учитывая, что снимать они закончили всего часа три назад. Тогда же Сережа достал бутылку с солидной этикеткой и невъебенно закупоренным горлышком. Открывали всей съемочной группой. Сережа же благодарно пожелал группе спокойной ночи, разлил в четыре стакана, и с остатками в обнимку умчался в отведенную ему спальню. Они словились быстро: Поз схватил свой и беззастенчиво вернулся к обсуждению какой-то херни со Стасом, Арс успел отодвинуть два от загребущих чужих рук с милой улыбкой засранца и извинениями «Пацаны-мы-устали-капец-сорян», и вручил один Шастуну. Шастун, ладно, словиться может и не успел, но стакан свой заслуженно получил, и слава богу. На самом деле возмущений было не много, это Антон просто преувеличивает в своей голове из-за усталости. Из-за нее ли? Бурчание команды всегда сливается с переговорами внутри нее же, поэтому во всем этом шуме Антон не успел заметить, как подкралась блаженная тишина и зал опустел. Ни рева заведенных двигателей, ни отъезжающих такси он не слышал. Слышал отдаленный топот со стороны лестницы и ненавязчивый скрип половиц. Сейчас он громче – прямо под ухом. Антон лишь успевает понять, что глаза у него закрыты, когда чувствует тепло на собственных плечах и горячее дыхание на затылке. Глаза открывает медленно. Приходится проморгаться, но свет от гирлянд и пары ламп приглушенный, тихий и уютный. Не бьет по глазам, совсем не похож на привычную подсветку вокруг камер, из-за которой иногда приходится протирать глаза под недовольство гримеров. Спокойный и приятный желтый свет. Над макушкой чувствуется прохлада, а когда лба касается, пробирает мурашками. Темные подобия кудрей мокрые и пахнут каким-то лесом, тем самым шампунем «Мэн», обязательно с большой буквы. То есть пока Шастун здесь отходил в мир иной, слушая пустоту в собственной голове, этот орел, читать как Арсений, успел сбегать в душ, и теперь пришел вытаскивать летающих в облаках Антонов из дремы. Способы так себе, но главное, что работают. Волосы у него мокрые, холодят, но на контрасте с горячими ладонями, неспешно сминающими плечи – то, что нужно. Антону нравится, пусть продолжает. — Долго ты еще тут сидеть собираешься? Вопрос будто к жизни возвращает. Или хриплый голос у самого уха, настолько очевидно сквозивший усталостью и сонливостью. В голове сразу всплывает ощущение теплой постели, одеяла и горячего тела в руках. Выглядит как что-то, ради чего можно сделать пару десятков шагов по лестнице и немного телодвижений, чтобы снять лишнюю одежду и нырнуть наконец в манящую постель. Мечтания о воздушных белоснежных подушках и мягком пуховом одеяле подбадривают Шастуна. Но чужие руки теплые, а губы, нежно касающиеся то уха, то щеки, то проходящиеся по углу челюсти, придавливают тело, заставляя лишь еще больше почувствовать расслабление и нежелание двигаться. — Если ты будешь продолжать, то я с места не сдвинусь никогда. Нарочито звонкий поцелуй в собственных волосах оставляет Антона одного, потому что вслед за ним и руки, и тепло чужого тела отдаляются. Остается лишь глазами следить за Арсением, который обходит диван, наконец появляясь в поле зрения полностью: со сложенными руками и написанном на лице: «вставай, козел, пошли в кровать». — Я могу продолжить и в кровати. В теплой кровати, с вытянутыми руками и ногами. Потому что ещё секунда, и спина моя скажет мне «прощай». Вставай, козел, пошли в кровать. А что ему остается? Приходится собрать остаток сил, вытянуть руки жалостливо, и схватившись за чужую протянувшуюся ладонь оставить диван в одиночестве. Арсений не отходит, лишь тянет на себя сильнее, ближе, тянется сам, попадая губами куда-то в подбородок. Антон устало улыбается, нежность щемит где-то в сердце. Руку в ответ сжимает и тащится следом, когда его тянут на выход из комнаты. Проходя мимо, успевает схватить свой одинокий бокал с остатками жидкости со столешницы, никак не реагируя на косой взгляд Арсения. До спальни добираются без происшествий, стараясь тихонько ступать и не задевать валяющиеся тут и там сумки со съемочным инвентарем и вещами. В комнате темно и тихо. Арсений ведет его вслепую, натыкается на кровать и отпускает наконец руку. Шуршание одежды сопровождается парой зевков и через минуту уставшее тело валится на кровать. Шастун за это время успевает лишь снять сжимающую плечи куртку и бросить на что-то, похожее на стул. Как он умудряется удержать зачем-то прихваченный с собой стакан, он и сам не знает. Пустоту в голове прерывает навязчивый стук собственных мыслей. Потупить в темноту ему дают недолго, Арсений пихает его ногой в колени и недовольно сопит, приговаривая: «иди сюда уже» и «чё застыл». А у Антона в голове бит. — Я покурить. И выскальзывает на балкон, не вслушиваясь в «сколько можно» и «заманал». В рубашке зябко, но пальцы приятно холодит вступившая в права ночная прохлада. На улице оказывается светлее, чем в доме, и даже темные деревянные доски, из которых выложен балкон, не нагнетают обстановку, а наоборот, добавляют шарма. Жаль только, Антон этот шарм полностью прочувствовать сейчас не может. Он целенаправленно проходит к самому краю, опирается на перила и несколько секунд просто дышит, прогоняя через легкие воздух. На перила по очереди ложится телефон, встает стакан и глухо падает пачка сигарет. Пара движений и нужная программа открывается, загораясь темным экраном и минималистичным логотипом. Еще через пару секунд привычно щелкает зажигалка, пламенем начиная съедать кончик сигареты. Затягиваясь первый раз Антон наблюдает за бегущими по табаку крошечными огоньками, оставляющими после себя блеклые серые ниточки пепла. Хрупкие и безжизненные, словно осеннее небо. Сколько проходит времени, Антон не знает. Он сидит уже практически с пустым бокалом, постукивает кольцом по стеклу и вслушивается в разносящийся звон, переваривая в голове кусочки каких-то мыслей. Периодически палец тянется к телефону, тыкает пару раз и из динамиков вырывается намек на мелодию. Всего несколько секунд наложенных друг на друга простейших звуков в определенном порядке, но Шастун чувствует, как внутри него, наконец, в полной мере растекается удовлетворение. После тяжелых рабочих дней, загруженных по самое не хочу, после длинных восьми часов съемок и двух часов откисания на диване. Хотя бы что-то он сделал лично для себя. Настолько лично, для собственного успокоения, что непривычно. Появляется это подмывающее желание растолкать похрапывающего Арсения и показать ему эту концентрацию усталости и наслаждения одновременно. Потому что Антон свою работу любит. По-настоящему получает удовольствие от того, чем занимается, чем живет и зарабатывает. И этого не сможет отнять никакая усталость и заебаность, никакой насморк, температура в разгар рабочей недели или охрипшее горло. Потому что ему нравится. Но вот так, не спавши и не жравши, с подгибающимися ногами и страхом лишний раз моргнуть, имея риск просто-напросто уснуть, - не прикольно. Понимать он для себя понимает многое, решения принимает в последнее время увереннее и объективнее, но работа есть работа. Шастун просто очень сильно ждал законных выходных. Таких, чтобы выспаться наконец, не просыпаясь испуганно: лишь бы не опоздать. Чтобы в родных теплых руках, чтобы можно было полежать вот так, вдвоем, без нависающих обязанностей и забот. Таких, когда вы весь день слоняетесь по квартире, лениво наводя порядок, слушая музыку и продолжая пересматривать любимый сериал. Таких, чтобы достать уже родной контроллер, открыть секвенсер в ноутбуке, влезть в массивные наушники, и с несчастной программки телефона перенести наброски, сделать из них что-то более стоящее и интересное. Чтобы по ушам текла мелодия, долбили биты, раздельно или вместе, Антону уже совсем без разницы. Чтобы свое, полностью из себя, из своей головы, преобразовать и вздохнуть довольно, прослушивая полную версию. Показать Арсению. Первые неуверенные наброски, моменты аранжировки, неудачные записи и целое произведение. Увидеть эту улыбку довольную, морщинки у глаз и нежность щенячью, будто радуется он успехам Антона больше, чем сам Антон. Хотя иногда он думает, что так оно и есть. Ведь Арсений весь такой: многогранник разных эмоций, клубок различных чувств, яркий и нездешний, не от мира сего, но такой, в то же время, приземляющий. Жизнь приукрашивает, разворачивает ее со всех сторон в поисках самых привлекательных, и дарит, дарит вокруг эту надежду и солнце в собственных глазах. Антону вот этого света Арсения достаточно. Горы свернуть, поменять полюса местами, хоть роллами поужинать – да всё, что угодно. «Верь в себя так же, как я верю в тебя.» И ничего сильнее чувства к этому человеку он не испытывал никогда. Потому что рядом, близко, под боком всегда, сколько бы километров и людей между ними не простиралось. И музыку Антон любит. И этот собственный способ рефлексии и переработки мусора в его голове Антону отлично подходит. Потому что вот они – звуки, и больше ничего же нет. Они самостоятельные, на собственном языке общаются, и столько могут знать и чувствовать, столько могут передать, сколько человек в себя просто не вместит. Поэтому всё сильное, разрывающее изнутри, в хорошем или плохом смысле, в любом, - оно там. В электронном звучании синтезатора, дроби барабанов и струнах гитар. — Включи еще раз. Голос долетает со стороны комнаты приглушенно, поэтому не неожиданно, но голову Шастун поворачивает с удивлением. Думал, Арсений уже десятый сон видит. Но нет, стоит, закутанный в одеяло, ежится и сонно щурит глаза. И сам просит показать. Пока Антон тянется к телефону, одеяло с Арсением внутри пробирается ближе, плюхается на лавочку рядом, сразу прижимаясь к боку всем телом и, укладывая голову на плечо. Сразу становится теплее. И снаружи, горячее тело в пуховом одеяле служит отличным обогревателем, и внутри, по сосудам разбегается приятное и родное. Музыкальная дорожка проигрывается несколько раз подряд. За это время Арсений, неожиданно бодро действуя, успевает окончательно опустошить одинокий бокал, завернуть Антона в одеяло вместе с собой и прижаться еще ближе, хватаясь всеми конечностями, как коала. Антона за последние дни впервые отпускает полностью. Голова пустая и легкая, ему тепло и комфортно. Арсений под боком сонно посапывает, и как будто можно было бы уже валяться в кровати и спать без задних ног, но вот так даже приятнее. Реальность где-то далеко, работа завтра, недосып отступает туда же, отпуская расслабленное тело, наливая свинцом веки и прогоняя усталость. Проносится лишь сравнение. Вот она - беспроводная зарядка для Шастуна, это единственное место силы во всём хаосе мира.