Quand je chante c'est pour toi

Нёвиллет понимает, что испытывает неведомое ему ещё чувство, когда смотрит на неё в свете луны. Стоит посреди зала, такая тонкая и элегантная, тянет ладонь к единственному источнику света в окне, кружится. Он даже забывает, что стоять вот так, скрываясь от глаз объекта собственных наблюдений — высшая степень невоспитанности. Мадмуазель Фурина поёт так тихо и нежно. Похожа на сирену. Они жили когда-то давно в морях, которыми он повелевал. Прекрасные девы, воистину прекрасные и такие несчастные. Разве могло хоть что-то утолить их горе, исчерпать их страдания? Но как они пели. Прóклятые голоса, но ради такого проклятия можно и жизнь отдать. Сам Нёвиллет, неподвластный их чарам, приходил иногда ночами и слушал, откинув голову на камни. А как она переставляет ножки. Он улыбается, очарованный танцем. Мадмуазель Фурина, удивительный цветок, что распустился на его глазах под луной. Мадмуазель Фурина… Как часто он произносит это имя? Да, пожалуй, очень часто. Но оно ведь для этого и нужно. Чтобы он его произносил? Может быть. Темнее океанской глубины, в полумраке глаза так сверкают, словно где-то там горит пламя сотен костров. Хитрые глаза. Она так щурит их, так очаровательно хлопает ресницами. Так очаровательно шепчет: — Я вижу тебя, mon ami. Нёвиллету нравилось, когда она мурлычет на родном языке, что звучал в этих землях столетия назад. Красиво. И приятнее музыкальному слуху дракона. — Прости, я задумался, — не хочется сейчас быть официальным, не когда она напоминает изящную танцовщицу из музыкальной шкатулки, что кружится под перелив звуков. — Я мешаю? — Только если не умеешь танцевать, — и она улыбается, протягивая свою ладонь в его сторону. Нёвиллет умеет, конечно умеет. Правда, для драконов это значит нечто совсем другое. Не просто набор движений, не просто чувство такта. Намного глубже, намного больше. Но разве ей откажешь? И Нёвиллет переплетает свои пальцы с её. Ладони без перчаток такие нежные и хрупкие, что сжимать их кажется настоящим кощунством, так что он может позволить себе разве что аккуратно придержать их фалангами, едва-едва касаясь мерцающей кожи. — Фурина, я хотел спросить тебя, — она медленно ведёт их, ни на секунду не отрывая взгляда от его глаз. Мадмуазель Фурина ночью совсем не похожа на ту богиню, что разгуливает днём по своему дворцу. Ночью она… принцесса. Да, определенно, такая же сказочная, такая же словно бы сотканная из метафор и образов, навеянных писателю морскими волнами и каплями росы. — Спрашивай, — улыбается она ему вновь, и проворачивается вокруг себя. Без спешки, все так же чаруя музыкой отстукиваемой каблуками. — Как рождается любовь? — Фурина не выглядит удивлённой, совсем нет. Она похожа на нянечку, у которой её воспитанник спросил что-то такое простое и одновременно сложное, что не знаешь, как и объяснить. — Mon ami, mon cher ami, это всё такие изменчивые материи, что я могу сравнить их лишь с волнующимся океаном, — она отходит на него на пару шагов, не расцепляя рук. И вдруг становится пусто и холодно. — Любовь, как океан, рождает свою песню в глубине вод. И лишь тот, кому она адресована, услышит. Как океан. Нёвиллет знает океан. Знал. Да, раньше знал. Но потом океан даровал ему Фурину… с того самого дня глубины стали загадкой. Океан рождает песню… — А какая, — впервые он ведёт, ближе прижимая Фурину к себе. Синие глаза гипнотизируют его своей бесконечной задумчивостью, — какая песня у океана? Фурина замирает, и танец останавливается, эхом разлетаясь по залу. Нёвиллет возвышается над ней тихим сумрачным прибоем. Только руку протяни, и он омоет ладонь, солью оставшись на коже. — А какая тебе нравится? — ведь ему нужно слышать, чтобы знать. Нет, ему нужно чувствовать. — Та, которую поёшь ты, — Фурина улыбается. Драконий слух и вправду такой чуткий. Они так близко, что губы едва ни касаются, грея друг друга лёгким дыханием. Стоит ли шептать ему заветные слова, что звучат мелодией её океана? — Mon amour, — и правда слышит. Слова её песни из его уст ласкают слух, пока поцелуй в свете луны тянется серебряными мгновениями, навсегда застывающими в памяти. Океан всегда поёт только для того, кто слышит.