Всё исчезло

Это — несчастная жизнь, но я не сдавался. Ради своих мечт, своих амбиций и своего счастья я продолжал бороться каждый день, не давая себе опустить руки. Ради матери и отца, ради своего родного дома, где я всегда мог быть уверен — меня ждут, я работал не жалея себя. Ради моего лесочка и моей песочницы, ради речушки за полем и ради небесной невинной чистоты над крышами заброшенных домиков, из которых уехали наши соседи, я брался за голову и шёл вперёд, прорываясь через туман неизвестности будущего. Я жил ради воспоминаний о счастливом детстве, об играх в салки и пятнашки, ради памяти о драках с соседом Димкой за любимую нами обоими девочку, и ради воспоминаний о школьном тёплом времени, когда домашнее задание писалось прямо на глазах у учителя, а булки из столовой, прямо как и сплетни, разносили по всем этажам и кабинетам. Но теперь, когда ничего из этого нет для меня, когда я сижу в этих руинах, наполненных некогда моим смехом, где я делал свои первые шаги, где я шкодил и плакал, где я отпраздновал свои двадцать дней рождения, где прошла почти вся моя жизнь, я понимаю, что всё это было зря. Здесь нет моих матери и отца, они ушли, и больше никогда не вернутся ко мне, я не смогу их обнять и попросить их совета. Всё осталось в прошлом и разбилось, как эти окна, от которых осталось одно лишь название и рама, которая тоже треснула и отвалилась. Теперь мой дом. мой родной дом, стал свалкой. На моей кровати, где я в первый раз имел близость со своей первой девушкой, теперь лежат трупы, которые доедают мухи, откладывая в них своих личинок. Кто то мог бы сказать, что это даже иронично — рождать новую жизнь в трупах, которые лежат на кровати, где однажды могла зародиться другая, но во мне это не вызывает даже истеричного смешка, даже боли в груди или слёз от обиды. Я выплакал всё, что мог, и теперь мне не остаётся больше ничего. кроме как сидеть и ждать чего-то, изредка жмурясь чтобы успокоить боль в сухих глазах. Сегодня я не иду на работу, и завтра тоже. Я больше никуда не пойду, что ни случись. Всё исчезло для меня, и вместе с тем резон ходить в ненавистное мне место, где нет ничего, кроме фальши, драмы и лжи тоже. Я никогда не любил работу, никогда не любил своих коллег, но я желал своим близким лучшей жизни и просто старался делать всё, чтобы её им обеспечить, но я просто не успел и это разрушило меня, словно ударом под дых. Мои игрушки залиты и пропитаны кровью, на стенах остались отчаянные царапины – следы борьбы за жизнь: обрывки советских желтых обоев, разбитая посуда, перевёрнутая и порченая мебель. Пепел моей прошлой жизни развеет ветер, влетающий через дыру в стене. Мои искусанные в кровь губы больше не дрожат от гнева непонимания, от поисков и взывания к справедливости, они крепко сжаты вместе с челюстью и не смеют шелохнуться, будто в страхе застыли статуей. Сорванная бессмысленными воплями глотка пылает огнём. Глаза, покрасневшие хуже зреющих ягод брусники, совсем сухи и болят от этого, особенно их углы. У меня не осталось ни слёз, ни влаги на поддержание их функционирования, и всё что остаётся делать — жмуриться, и смотреть в стену, бесчувственно обдумывая всё моё дальнейшее существование. Мои обессиленные руки лежат на коленях смирно, как солдаты на посту, и тело спокойно. Я не могу больше ничего сделать, кроме бормотания себе под нос молитвы, которую я совершенно забыл, и теперь бормочу какие-то глупые обрывки из неё. — “ Пресвятая Троице, помилуй нас; Господи, очисти грехи наша; Владыко, прости беззакония наша; Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твоего ради.” — шепчу я глухим, сиплым голосом. В моём горе нет ни смысла, ни смеху, ни удовольствия ни для кого. Оно просто есть, и именно эта мысль убивает меня хуже табака, не давая покоя. Всю жизнь я считал о том, что всё в мире имеет смысл и жил так до сегодняшнего дня. Я проживал с этой мыслью все свои обиды, боль и невзгоды, взывая к смыслу, который непременно должен был быть, и шёл рука об руку с кармой, обещающей возместить мне все мои упущенные возможности и обиды. Когда меня били в школьном туалете сверстники, смеялись и обзывали, я вспоминал об этом, и мне было легче. Когда мне изменяли, я утешал себя идей возмездия. которое их ждёт, и что это – лишь часть испытания Божьего, предназначенного мне. Когда меня предавали, оскорбляли, ни во что не ставили и вытирали об меня ноги, каждый раз я считал, что всё будет возвращено мне счастливыми моментами, встречами с любимыми, чистой любовью и так мне было проще жить. Прошлый я, имя которого я желаю забыть, был идиотом, который не сумел дать отпор, который не сумел исполнить свои мечты, который упустил каждую предоставленную возможность из-за боязни. Чего же я так боялся? Сдачи, наказания, испорченной кармы? Теперь я будто исцелился и прозрел, но так поздно это случилось, что я и не знаю, стоило ли оно того! Осознание жжёт мне разум и я хочу просто заткнуть себя, чтобы не думать об этом. но я не знаю как. Голос в голове продолжает тараторить и винить меня во всех бедах, он кричит на меня и корит, бранит и ненавидит. срывая глотку в безобразном оре. Он думает, что это имеет на меня влияние, он ещё не понял, и наверное, он никогда не поймёт, никогда не смирится. Это я старый говорю в себе. Я ругаю себя за черствость в моменте, за пустое спокойствие и за то, что не сделал раньше. Я ненавижу себя и мне плевать одновременно. Я чувствую, словно меня разрывает изнутри чувствами, их взрывом и всплеском, они бьют через край, и льются вниз по локтям, но этого как будто в тот же момент и нет вовсе. Я не знаю, что я чувствую и как я мог бы это описать, но я знаю, что хочу придушить себя. Я хочу расцарапать своё лицо в мясо, содрать с себя кожу и пустить кровь стекать вниз по ногам, я хочу расколотить свой череп о стену, я хочу вернуть всё как было прежде, и я готов принести себя в жертву ради этого. Но я уверен, это не поможет. Мои родители говорят со мной, когда я усну. Они просят меня не ругать себя за их смерть, они утешают меня, и мама плачет только о том, чтобы я бежал из города. А я плачу ей в ответ о том, что не могу бросить это место. Оно для меня значит всё, и больше нигде я не смогу отыскать себе дома, и что если мне суждено уехать, я всё равно не сделаю этого. Я потерял их с отцом, так пускай я сохраню хотя бы дом! Я говорю ей, что умру здесь, но не уйду, и она плачет закрывая бледное лицо руками, но кивает, что понимает меня. Отец кивает тоже, и просит закурить с ним, и я закуриваю. Мы молча затягиваемся дымом, пока маму в его объятиях всё ещё трясёт от рыданий. Он гладит её худые плечи и чмокает в лоб, когда убирает сигурату от шершавых губ. Она трясёт головой смущенно, но он только улыбается ей. — “Мы любим тебя, сынок,” — говорят они мне в унисон, а я только улыбаюсь как дурак, и курю. Я вспоминаю рассказ из своей любимой детской книги, “Одна капля убивает лошадь”, и глуповато усмехаюсь. Папа смотрит на меня странно, и я объясняю, почему смеюсь. Он улыбается в ответ, и тогда я лезу к родителям обниматься. Я обнимаю их, но не чувствую их тёплых рук на своей спине и плечах. Я открываю глаза, и вижу только руины реального мира, из которого меня вынес ненадолго сон. Я продолжаю улыбаться, но улыбка словно сама исчезает с моего лица незаметно даже для меня, и я сажусь вертикально, а весь цикл повторяется заново. Но я больше не плачу, как раньше. Я сижу и пялюсь в стену, где вижу свои детские каракули, намалёванные маркером. Я рисовал тогда себя и маму, жирафа и бабочку. Потом, рядышком, я рисовал папу и бабушку, которые держались за руки, но у бабушки были крылья, и она словно уходила от нас, а папа почему то всё равно улыбался. Я сглотнул горькую слюну и моя глотка сама собою сжалась. Плечи дрогнули, и я сорвался с места. Я схватил осколок стекла с пола и не жалея руки, стал вырезать картинку на бетоне: я вырезал себя, уже взрослого, держащего за руки мать и отца, у которых тоже были крылья. Они улетали от меня далеко-далеко, а я улыбался, будто надеялся, что они ещё вернутся. Я плакал, и даже сам не мог понять, от чего именно: от боли в изрезанных крепко зажатым в ладони стеклом, от боли наконец осознания полной картины смерти моих единственных родных людей, или от счастья, накрывшего меня волной в миг, когда мне показалось возможным отпустить их. Я смотрел на своё творение, когда закончил, и по-идиотски улыбался, смеялся и плакал. Мои слёзы были горячими, и обжигали щёки, которые были холоднее льда, а смех был звонким и искренним. Сидя на коленях перед стеной с рисунками я продолжал сходить с ума, пока небо надо мной становилось багрово-рыжим, в нос мне настойчиво бил запах дыма, пороха и стали, а земля тряслась. Я не понимал, что происходит, но меня это и не волновало вовсе! Я задыхался и был вне себя от состояния, в котором пребывал. Я Был, но прошло мгновение, и вот меня уже не было. Больше ничего не было, и это было прекрасно. Несчастное всё прошло, но не пришло и хорошего, и это могло вызвать во мне ликование. Мы больше не плакали, не кричали, не смеялись, не радовались, не мычали, не ели, не убивали, не могли быть убиты, не ходили и не ползали, не ехали и не летели, не моргали и не дышали. Всё наконец исчезло, и пустота, невозможная к воображению, настигла каждого из нас. Мы – люди, теперь были ничем, и наше “Я” исчезло.