Мадонна архидиакона Фролло

я на осколки разлетался

что, конечно же, не новость

но я сумел собрать в витраж их

все до одного

♫ Канцлер Ги — Canzone di Azzo

декабрь 1482 года

      Где устроить Изабеллу хотя бы переночевать, Клод решительно не знал. Девушке ее статуса не подобало спать на постоялом дворе, снимать комнату наспех было попросту не у кого, а вводить ее в свой дом в Клуатре под покровом темноты было бы верхом безрассудства, но ей было необходимо где-то спать, а еще раньше — что-то поесть, и он вспомнил о странноприимной келье, где находили приют паломники и те, кому собор даровал временное убежище.       — Прошу прощения, мадемузель, — Клод повернул тяжелый ключ в замке неприметной двери в тени одного из контрфорсов, — но я не могу предложить вам ничего лучше этого. Только на эту ночь, разумеется. Как только рассветет, я займусь поиском жилья для вас. Или вы приглашены ко двору?       — Нет, мэтр, — она опиралась на его руку, и от ее волос пахло чистотой — изумительный аромат, столь редкий в зловонном городе. Райское благоухание, в очередной раз подтверждающее, что перед ним — небожительница.       Узкое помещение напоминало скорее гробницу, чем жилую комнату. Здесь было холодно, единственное окно — даже не окно, а бойница, лишенная стекла — впускало лишь тонкий луч лунного света, в углу стояло подобие ложа — деревянный настил, накрытый жестким одеялом и тонким соломенным тюфяком. Рядом с ним — простой дубовый табурет и крошечный столик, на котором покоилось распятие и оплывший огарок свечи в медном подсвечнике.       Присутствие Изабеллы в этом месте казалось почти кощунственным.       Усадив ее на табурет — единственное место, хоть немного подходящее для гостьи, — Клод позволил себе еще раз втянуть носом запах рая, сам сел на край жесткого ложа и почти извиняющимся тоном сказал:       — Когда я попрошу принести нам ужин, вы можете испугаться. Видите ли, мне прислуживает мой… — «приемный сын» Клод проглотил — не хотелось выглядеть в ее глазах стариком. — …названный брат. Он звонарь Нотр-Дама. К сожалению, бедняга уродлив так, словно над его обликом поработал нечистый, однако душою он чист, и не посмеет оскорбить вас ни словом, ни делом.       — В таком случае, мэтр, мне даже интересно увидеть его.       Фролло щелкнул пальцами.       — Квазимодо! Подай ужин, и сразу две порции! — обычно он говорил с воспитанником резким приказным тоном, но в обществе Изабеллы не позволил себе этого, обратившись к горбуну многим мягче обыкновенного. Вскоре в дверном проеме показалась его гротескная фигура, держащая в огромных руках поднос, на котором стояли две глиняные миски густой гороховой похлебки, два блюда с отварной рыбой, два куска ржаного хлеба и кувшин с чистой колодезной водой.       Вместо испуга, которого ожидал Клод, Изабелла ласково улыбнулась Квазимодо. Горбун поставил тарелки перед приемным отцом и его гостьей, неуклюже попытавшись поклониться, что выглядело жалко и смешно из-за его горба, но в улыбке мадемуазель Бартрин не промелькнуло и намека на насмешку.       — Благодарю вас, добрый человек, — сказала она. С изумлением Клод понял еще одно: ее тон звучал так, словно она говорила с равным, а не с уродливым слугой.       Квазимодо не отреагировал, повернувшись спиной и удалившись, и тогда Фролло испытал раздражение: в ответ на доброту гостьи он мог бы вести себя и поучтивее.       — Простите его, мадемуазель Бартрин. Он не груб. Он глухой.       — Ах! — ее глаза сверкнули таким состраданием, что Фролло предпочел бы, чтобы Квазимодо оставался для нее грубияном. — Еще и глухой! Бедный, бедный юноша!       — Господь послал ему испытание, — ворчливо заметил Клод, окуная пальцы в миску с водой, которую также принес звонарь. — Он не посылает нам тех испытаний, какие мы не можем вынести.       Не посылает, но как же трудно Клоду было выносить его испытание; даже рядом с ангелом мысли то и дело летели к демону. Находясь среди сияния Рая, он смел грезить об адской бездне, о геенне огненной, что ждет его — в объятиях цыганки и за чертой.       Изабелла омыла пальцы в своей миске с водой и взяла кусочек рыбы. Ела она с изяществом самой королевы, так, что можно было залюбоваться.       — Когда я займусь поиском жилья для вас, — проговорил Фролло, — то могу заодно договориться с портным о пошиве платьев, а с сапожником — о башмачках. О деньгах не волнуйтесь.       — У меня есть деньги, — возразила она.       — Придержите их на особый случай, — отрезал Фролло. — Мой друг просил меня оказать вам покровительство, и я не могу допустить, чтобы вы в чем-то нуждались.       — Тогда, — ее лицо вдруг озарил особый одухотворенный свет. Клод не поверил своим глазам — как могли ее черты так неуловимо измениться? Только что перед ним сидел ангел, а теперь это была Мадонна.       — …тогда, не могли бы вы заказать для меня еще и лазурит и тонкие кисти из беличьего волоса?       — Лазурит и кисти? — удивленно переспросил Клод.       — Да, я… — она закусила пухлую губку. — Я умею рисовать. Мой дядюшка — художник и когда-то научил меня этому искусству. С тех пор мне доставляет искреннее удовольствие занятие живописью. Впрочем, это лишь развлечение и не более того.       — Что же вы хотите нарисовать? — насколько это удобный вопрос, Клод не знал. Искусство обошло его стороной, он не изучал его, не задумывался о нем. Все картины, которыми он любовался, были фресками и иконами.       — Еще не знаю. Желание нарисовать что-то появляется спонтанно, — призналась Изабелла. — Так же, как поэту спонтанно приходит в голову первая строчка, а музыканту — первые ноты. Вам знакомо это чувство, мэтр?       — Сожалею, но я далек от творчества.       — О, — она посмотрела на него с тем же сочувствием, что и на Квазимодо. — Как жаль.       — Каждый избирает свой путь, мадемуазель Бартрин.       — И ваш — это наука?       — Религия.              — Но Жан говорил… что вы были одним из лучших студентов, — Изабелла нахмурила светлые бровки.       — Все верно. Я изучал теологию.       — А еще медицину и языки.       — Вижу, ваш брат рассказал вам все обо мне, — усмехнулся Клод.       — Многое, — уклончиво ответила она. — Но, уверяю вас, только хорошее. Судя по всему, вы очень умный человек, очень упорный и жаждущий знаний.       — А вы, мадемуазель, судя по всему, очень добры.       Господи, почему он говорит с ней об этом? Почему она вдруг решила говорить с ним — о нем? Клод знал мало женщин. Ловил отголоски щебета парижанок: они обсуждали наряды, украшения и женихов, своих и чужих, развлечения, праздники и мистерии. Об искусстве и тем более о науке они не говорили, считая эти темы скучными.       Для женского ума эти темы должны были быть недоступны.       Должны были.       — Мадемуазель, — решился Клод. — Что вы думаете о схоластике?       Ей полагалось либо высмеять его за такой вопрос, либо захлопать глазами с глупым видом, пытаясь сообразить, чего от нее хочет этот странный человек, но Изабелла совершенно спокойным голосом ответила:       — Меня кое-что смущает в этом учении.       — Вы… вы знакомы со схоластикой? — изумился Фролло.       Изабелла смущенно опустила глаза.       — Совсем немного. Жан обучал меня некоторым наукам. Не знаю, для чего, но эти науки неожиданно нашли отклик в моей душе.       — И что же вас смущает в схоластике? — помолчав, спросил Клод. Жан всегда был достаточно эксцентричным человеком, и то, что он решил обучать сестру, все объясняло. Странно было другое — что Изабелла поняла объяснения… но как ангел мог не понять?       — Мне кажется, мэтр, что эта наука порой слишком отстранена от земного мира. Разве Бог не являет Себя и в простых мирских радостях?       Клод изумленно распахнул глаза — она действительно рассуждала о схоластике. Более того — она озвучила его же мысли.       — Духовные вещи всегда превалируют над мирскими, — сказал он, справившись с шоком. — Духовная жизнь важнее мирской, ибо мы все из праха пришли и в прах вернемся.       — Но разве то, что мы чувствуем, не мирское? Страх, грусть или радость? Это не чувства тела, но нашей бессмертной души.       — В Раю мы не будем испытывать страха и грусти.       — А в Аду будем испытывать только их, верно? — ее взгляд обжег. Фролло опустил глаза в тарелку, на остатки рыбы.       — Верно. Вы очень хорошо образованы, мадемуазель.       — Правда? Вы очень добры, столь высоко оценивая мои скромные познания. Все дело в том, что брат любезно соглашался утолить мое любопытство, при этом не нагружая ума. Всем, что я знаю, я обязана ему.       Закончив с едой, Изабелла еще раз омыла руки в миске.       — Благодарю вас за ужин, мэтр, — сказала она.       — Теперь вам нужно отдохнуть, мадемуазель, — произнес Клод, стараясь придать голосу наставническую твердость.       Вместо того чтобы снова звать Квазимодо, он сам подошел к очагу — не хотелось, чтобы вид горбуна лишний раз тревожил Изабеллу перед сном. Опустившись на колено перед камином, он разжег огонь, и в очаге заплясали языки пламени, наполняя каменную келью живым теплом. Блики отразились в глазах Изабеллы, и Клоду на секунду показалось, что он видит святую в сиянии нимба.       Он резко поднялся, одергивая сутану.       — Это чистая постель, — указал Клод на ложе с соломенным тюфяком. — На столе я оставлю свечу и кремень. Дверь будет заперта снаружи ради вашей же безопасности — в соборе по ночам бывает неспокойно.       Изабелла благодарно кивнула.       Клод остановился у порога, держа руку на засове.       — Доброй ночи, мадемуазель. Спите спокойно.       — Доброй ночи, мэтр Клод, — тихо отозвалась она.       Он вышел, и оказавшись в темном коридоре, прижался лбом к холодному камню стены.

***

      Стоило архидиакону выйти, как Изабелла вытянула из своей дорожной сумки обтянутый потертой кожей альбом и тонкий серебряный штифт и, опустившись на колени прямо у очага, раскрыла чистую страницу: скорее, скорее, пока память хранит линии и фигуры, скорее запечатлеть… Ее рука порхала над листком, и на бумаге медленно проступали узнаваемые черты: резкий излом бровей, складка у переносицы, высокий лоб, суровое мрачное лицо, смоляно-черные волосы с несколькими серебряными прядями на висках, чего не могли передать чернила, и глубокий взгляд темных глаз.       С листа на нее смотрел Клод Фролло.       Изабелла одарила портрет нежной улыбкой: архидиакон приятно ее удивил. Отчего-то она рассчитывала увидеть брюзжащего старика, какими, по ее мнению, должны были быть все архидиаконы, но Клод не был стариком. Он был высоким, широкоплечим, хорошо сложенным и наверняка сильным, скрывая под сутаной тело вовсе не лишенное красоты.       Что за глупости.       Она всего лишь сочла его интересной моделью для картины. Он всего лишь друг ее брата, и она должна видеть в нем не более, чем брата.       Но как он смотрел на нее! Так смотрят на распятия и лики святых, падая на колени в религиозном экстазе, заламывая руки и моля о милости. Так смотрят, ударяя себя плетью по спине в исступлении молитвы. В его глазах пылало восхищение вперемешку с болью.       Нет, сказала себе Изабелла. Нет, ей показалось.       Ее тянет к греху, ибо она сама — плод греха.