Мадонна архидиакона Фролло

сегодня ночью в старинной башне горит свет

как будто правда бывает ночь перед Рождеством

и, как эссенция, разливается волшебство

его законы не умещаются в голове

♫ Princesse Angine — Фантастический вальс

декабрь 1482 года

      В окнах дома де Гонделорье горел теплый свет, в зимнем воздухе эссенцией разливалось волшебство Рождественской недели. Снег лежал на кованых решетках оград и ровным горностаевым мехом, нарядные гости в меховых плащах спешили скрыться за дверями, маленькие пажи в синих с золотом ливреях суетились с факелами, чье неровное пламя озаряло заиндевелые гербы над порталом.       Постоянно держать Изабеллу в соборе не получилось бы; наведя справки, Клод понял, что идеальным для нее пристанищем может быть особняк прямо напротив Нотр-Дама. Поговорив с Алоизой после причастия, Клод упомянул, что к нему совершенно неожиданно приехала кузина его друга, и что он был бы благодарен мадам де Гонделорье, если бы та на время приютила у себя мадемуазель Бартрин. Готовясь настаивать и искать способы давления, Клод был удивлен легкому согласию Алоизы — та только обрадовалась. Еще не старая женщина, вдова капитана городской стражи отчаянно нуждалась в обществе, и ей доставляло особое удовольствие нянчиться с молодыми девушками.       Кроме согласия поселить Изабеллу у себя, мадам де Гонделорье пригласила Клода на рождественский ужин. Едва она произнесла слово «бал», как его в сознании ожогом вспыхнуло воспоминание о проклятой цыганке — она не желала покидать его мысли: являлась в сновидениях, искушала и совращала, и для Фролло любой танец теперь был лишь отголоском той бесовской пляски, которая толкал его душу в пропасть.       И все же он не нашел причин для отказа. Разумеется, Клод и в мыслях не допускал участия в праздной суете, но его сан позволял благопристойное общение в приличном доме, и Клод убеждал себя, что его согласие продиктовано лишь долгом опекуна. Он должен был оградить Изабеллу от сальных шуток офицеров и нескромных взглядов юнцов в этом светском вертепе.       Услышав о приглашении в дом де Гонделорье, Изабелла обрадовалась, а услышав, что будут танцы — обрадовалась еще больше, и когда на ее лице отразился свет, Клод поймал себя на кощунственной мысли, что мог бы простить танцам их суетность ради этой нежной улыбки. Разве мерные движения под звуки флейт не были подобием гармонии небесных сфер? Разве не листал он в библиотеке труды итальянских мастеров, таких как Доменико да Пьяченца? Танец в приличном доме — это не та неистовая пляска плоти, что будила в нем зверя на Гревской площади, и если наблюдать за этим отстраненно, как ученый созерцает движение планет, то в этом нет греха.

***

      Душа Клода рвалась надвое, находясь во власти двух полных противоположностей.       Бог и Дьявол.       Греховная Ева и святая Мадонна.       Даже их внешность, даже имена! Смуглая черноволосая Эсмеральда и Изабелла, чье белое личико венчали золотые локоны.       Эсмеральда — изумруд, драгоценный камень, нечто материальное, нечто плотское и потому греховное.       Изабелла — клятва, данная Богу, посвященная Богу… и еще «красавица».       Красавица…       Она была ослепительна. Новое платье, сшитое из тяжелого белого атласа, мягко мерцало под светом ламп, а золотое шитье по подолу и рукавам напоминало затейливые арабески на полях драгоценных рукописей. Белизна ткани делала ее кожу почти фарфоровой, оттеняя едва уловимый девичий румянец. Туго заплетенные волосы открывали тонкую шею и изящные маленькие ушки; две непослушные золотые пряди выбились из прически, лаская лицо при каждом движении. На губах витала едва заметная лукавая полуулыбка, на щеках обозначились очаровательные ямочки, в глубине глаз мелькало что-то острое, и архидиакону казалось, что Изабелла видит его насквозь.       Вся ее фигура излучала сияние.       Сглотнув, Клод подал ей руку.

***

      Богатый покой, где принимали гостей, был обит желтой фламандской кожей с тисненым золотым узором. На потолочных балках красовалась причудливая раскрашенная и позолоченная лепнина, а камин сверху донизу покрывали гербы и эмблемы.       Здесь собралось, быть может, не самое блистательное общество Парижа, но круг вполне достойный — компания, несравненно более подходящая для Изабеллы, нежели уличные плясуньи или угрюмые звонари. Хозяйка дома, мадам Алоиза де Гонделорье, с гордостью представляла свой цветник: нежную, как весенний первоцвет, Флёр-де-Лис, смешливую и ослепительно белозубую Диану де Кристейль, Амлотту де Монмишель с буйным водопадом темных кудрей и Коломбу де Гайльфонтен, еще одну хрупкую блондинку с безупречными манерами. Мужское общество, помимо самого Фролло, составляли господа Франсуа де Жервиль, Мишель Дюбуа и Огюст Фрессон — дворяне, чьи родовые имена, хоть и не гремели так величественно, как де Леви, все же были подкреплены собственными поместьями и правом на личные знамена. Феб де Шатопер стоял, небрежно опершись на эфес своей шпаги, и, увидев его, Клод почувствовал, как внутри вскипает колючая желчь.

***

      Когда Изабеллу всем представили и обмен любезностями состоялся, она устроилась на обитой утрехтским бархатом подушке рядом с Флёр-де-Лис, одарив дочь хозяйки дома учтиво-вежливой улыбкой. Флёр-де-Лис в ответ лишь слегка приподняла уголки губ, взяв куриное крылышко со стоящего перед девушками низкого дубового столика; он был богато накрыт, но еда мало интересовала женскую компанию.       — Вы прибыли из Лиона, мадемуазель Бартрин? — заинтересовалась Амлотта. — Ах, там, должно быть, красиво!       — Но как же долго вам пришлось добираться до Парижа! — заметила Коломба.       — Последние два года я жила в Орлеане, — сказала Изабелла. — В поместье моего брата.       — О, у вас есть брат?       Хотя у всех присутствующих здесь девушек были женихи либо поклонники, упоминание о брате новой знакомой вызвало у них живейший интерес. Амлотта даже порозовела.       — Да, старший. Вернее будет сказать, кузен.       — И как его зовут? — глаза Коломбы заблестели.       — Жан де Леви-Флоренсак. Он учился вместе с мэтром Фролло, — сочла нужным заметить Изабелла. Покосившись на застывшего черной тенью у стены архидиакона, с обреченной покорностью слушающего щебет мадам де Гонделорье, Амлотта скорчила гримаску. Диана понизила голос:       — Должно быть, вам ужасно скучно с ним, бедняжка.       — Скучно? Отчего же?       — Он так мрачен, — заметила Амлотта.       — Никогда не улыбается, — добавила Коломба.       — Говорят, что он колдун и продал душу дьяволу, — шепотом проговорила Диана.       Флёр-де-Лис молчала, наблюдая за тем, как Феб, закручивая усы, о чем-то разговаривает с Огюстом. Мужчины и девушки находились в разных сторонах залы, и о чем они говорят, было не понять.       — Куда лучше кардинал де Бурбон! — так же шепотом воскликнула Коломба, и Изабелла еле сдержалась, чтобы не вздрогнуть, услышав это имя.       — Ах, верно, он душка!       — Такой красавец!       — А как он изящно носит свою мантию!       — И всегда улыбается!       — Несправедливо, что красивые мужчины становятся священниками, — наконец заговорила Флёр-де-Лис.       — Несправедливо… — протянула Изабелла, думая вовсе не о кардинале Бурбонском. Архидиакон Фролло носил свою сутану с не меньшим изяществом, и она все еще была уверена, что сутана скрывала не отвисший живот и не впалую грудь.       — Ах, точно, мадемуазель де Бартрин, вы же знаете? Летом в Париж прибудет принцесса с супругом! — встрепенулась Амлотта. — Они будут выбирать здесь фрейлин для невесты дофина. О, как бы я хотела попасть в Лувр! Вы только представьте: балы, новые платья из Италии, турниры…       Принцесса… жена Пьера де Божё… жена брата Карла де Бурбона… Изабелле стало неуютно здесь, и захотелось выйти на улицу. Убежать — от них и от себя.       Она могла сказать почти уверенно, что будет в числе фрейлин.       — Что ж, надеюсь, наша скромная трапеза была вам по вкусу? — громко поинтересовалась мадам де Гонделорье.       Утвердительный кивок дочери послужил ей знаком. В свою очередь сделав знак рукой, Алоиза пригласила войти в зал бедно одетую девушку — на фоне дворянок она казалась воробушком рядом с лебедями, но красотой лица и фигуры ничем не уступала разнаряженным сверстницам.       — Это Жанна, — объяснила Флёр-де-Лис специально для Изабеллы. — Дочь кухарки. Прислуга. Матушка решила, что она талантлива в музыке.       Повинуясь мадам де Гонделорье, «просто Жанна» села у арфы. Подняла руки, нежно коснувшись струн — и из-под тонких пальцев полилась нежная мелодия, заполнившая зал. Фантастическая мелодия будоражила, волновала, вызывала трепет… воробушек оказался не воробушком, а соловьем.       — Вы позволите? — приглашая на танец Флёр-де-Лис, Феб бросил пытливый изучающий взгляд на Изабеллу, на мгновение задержавшись на ее губах. Флёр-де-Лис, заметив это, помрачнела. Изабелла отвела глаза — меньше всех собравшихся в зале мужчин, за которыми она наблюдала, ее привлек де Шатопер. Разговоров слышно не было, но по тому, как сально тот улыбался, можно было угадать, о чем он говорил, и когда Феб отворачивался, Дюбуа морщился, Фрессон посмеивался, а де Жервиль закатывал глаза. Судя по всему, они не были товарищами Феба и пришли лишь ради общества дам.       — О, как нехорошо, — спохватилась мадам де Гонделорье. — У нас не хватает кавалеров!       — Ничего страшного, — сказала Изабелла. — Я не танцую. Мне достаточно слушать музыку.       Алоиза тут же забыла о своей гостье, с материнской гордостью любуясь Флёр-де-Лис. Прочие девушки тоже мгновенно утратили интерес к новой знакомой: рождественский вечер был слишком короток, чтобы тратить его на разговоры с женщиной, когда рядом были мужчины, готовые ловить каждое их слово и улыбку.       Зал наполнился шорохом платьев и мерным перестуком каблуков. Изабелла осталась одна на своей бархатной подушке, наблюдая, как Амлотта кокетливо склоняет голову, как Диана прикрывает рот веером, скрывая смешок, и как Феб, чеканя шаг, шепчет что-то на ухо своей невесте, отчего та густо краснеет.       Она рассматривала их, невольно — по привычке художницы — запоминая лица, и вдруг сама почувствовала на себе пристальный взгляд.       Клод Фролло по-прежнему стоял у стены и не сводил с нее глаз. Изабелле показалось, что между ними протянута струна, такая же, как на арфе Жанны.       О нем, как и об Изабелле, быстро забыли в общем веселье, но архидиакон только того и желал — вдова капитана городской стражи порядком утомила его своей суетной болтовней. Музыка завораживала, но он не слушал, и не смотрел на кружащиеся пары, наблюдая лишь за одинокой фигуркой девушки в белом платье. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, белые складки ее юбки струились до самой земли, отблески каминного пламени играли в золотых волосах, создавая вокруг головы трепещущее сияние, и в этом свете она казалась Клоду кем-то неземным. Ангелом.       Мадонной.       Фролло сердился на себя за сравнение земной женщины со святой Богородицей, но ничего не мог с этим поделать; она была Мадонной точно так же, как Эсмеральда была дьяволицей.       И все же она была земной женщиной. Земной молодой девушкой, скучающей и одинокой, пока другие веселятся.       Если бы он мог подойти к ней и пригласить на танец… если бы он мог… если бы не проклятая сутана… если бы не сан…       Изабелла, словно ощутив на себе его взгляд, подняла глаза — и едва кивнула в сторону выхода. Клод согласно дернул подбородком; пройтись по площади было бы лучше.

***

      Острые шпили Собора, возвышавшиеся неподалеку, припорошил белый пух. Свет редких фонарей блестел на мостовой, которая превратилась в безупречный белый холст. С иссиня-черных небес медленно и торжественно падали крупные хлопья снега, кружась под приглушенные звуки арфы, которые доносились из приоткрытых окон особняка. Изабелла подняла руку, ловя снежинку на белую лайку перчатки.       — Вы очень хорошо пели, мэтр Фролло, — сказала она, и на губах снова мелькнула тень лукавой улыбки.       — Когда?.. Ах да, на мессе, — вспомнил он. — Пел не я, а хор.       — Я различила ваш голос. Сначала вы не пели по-настоящему, а после начали.       «Я пел для вас», — он стиснул зубы. Нельзя так говорить. Так сказать мог кто-то из гостей де Гонделорье. Или Жан де Леви. Или Жеан.       Даже Квазимодо, если бы тот умел петь.       Любой мирянин.       — Надеюсь, вы не против, что я определил вас именно сюда, — сказал Клод.       — Что вы, напротив, я очень вам благодарна. Мадам де Гонделорье показалась мне милой. И мадемуазель де Гонделорье тоже. И… я же смогу навещать вас? И Квазимодо, — быстро добавила Изабелла. — И собор. Я не зарисовала все интересные мне детали.       — Конечно. Двери Собора всегда открыты для верных чад церкви, а для вас — тем более. Вы можете приходить в Нотр-Дам в любое время, когда вам заблагорассудится. Галереи, верхние пределы, скрипторий… везде, где вы найдете пищу для своего вдохновения, вы будете желанной гостьей. Я распоряжусь, чтобы Квазимодо встречал вас у бокового портала, — добавил Фролло. — Тогда вам не придется сталкиваться с праздной толпой на паперти.       Изабелла подняла на него взгляд — в полумраке площади ее глаза казались огромными и блестящими.       — Благодарю вас, мэтр Клод. Мне будет не хватать наших бесед.       По телу Клода прошла судорога, которую он едва скрыл за резким кивком.       Они сделали еще несколько шагов по направлению к светящимся окнам особняка. Изабелла поймала еще одну снежинку. Фролло вовремя заметил опасный блеск под ногами.       — Осторожнее, здесь снег заледенел… ох!       Договорить он не успел. Тонкий каблучок Изабеллы наступил прямо на скрытый под свежим снегом скользкий лед. Подошва неловко поехала вперед, и, издав тихий вскрик, она инстинктивно вцепилась в идущего рядом Клода. Архидиакон так же инстинктивно подхватил ее и на мгновение прижал к себе, придерживая за талию.        Мир вокруг них замер.       У нее были такие яркие глаза. Не просто голубые — они словно источали свет. Он мог увидеть каждую ее ресницу. От нее пахло так же, как в первую их встречу — чистотой и еще чем-то сладким. Она была теплой, и он чувствовал это тепло через ткань ее платья и своей сутаны.       Она была теплой, и у нее — с ужасом осознал Фролло — было тело. Женское тело, красивое, молодое… то, о чем ему запрещено даже помыслить, тем более, по отношению к ней. К той, кого он звал про себя Мадонной.       Но и Мадонна была земной женщиной. Святой, непорочной, благочестивой — но земной.