Тёплый дождь

      С возвращением друга Джисон начал чувствовать себя живым. Такая позабытая лёгкость, коя сплеталась с ощущением приятного спокойствия, за все канувшие в отвратительно тяжелое прошлое месяцы изначально казалась чем-то потаённым и будто незаслуженным. Бан Чан дневал и ночевал в его квартире, где поздними ночами они оба сидели за излюбленным и многострадальным ноутбуком старшего, создавая заметки для будущих песен. Эти недолгие часы напоминали о славном времени начала пути продюсирования, когда каждый юнец горел яркими идеями больше, чем жаждой заработать денег — пока Джисона не сбил отец с верных ориентиров. Хоть Хан и настойчиво прогонял друга к себе домой, уверял его, что оплатит такси, тот стойко отбивался. Ссылался на то, что в пустой квартире ночевать не хотел, ведь его партнёр всё ещё не вернулся из Австралии, Чан ухватывал в свои медвежьи объятия друга и сжимал его, чтобы кинуться щекотать.       Всего за пару дней Бан Чан помог младшему уладить множество вопросов, включая и подачу документов на развод. По самому нелепому, нечестному и подлому стечению обстоятельств бумаги не хотели принимать в электронном виде, а для Джисона покинуть квартиру чудилось настоящим испытанием, пусть несколько раз Бан и выносил его на руках, только бы дать подышать свежим воздухом — заканчивалось всё слезами. И думы о том, чтобы таким недееспособным выбраться снова в люди, кто мог его увидеть и сфотографировать, сводили с ума даже при банальном представлении об этом, посему все хлопоты и свалились на широкие плечи друга. Кто, к слову, даже ловко выпроводил Миюн, когда она старательно пыталась отпереть дверь со сменёнными замками своим ключом. Та, явно не ожидавшая, что у её мужа появились защитники, начала заикаться про свои вещи и огромную, почти безграничную, как целая непознанная вселенная, любовь к Хану, на что Крис лишь закатил глаза и грубо вытащил чемодан со скомканной женской одеждой на небольшую площадку. Захлопнул дверь перед носом разъярённой дамы, прежде чем прислониться ухом к двери и упиться в удовольствии выслушивания ругательств в свой адрес.       Благодарности от Джисона не было предела, однако он попросту не знал, чем мог отплатить Чану за всё то, что тот для него делал. Звонкий смех друга не стихал иногда целыми днями, если он никуда не выбирался, и просто отвечал нечто неуместное — вроде внесения правок в договоры с заказчиками. Но порой Хан оставался один, даже если на совсем недолгое время, и погружался в себя, смакуя собственные чувства и ощущения после столь долгого утопления в болоте боли и тьмы. В очередной приятный, тихий в своём исполнении вечер Джисон уютно устроился в новом кресле на узкой, но невероятно обустроенной и комфортной лоджии, и что-то неторопливо писал в своём блокноте, который не открывал порядка нескольких лет. Холодное свечение нежно-фиолетового цвета светодиодных лент ласково окутывало его, рассыпаясь красивыми искрами на бледном лице, где виднелась еле заметная улыбка. Строки сами разливались по бумаге, а руке оставалось только поспевать за полётом вдохновлённых спокойствием мыслей: непривычно сладостное чувство. От потока воодушевления Джисона отвлекли голоса, донёсшиеся из коридора. Сначала Хан подумал, что ему померещилось, но чуть позже с интересом наклонил голову вбок, вслушиваясь в тихий голос друга и незнакомый ещё одного парня. Этот новый для слуха голос был приятным и тёплым, располагающим и вызывающим желание услышать его менее приглушённо, словно новая мелодия потекла по заржавевшим струнам души. Тонкий палец бережно коснулся встроенного в подлокотник кресла пульта, и то медленно двинулось вперед неспешно, с лёгкими жужжащими звуками под управлением ловких рук Хана, и вывезло его в коридор. — Привет, малыш, — Чан поднял руку в знак приветствия, а Хан смутился прозвища, которое старший обычно использовал очень редко и только, когда они были наедине. — Это Ли Минхо! Я названивал тебе, что мы приедем, но ты не ответил ни разу. — Прости, наверное, телефон без звука, — виновато ответил Джисон и поёжился, ведь не выглядел приемлимо для того, чтобы принимать гостей.       Неуверенно и чуть смущённо Джисон перевёл взгляд на незнакомого парня, который аккуратно устраивал свои кеды на невысокой платформе в специальный пластиковый контейнер для грязной обуви. На мгновение, а, может, целую вечность, Хану показалось, что его организм абсолютно позабыл, как дышать. Стоило представленному Ли Минхо поднять на него взгляд своих тёмных, невозможно красивых и до безумия выразительных глаз. Сердце однозначно пропустило удар при установленном зрительном контакте, поэтому Джисон поторопился отвести взор на улыбающегося позади Чана. — Добрый вечер, Хан Джисон.       Минхо улыбнулся чуть неровно, словно губы надломил в красоте эмоций, а Джисон нервно, совершенно случайно задел маленький рычаг кресла, отчего то рвано сдвинулось вперёд. И комично глупо подвезло его вплотную к парню, как в какой-нибудь неловкой и наивной дораме. Хан поднял немного испуганный взгляд на усмехнувшегося Минхо и прошептал тихое: — Пр-приветсвую…       Весь вечер Джисон старался не подавать вида смущения, отстранённости и восхищения из-за знакомого Бан Чана. А там явно было чем восхищаться и чему смущаться, потому что парень беззастенчиво флиртовал с Чаном, пока тот разливал по кружкам горячий кофе и подносил тёплые закуски. Джисон смутно помнил Минхо с момента их последней рабочей встречи, именно той, про какую говорил его друг. Однако достаточно многое, на самом деле, Хан лелеял в душе, где-то достаточно глубоко, дабы не быть пойманным. Посему те черты лица, которые Хан бессовестно разглядывал, как только собеседник отворачивался к старшему, казались такими знакомыми и чертовски красочными, отчего Джисон просто не мог поверить, что перед ним находился живой человек.       Ли Минхо — произведение искусства богов и ангелов, но никак не земное существо, вот в чём был уверен Джисон больше, чем в чём-либо на этой бренной планете. А голос чувствовался настолько тёплым и обволакивающим каждую ноющую болью клеточку тела, что даже, как казалось, нагло пробирался под кожу, там поселяясь. Вены пылали странным огнём от каждого тихого «Джисонни», при этом уши горели от стеснения при очередном пойманном лукавом взгляде тёмных глаз, окаймлённых незаконно длинными и густыми ресницами. Сознание разрывалось быстро и рьяно от доселе неизвестных парню чувств, каким он даж не мог дать хоть какое-то определение или понятие. Из-за стиснувших ощущений в груди, Джисон замедленно моргал и пытался успокоить слетевшее с катушек сердце, которое, казалось, готово было покинуть тело прямо через горло. Но самое глупое, что им совершалось — не слушал то, о чём говорили парни, ведь всё внимание рассеялось в полумраке кухне и мягком смехе Минхо от глупых шуток Чана. — Так, говорите, врачи не дают никаких надежд? — поинтересовался Ли, поднимаясь из-за стола. — Я могу?       Минхо слегка склонился над сидящим в инвалидном кресле Ханом, кто вообще потерялся в пространстве и времени, и указал пальцем на его ноги, мёртвым грузом обременяющие их владельца. Неуверенно кивнув, Джисон почти подавился воздухом, когда новый знакомый резво и без стеснения опустился перед ним на колени и расположил свои широкие ладони на узких бёдрах. Лицо Минхо вмиг стало серьёзным, а брови чуть сводились к переносице, пока тонкие пальцы изучали каждый миллиметр чужой плоти через тонкие облегающие штаны. Невыносимо бережно и аккуратно Ли прощупывал застывшие мышцы и мягкую кожу, не забывая взглядом обращаться к лицу Джисона, чтобы счесть эмоции, но кроме яркого смущения ничего там не находил. В любой другой ситуации Минхо бы усмехнулся и пошутил как-нибудь двояко, ведь для него вовсе не было в новинку лицезреть такую реакцию на себя и свою внешность. Он определённо знал, что красив, но, на самом деле, не понимал насколько. Однако сейчас его целью было единственное желание: поставить парня на ноги, потому что давнишний друг чуть ли на коленях не умолял помочь. Его ушей коснулся неожиданный тихий стон, болезненный и резкий, когда Минхо немного грубовато надавил на поясницу, проникнув под тёплую толстовку. И картина, вероятно, со стороны выглядела чудесно постыдной: Минхо почти улёгся на безжизненные ноги и навалился корпусом на Хана, лапая его нагую кожу под одеждой — Бан Чан позади понимающе хмыкнул. Руки неспешно продолжали путь, и, чтобы всё шло так, как надо, Ли придвинулся ещё ближе к застывшему в изумлении и лёгком страхе от близости тёплого тела парню. Теперь на своей шее он ярко ощущал горячее, рваное дыхание, в то время как подушечки пальцев продолжали двигаться вдоль позвоночника, а потом вновь спускались к пояснице, массируя болезненные точки. Хан кривился от неприятных ощущений и жалобно смотрел на Бан Чана, который лишь разводил руками со словами: «терпи, так надо». — Насколько могу судить, не всё так плачевно, как вам наговорили врачи, — Минхо отошёл от ошеломлённого Хана и сел снова на своё место. — Я запишу Джисона на приём к своему другу, — Ли обратился к Чану, — он замечательный хирург-ортопед. После этого картина станет более ясной. — Думаешь, могли ошибиться? — с надеждой. — Либо им было просто всё равно на такого милого, на мой взгляд, пациента, — щёки Хана вспыхнули с новой силой пылающим румянцем. — А если серьезно, то у него ужасные, грубые шрамы в месте операции. Я даже смотреть не хочу, мне хватило того, что я ощутил пальцами. Это говорит о достаточно наплевательской работе. — И почему я думаю, что это дело рук твоей Миюн? — спросил Чан, и уставился на Джисона. — Она не моя, — тихо ответил тот, пока всячески старался избегать собственного желания посмотреть на Минхо, что-то быстро записывающего в свой блокнот. — У меня сейчас немного загруженный график. Думаю, только в конце недели я смогу сопроводить тебя, — обращаясь к Хану, говорил Минхо и одновременно делал пометки, — к врачу и там начать какую-то терапию по заключению. — Отлично! — ответил вместо Джисона Чан и радостно хлопнул в ладоши. — Ты наш спаситель, Минхо-я! Спасибо большое. — Какое «спасибо»? Я на твоё имя выставлю нехилый такой счёт, — Ли усмехнулся, когда столкнулся с недоумённым взглядом друга. — Почему? — опешил Хан, расправляя одежду, будто всё ещё чувствовал прикосновения к своей спине. — Почему на Чана? — Я с тебя не смогу взять деньги. А вот с твоего друга — запросто, — Бан наигранно завыл от услышанных слов. — На самом деле, я шучу. Мне в радость помочь. Я когда-то очень любил этим заниматься и помогать людям восстанавливаться. Видеть их улыбки от первых достижений, слышать радостный смех и крики от первых, самостоятельно сделанных шагов.       Джисон слушал парня с таким упоением и теплом на душе, что хотелось, чтобы этот день попросту не заканчивался. Приятный голос, звонкий смех, странные шутки и комфорт. Расслабленный Чан задорно прижимал Минхо к себе, а тот кривился шутливо и руки чужие со своих плеч стряхивал. Хану казалось, что он давно забыл, каково это, находиться в приятной компании и просто общаться, когда от тебя ничего не требуют и не лезут с объятиями и поцелуями, лишь бы кому-то что-то доказать. Миюн любила показывать всем вокруг, кому принадлежал Джисон, ведь он действительно был популярен и как исполнитель, и как продюсер. Но теперь сам себя он мог ассоциировать только с карманной псиной, которую использовали, как дополнение к образу — аксессуар. — Вот мой номер, — Минхо протянул листок бумаги задумавшемуся Хану, — буду рад, если ты напишешь. Если же нет, я через Чана свяжусь с тобой и сообщу день, когда заеду для посещения больницы. — Минхо, ты, правда, чудо, — Бан Чан крепче обнял друга, а тот растёкся по его руками и наигранно сморщился снова, хотя даже не пытался выпутаться из объятий. — Я пока живу здесь, так что, да, если что, держи связь с этим ребёнком через меня. — Отлично. А теперь прошу меня простить, — Ли поднялся на ноги, собирая свои немногочисленные вещи в рюкзак, — у меня ночная репетиция, поэтому мне уже пора.       Неожиданное чувство пустоты снова распустилось где-то под рёбрами. Джисон откатился на кресле нехотя, но его ловко поймали за руку, останавливая. И если бы ещё немного ласковое прикосновение задержалось на его запястье, Хан бы точно задохнулся, ведь новый знакомый так нежно и по-доброму посмотрел на него, а потом ярко улыбнулся, что это тепло отдалось болью в сердце. Неужели он достоин от кого-то безвозмездной заботы? — Я найду выход. Береги силы для наших занятий, потому что тренировки будут безжалостными.       Тонкие пальцы проскользили по кисти руки, погладили нежную кожу и исчезли мгновенно, оставив после себя невидимые ожоги. А сам Хан не мог собрать мысли в кучу, потому что не понимал — отчего же его так вело. Только когда дверь захлопнулась, он вышел из забвения и посмотрел в прищуренные и ужасно хитрые глаза Чана. Причин этому взору придумать было сложно, да и вовсе не надобно, потому что внутреннее состояние всецело сконцентрировалось на прокручивании в голове робкого прикосновения. Кожа пылала неправильным, странным, но ласковым огнём. Должно ли это было быть так? — Ты ещё со мной? — полюбопытствовал Чан. — Я? — недоуменно переспросил парень. — А ты видишь здесь кого-то ещё? — Бан хмыкнул и поднялся на ноги из-за стола, чтобы подойти к Джисону. А сам Хан даже не заметил, когда тот уселся на стул и сверлил его заинтересованным взглядом. — Малыш, перестань так много думать. — Не называй меня так. Пожалуйста, — вышло немного плаксиво. — Миюн всегда использовала это слово. — Прости, — виновато ответил Бан Чан. — Ладно, давай, наверное, спать. Мне завтра в студию нужно, сдам все наши прошлые проекты заказчику. А с тебя несколько набросков на будущий альбом. — Я так скучаю по студии, эти стены на меня уже давят, хён, — честно признался Джисон и огляделся. — Понимаю. Потерпи, маленький. Минхо поможет, я уверен, — старший запустил руку в спутанные тёмные волосы, поглаживая. — С душем помочь? — Да, конечно. Не знаю, что буду делать, когда ты уедешь домой. — Ну, я могу поселить к тебе Чанбина, — добродушно защебетал Бан, заметив на себе испуганный взгляд. — Он тебя очень любит. — О, ну, нет!       Чан звонко рассмеялся, чем вызвал ответную улыбку и у Хана. Со старшим ему было всегда комфортно и приятно, будто тот взращивал в нём своей заботой и любовью тепло и нежность, какие он, к сожалению, растрачивал не на тех. Из-за собственничества жены они виделись только на работе, ведь Миюн не принимала ни Бана, ни Со. И даже не хотела пускать их на порог квартиры, несмотря на то, что именно они помогали с её обустройством. Просто вот такая спонтанная неприязнь. Это теперь Джисон осознавал и понимал, что его и вовсе никто не любил, кто называл себя близкими людьми. Никто из его прошлого окружения, ведь там были только друзья и знакомые почти бывшей жены, развод с которой оставался лишь вопросом времени. Его все использовали ради своей выгоды, даже собственные родители. А за спиной и унизить могли, ведь из-за того слепого чувства, которое он ошибочно принимал за любовь — Хан вёл себя глупо и податливо, прогибаясь под желания всех вокруг, будто каждому угодить пытался.       В ночной тишине тоска от мрачных рассуждений захлестнула сильнее и грубее, чуть ли тисками глотку не сжимая до хрипов. Хан тихо всхлипывал, прокручивал свою бесполезную жизнь в голове и просто пытался найти ответ: где свернул не там. Тёплая рука Бан Чана, лежащая на талии и прижимающая к горячему телу, тихое сопение за спиной, и еле слышимые слова, повторяющие из раза в раз о том, что всё это не стоит слёз — не давали провалиться в ад дум полноценно. Ведь спустя пару секунд Чан вновь бережно поглаживать по ещё сырым волосам начинал, успокаивая. И Джисон думал, а чем заслужил он всё это? Вроде ему и ответы уже дали, но они какие-то не те, кои хотелось услышать. Сейчас ощущать себя нужным, под защитой, в тепле и ласке, чудилось запредельно незаконным. Хан спрятал влажное от слёз лицо в подушку, чтобы заглушить плач, пока друг сильнее прижимал его к себе, потому что правда им дорожил и любил слишком сильно, как младшего, наивного брата.       И эта любовь согревала опустошённое, вдребезги разбитое всеми событиями сердце. То сердце, коим Джисон писал лирику для своих песен про любовь, но о которой сам ничего не знал.       Вся суть принятия этого понимания: его никогда никто так не любил, как он писал. И он не любил в ответ. Лишь думал о том, что истинное счастье — его лживая, притворная жизнь, от какой не осталось и следа. И как же ужасно было то, что именно авария, лишившая его всего, смогла открыть ему глаза на правду