Тёплый дождь

      Руки дрожали, с волос капал пот, тело ломило, а желание сдаться росло с каждой новой минутой утекающего времени. Но Минхо продолжал отжиматься, только бы не думать, только бы отвлечься и успокоить рвущийся изнутри пожар волнения. Сознание во всём разобралось, приняло происходящее, а душа и сердце — нет, отчего и разрывались в клочья каждый раз при мимолётном взгляде на экран смартфона, где так и не появлялось столь важное уведомление. Поэтому, дабы добить себя ещё ощутимее, достичь того уровня боли, при котором становилось чуть легче дышать, Ли перешёл в планку. Он подумывал о том, чтобы оттащить себя в спортивный зал неподалёку и сбросить там свой стресс на боксёрскую грушу, однако не мог выпустить телефон из виду. Ждал. Переживал. Желал услышать, пусть и заплаканный, но голос Хана. Тот голос, ставший таким родным, который вторил поздней ночью о безграничном счастье, плывущем по венам. Который ответил «да», а после подарил смущённое: «люблю тебя, луна». Который громогласно подчеркнул: «я не романтик!», а после рассыпался в комплиментах мягкой тональности, чем заставлял позорно прятать зардевшее лицо уже Минхо. Тот тихий голос, раздавшийся по ту сторону, заметно искажённый, что молвил осторожное: «прими от меня маленький подарок», прежде чем раздался звонок в дверь. Совсем ослабленный голос мечталось услышать, который прошептал боязливое: «нравится?», когда за курьером захлопнулась дверь, а Ли открыл крошечную коробочку, где лежало кольцо из белого золота с двумя камнями-талисманами. С опалом и сапфиром. — Не смотри на меня так, — осуждающий взгляд Суни прожигал хозяина насквозь. — Боже, — Минхо задрожал, — я как стиральная машинка в режиме отжима.       Завалился на пол тяжело, с грохотом, ведь коленом ударился слишком сильно, взвыл из-за этого и перекатился на спину. Суни моментально свою мордочку устроил у лица, в глаза всматриваясь. Этот кот оставался единственной радостью Ли. Ведь Дори будто нездоровилось, как и самому Минхо, из-за отсутствия Джисона. А Дуни просто игнорировал всё вокруг себя творящееся и даже спал в купленном домике, но никак не на постели рядом. Три дня добровольного заточения в чужой квартире превращались в истинное наказание, только непонятным ощущалось, за что оно. Всё пахло Джисоном, а его самого не было рядом. Ли даже вообразить не мог, что будет так тяжело. Казалось, проведённое вместе время явило себя не тем коротким сроком, каким представало на самом деле, а долгими годами, позволившими двум истерзанным душам слиться воедино. И если совместные ночи, или же те ночи, после которых Минхо знал, что увидит Хана, проходили спокойно, то теперь в тёмном бархате позднего времени его кинулись одолевать кошмары. Вероятно, они бы продолжали сидеть где-то в подсознании, а поскольку пробужденными очутились внутренними страхами, то резво добрались до разума. Эти страхи за прекраснейшее солнце и собственную судьбу остервенело раскрашивали осколки эфемерного спокойствия чёрными красками. Ведь Джисон плакал. Плакал каждый день, каждый разговор. Потому что было больно и стыдно. Его изучали, трогали тело, вынуждали сидеть в инвалидном кресле, пока врач по видеосвязи знакомился всё ближе со своим интересным пациентом, дабы провести операцию сразу по прибытии в медицинское учреждение. Это уничтожало Хана. Уже кто-то даже поторопился слить информацию о нём в жёлтые газетёнки, где умудрились приписать и попытку суицида после фатального развода с известной моделью.       А Минхо просто ничего не мог сделать. Не мог обнять, утешить, подбодрить. Тихо обещал, что скоро всё закончится, хотя умалчивал о том, что операция лишь начало тяжелейшего пути восстановления: видел своими глазами то, как физическая боль уничтожала самых сильных духом людей, превращала их в изуродованных кукол, у кого более не оставалось желания бороться. А перед прощанием они и вовсе долго сидели на заднем сиденье автомобиля и не выпускали друг друга из рук. Молчали, потому что любое слово готовым стало душу вытянуть наизнанку через горло. Убить те крохи уверенности в лучшее, что оба ещё лелеяли в разорванных сердцах — отчего-то ощущалось невероятно тяжёлым сказать банальное «пока». Ли просто льнул под холодные руки истосковавшимся котёнком, а Хан не отказывал в трепетной ласке. Словно запоминал источающееся сильным телом тепло, прощался без слов, ведь боялся, что больше не встретятся. Словно расставались навсегда. И это навсегда определённо наступило в тот мрачный момент, когда Джисона устроили на каталку и завезли в здание: даже не взглянули друг на друга. Минхо смотрел в посеревшее небо, сжимая руки в кулаки, а Джисон просто сомкнул веки, только бы не расплакаться. Потому что понимал, его защитный кокон лопнул, обнажил всё перед чужими взорами, заставил чувствовать себя уязвимым ещё ярче и насыщеннее, чем в самом начале пагубного пути. Больше они не виделись. Всего лишь три дня, три долгих, холодных, безликих дня, распустившиеся уже четвёртыми сутками, — крошечный срок, подумаешь, зачем изводиться? Но Ли страдал, отчаянно сжимался на пустой постели и плакал, зная, как больно и страшно Хану. Осознавая, как больно и страшно самому в тихой квартире. Было действительно необъяснимо жутко пропитать всего себя пугающим холодом одиночества и понять — стал зависимым от Джисона. Взрастил в себе безмерное счастье рядом с ним и теперь не мог отыскать даже следа от него. Собственноручно вырыл огромнейшую яму своему истерзанному сердцу, бьющемуся столь медленно, но гулко, для того чтобы уничтожить себя окончательно. Пропасть и не возрождаться из пепла хотя бы в этот раз. — Придурок, — выдохнул Ли сам себе и рассмеялся, веки закрывая. — Зачем я позволил себе это?       Сейчас в голове бегущей строкой то и дело пролетала мысль о том, что поторопился. Поторопился с признанием, с нарушением границ, хотя сам шёл на это излишне охотно, уж очень желал отведать запретное, потому что позволили, и даже Сынмин не осадил своим строгим взглядом. Не был Минхо таким сильным, каким пытался казаться. Будучи наедине с собой вновь, как в крошечной комнатке родительской квартиры, он превращался в настоящего себя: слабого, жаждущего поддержки и понимания. Маска разбилась вдребезги, обнажая ту сторону чувств, какой Ли был лишён в моменте первого унизительного удара ремнём по спине. Недостоин любви, ласки, заботы — ведь бракованный, дефективный, больной. Сам это понимал, оттого и чудом показалась ответная тяга Джисона, за какую Ли ухватился двумя руками, пусть и мысленно отговаривал себя идти дальше. Это ему было невыносимо страшно, ещё мальчиком, принять себя неправильным в глазах общества. Было боязно первый раз изучать своё тело и не понимать: почему же так? Должен ли он был родиться девочкой? Было до мурашек мучительно позорно поддаться тому первому поцелую возле школы, так ещё и безрассудно желать этого. Нестерпимо было и пережить первый опыт, оставивший шрамы не только рядом с теми, какие пестрели по спине из-за ремня, но и под кожей. Противно и жутко было находить себя из раза в раз в лав-отелях, где трахали безжалостно, потому что осознание уже жило тогда: он болен, а остальные этим пользуются с его дозволения. Все его партнёры так или иначе не являлись теми, кем был Ли. Им просто нравился новый сексуальный опыт с красивым и податливым телом, пока сам парень искал хотя бы уродливую ласку чьих-то грубых рук. И Хан тоже не такой. Минхо принимал и знал. Однако не побоялся пойти на отчаянный шаг и вступил с ним в отношения, за что, вероятно, вскоре начнёт себя корить и ненавидеть ещё сильнее. Да вот тихое, крошечное и хрупкое признание Джисона скомканной ночью до прощания только теперь нашло место под рёбрами:

— Влюбляются не в пол, а в человека. А моя луна — мой человек. И никто нас за это не имеет права осудить.

      Тот искажённый смех, что с покрасневших губ сорвался, заставил Суни вздрогнуть, а сам Минхо перевернулся на бок. Не мог поверить, что всё действительно происходило с ним. Пытался удержать себя от того, чтобы не опуститься на самое дно порочных мыслей: будущее уже стояло на пороге, а он всё ещё жил прошлым. Потому-то и руку левую в воздух поднял резко, только бы на кольцо посмотреть: не сон. Его выбрали, впервые его тоже выбрали. Осознание этого неожиданно ввело в растерянность и изумление: его любят. И то, что это было по-настоящему, почему-то принялось сердцем лишь в эту секунду, затмив все остальные мысли, чувства, эмоции. Глаза распахнулись сильнее, и взор переместился с кольца на кота, всё ещё находящегося рядом и смотрящего с каким-то непониманием. Пальцы осторожно коснулись пушистой мордочки, и Суни заурчал громко в тот же самый миг. Звук успокаивающий позволял Ли найти себя в пространстве, расслабиться, отчего и сердце, зашедшееся ранее в громогласных ударах, утихомиривалось. — Всё будет хорошо, да? — Суни мяукнул тихо сквозь урчание из-за хозяйского голоса и позволил взять себя на руки, как только сам Минхо поднялся. — Всё должно быть хорошо.       Горячий душ помог вернуть и тело в привычное состояние: мышцы перестали ныть, а распаренная кожа вновь стала мягкой. В зеркало Минхо рассматривал себя долго, словно изучал изъяны, и понимал, что пора активнее работать над собой, ведь хотел нравиться Джисону. За эти дни он почти ничего не ел, даже кусок мяса в горло не лез, потому и лицо приобрело сероватые оттенки, да и сил совсем не было. А они определённо будут нужны. Но все расцветающие мысли испепелились в одночасье, когда Ли повернулся к зеркалу спиной. Сначала он завороженно смотрел на то, как с его светлых волос стекали капли уже остывшей воды и небрежно огибали каждый мерзкий рубец, а после в нём взыграла паника: отец всё узнает. Изобьёт. Сделает больно. В каждый такой момент, когда рассудка касались ледяные руки воспоминаний, Минхо забывал, что он давно вырос. Но именно его внутренний, израненный ребёнок выходил на первый план, не позволяя дать родителю отпор. Потому что помнил все самые светлые и тёплые моменты рядом с отцом, а если тот сокрушался и руку поднимал, значит, виноват, значит, за дело получал. Пришедшее уведомление с громким звуком вывело из состояния подкатившей к горлу истерики. Телефон в руках оказался незамедлительно. ~Солнышко Ханни (18:59) Позвони, если можешь.       Пожалуйста.       Ли буквально забылся в том, что делал и мгновенно набрал номер, сгорая в страхе за то, что могло что-то произойти. Почему-то Джисон никогда не звонил первым. Обычно и уже даже привычно он присылал сообщение, словно не был уверен, что ему перезвонят, или же переживал, что мог помешать. Однако уточнять об этом Ли не пытался: не до того. Вслушивался в длинные гудки, пока сам забирался под одеяло, уже полностью продрогнув, ведь не успел натянуть на себя хотя бы какую-то футболку, а видеть своё полуобнажённое тело не вызывало ничего, кроме мерзкой тошноты — чем старше становился, тем сильнее взращивал ненависть ко всему в себе. — Ханни? — как только послышался шорох по ту сторону, позвал Ли. — Солнышко, как ты? — Хён, — голос мягкий, неискажённый слезами, что заставило улыбнуться. — Я так соскучился. Ты не занят? — Нет. Я весь день ждал от тебя сообщения. Как всё прошло? — Лучше, чем обычно, — тихий смех. — Со мной весь день был Сынмин. Я чувствовал себя спокойнее. Да и сегодня только анализы брали и делали массаж. — Рад слышать, — сердце учащённо забилось при упоминании имени друга. Он становился Киму обязанным своей жизнью за всё. — Ты кушал? — Да, Минхо-хён, — Хан произносил слова так ласково и мягко, чем просто вынуждал Ли скулить в подушку. Скучал неимоверно. Хотел обнять. — Сейчас я хорошо кушаю. За два дня до операции меня посадят на диету, и после тоже придётся соблюдать какое-то время. Так что, у меня ещё есть пара дней, чтобы съесть всё, что пожелаю. — Это хорошо, Ханни. Когда тебя выпишут, я позабочусь о твоём питании. — А ты? Ты кушал? — Конечно! — на несколько секунд Ли замялся, ведь не ел. Последний приём пищи у него был аж прошлым вечером. — Ел. — Врёшь, — с придыханием. — Нет! С чего ты взял? — По интонации. Позаботься о себе, пожалуйста. У тебя же всё в порядке? Ты… Не делал с собой ничего… Плохого?       Всё остановилось, застыло, погасло в красках. Минхо сжался на постели и спрятался лицом в ту подушку, на которой спал Джисон. Запах его шампуня, пусть и слабый, всё ещё оставался на ткани, что помогало отсрочить паническую атаку, какая преследовала все последние дни. По ту сторону шумно задышали, но Хан более ничего не говорил, ждал ответа. А Ли же и не делал ничего, но то, что Джисон об этом думал и переживал, отражалось болью на сердце. Сейчас парню нужно было думать только о себе. Но маленький Джисон волновался о нём. Скучал ли он так же, как и сам Минхо? Вероятно. Нужно было в это верить, только бы не сорваться туда, откуда выбраться очень тяжело. И судорожный вздох Хана вывел из того, что начинало по венам течь. Даже сейчас он давал время на то, чтобы ответить, не торопил и не давил — приятно. — Нет, Ханни. Ничего. Ты же знаешь, что я не выхожу из твоей квартиры. Я просто очень скучаю по тебе и жду нашей встречи. — Я тоже скучаю, — тихое шебуршание чего-то и заглушённый всхлип. — Очень скучаю, прошу, продержись ради меня, — такая просьба звучала, словно крик о помощи, однако Минхо ничего не мог пообещать и лишь невнятно угукнул, потому после затянувшейся паузы Хан продолжил. — Чанни-хён написал, что приехал Чанбин. И он… Он в ярости. Они не связывались с тобой? — Нет. Я сам наберу Чана позже. — Хорошо. Передай им, что я хочу увидеть их обоих. — Обязательно, солнышко.       По ту сторону стали раздаваться незнакомые голоса, которым Джисон что-то осторожно отвечал. Его забирали на оставшиеся процедуры, оттого он и поторопился попрощаться. Несколько раз повторил, как сильно соскучился и упомянул, что кольцо всегда с ним, и он его не снимает, мысленно возвращаясь в тот поздний вечер. От этих слов Минхо улыбнулся, да вот на душе всё равно царил хаос и мрак, и даже тихое «я люблю тебя, луна» не возымели того эффекта, на которое сам Хан рассчитывал. Совсем немного ситуацию сгладила фотография, возникшая на экране сразу после окончания звонка. Рука Джисона казалась Ли невозможно маленькой, а запястье чрезмерно хрупким, но кольцо по-прежнему хорошо сидело на безымянном пальце и придавало какую-то странную утончённость. Блестящий взгляд круглых глаз, приоткрытые губы и смуглая кожа — всё, по чему так скучала душа. Свою руку хотелось запустить в тёмные волосы, а самого Хана прижать к себе и не отпускать. По коже мурашками пронеслось воспоминание о тепле Хана, о его мягкости и даруемой ласке. Телефон оказался откинутым в сторону в одно злосчастное мгновение. А лицо сильнее было утоплено в подушку, где заглушались крики. Орать во всю глотку хотелось слишком сильно. Какое-то собственничество взыграло под кожей: Минхо не понимал, помнил ли лицо Джисона, или это всё лишь его фантазия, фото что-то надломило в нём. Альстромерии сходили с ума у сердца, чем ранили и причиняли неистовую боль. Кто же мог знать, что любовь, дозволенная, осязаемая, такая жгучая и греховная. Минхо точно не знал. Для него боль могла быть только физической, причиняющей удовлетворение телу, а здесь иная. Отправляющая в ад все светлые мысли и надежды.       Всё же Ли вынудил себя подняться, когда на часах время близилось к полуночи. До этого он продолжал изводить себя всем и сразу, словно думал, что мог отыскать какие-то ответы, хотя толком даже вопросы сформулировать не был готов. Привычные действия потянулись одно за другим: белая футболка, тёплый кардиган, принадлежащий Джисону, плотные носки и перчатка без пальцев на левую руку. Кольцо желалось видеть постоянно, но рассаженные костяшки пальцев — нет. Вышел из себя ранним утром, когда получил очередное огромное голосовое послание от отца с угрозами, и изуродовал руку о стену, какую до сих пор не смог отмыть. Минхо безмерно был благодарен новой сиделке и её невероятно тяжёлому и безэмоциональному характеру. Каждый день он получал от неё отчёт обо всём, где упоминалось и то, что мужчина становился покладистым и даже поддавался на массажи, словно не имел выбора. Ли порывался приехать. Глупо и ужасно сильно он скучал по родному человеку, но ему не давали добро на это: встреча могла привести к резким переменам в худшую сторону, а тут его отец даже сам есть начал, а не ждать, пока ему ложку с едой в рот засунут, как делал Минхо. Но тот всё равно оставался собой и временами отправлял голосовые сообщения, наполненные ненавистью и неприязнью, а Ли их прослушивал, слишком слабый, чтобы проигнорировать. Слово «шлюха» стало привычным наименованием самого себя, только вот жажда отца снова отлупить ремнём пробуждала тот самый страх, который и всплыл впервые тогда, когда был дарован первый удар. Он же сделает это. А Минхо не будет сопротивляться — всё предельно ясно и понятно.       В полумраке квартиры избавиться от теней прошлого казалось чудовищно сложным, но зажжённый в кухне свет оплёл своим свечением, будто обнял, отобрав возможность думать о плохом. По телевизору шла очередная романтическая дорама, но Ли не вслушивался в диалоги, просто включил себе для фона, пока пытался приготовить хоть что-то из тех продуктов, какие ещё не испортились. Отвлёк же его странный звук в коридоре. И вместо того, чтобы испугаться, что в столь поздний час кто-то стоял за дверью, он пафосно нажал на кнопку монитора возле входа в квартиру. Усмехнулся, прежде чем рассмеяться более звучно, отчего даже плечи задрожали. Кто бы мог подумать, что к нему наведаются такие знаменитые гости в такое время суток, и это чудилось смешным. Интересным. — Добрый вечер, леди, — Минхо вальяжно распахнул дверь, чем заставил пытающуюся зайти девушку вздрогнуть. — Вломиться в чужую квартиру хотели? — А ты что тут делаешь? — по взгляду бывшей супруги Джисона Ли понял, что та его вспомнила. — Живу. А ты? — руки сложились на груди, а губы растянулись в ядовитой ухмылке. — К себе пришла! — Это не твоя квартира. Твоих вещей тут уже нет. Чего хотим? — взгляд парень перевёл на мужчину позади Миюн, который и пытался взломать замок. Ли впервые радовался тому, что давно отключил электронный — с ним проще и быстрее справиться. — Аж с друзьями явилась. — Оставить мужу некоторые документы нужно, — хмыкнула девушка. — Впустишь? — Можешь отдать мне, я передам, — ухмылка не сползала с лица, а злость горела в венах, собираясь взорвать их собой. — Мужу, миленько. — Нет. Дай зайти, я кое-что заберу. — Окей, — Ли отодвинулся, но как только за девушкой дёрнулся огромный мужик, то он ловко захлопнул дверь. — Надеюсь, кое-что, ты имеешь в виду совесть свою сюда больше не приходить? — Какого хуя? — Миюн рванула к запертой двери, словно в ловушке оказалась. — Открой! — Себя обезопасить хочу, — лениво, грациозно, Минхо потянулся и указал рукой в сторону кухни. — Что тебе надо? Джисон тебе больше не муж. — Ты трахаешь его? — с презрением спросила девушка и одёрнула на себе безразмерное платье. — Или он тебя? Мерзость какая. — Не говори хуйни. Делай, что хотела, и уходи. Не появляйся в его жизни. — Трахаешь его, значит. И как, с инвалидом-то? Удобно, наверное. Он даже отпор дать не может, — звонкий, раздражающий смех коснулся ушей. — Он всё так же громко стонет? Обычно в постели он ведомый, знаешь, такой податливый. Я несколько раз предлагала ему замутить тройничок, мне всегда было интересно посмотреть на то, как он бы скулил в беспомощности, в то время как его бы трах… — Что. Тебе. Нужно? — перебил Минхо, пока пытался вспомнить, сколько лет за убийство давали. В его голове всегда было понимание, что силу применять плохо, а уж на девушках — непростительно. Но влепить Миюн по щеке очень хотелось, лишь бы она заткнулась. — У него член хороший. Толстый такой, — продолжала девушка, вальяжно на стуле усаживаясь. — Трахни себя им. Пока я тебе даю такую возможность. Понравится, — она улыбнулась тут же излишне довольно и искренне с искажённого выражения лица Ли. — А вообще, ты красивый. Не сильно на гея похож. Ладно, Джисон, по нему же всё видно. Женственный такой, аж противно. Но трахаться с ним приятно. Может, с тобой тоже приятно? — Документы давай, — отчего-то Ли думал, что девушка принесла бумаги о разводе, о чём раньше упоминал Хан, но та вытащила достаточно толстую папку из своей сумки. — Клади на стол и вали. — Как грубо, — сведя брови «домиком» и откинув длинные светлые волосы назад, Миюн посмотрела наигранно расстроенным взглядом. — Мы с тобой похоже внешне. У Джисона есть определенный типаж. Но ты слишком отвратительный по характеру. Мог бы и кофе предложить, а не выгонять. — Всё для вас, леди, — ощетинился Минхо, с трудом сдерживая себя, дабы за волосы не вытащить надоедливую гостью из помещения. — Не появляйся в жизни Джисона. — Прости уж, детка, — Миюн поднялась и приблизилась к Ли, тут же руку устроила у него на груди, ногтями царапая поверх кофты. — Как только он вернётся, мы воссоединимся. Не будет он ходить. Зря ты его в клинику сдал, как подопытного кролика. Я всё выяснила. Джисон станет вновь моим уже совсем скоро. — Что ты несёшь? — Он тебе не сказал? Ох, какая жалость, — приподнявшись на носочки, девушка приблизилась к чужому уху и выдохнула тягуче звучно, — у нас будет ребёнок. — Что?! — не в силах оттолкнуть ту, кто уже вовсю начала лапать его тело, Минхо застыл. — Ты лжёшь. — Ну, изучи документы. Посмотри, как развивается наш малыш, — Миюн засмеялась громко, словив чужой взгляд, направленный на папку. — Знаешь, беременным так хочется секса. Думаю, ты хорошо трахаешься, весь такой классный, раз Хан тебя как псину ручную держит. Не жаждешь ли ты прекрасно провести эту ночь? — маленькая рука скользнула с груди ниже, но была перехвачена за запястье возле пояса спортивных штанов. — М? — Пошла вон. — Ох, детка, скоро увидимся. Но на нашего ребёнка обязательно посмотри. Тебе здесь нечего ловить. Найди себе другого паренька, который тебе свою задницу подставит. А этот паренёк уже подставил свою мне.       В полнейшем замешательстве Минхо смотрел на то, как девушка отошла в сторону и провела рукой по своему телу, чуть приглаживая платье. Её небольшой живот был заметен, и это вынудило Ли перестать дышать — Джисон ничего ему не говорил, но по поведению Миюн было ясно одно: он знал про ребёнка. Потемневший от ярости взор созерцал тонкие женские ноги, какими девушка совершала маленькие шаги в сторону лоджии. Скрылась она там совсем на скомканные мгновения, а вернулась с альбомом в руках. Одна из фотографий упала на пол, и Минхо смог рассмотреть изображение Миюн и Джисона в день их свадьбы. Ли уже видел часть фотографий, продемонстрированных Бан Чаном, но зачем они понадобились девушке, он даже представить не мог. Вещь казалась ему безобидной, потому и поторопил ночную гостью покинуть квартиру. Та перед выходом ещё раз предложила близость, а после смехом разразилась, считав с чужого лица эмоции — Минхо уже не злился, лишь чувствовал себя бесполезным и отвергнутым, хотя словам Миюн верить не собирался.       Однако эта встреча всё равно пошатнула его внутреннее, уже надломленное разлукой состояние, как и всё происходящее за этот тяжёлый и долгий день. Пятые сутки без Джисона начались с неописуемого страха за полное и бесконечное одиночество в этом мире. Ему казалось, что он не должен был вообще рождаться. Мама счастлива с новым мужчиной; отец его ненавидит всей своей душой; Сынмину он предложить ничего не может, хотя тот был единственным, кто спасал его шкуру из раза в раз; Бан Чану признаться хоть в чём-то было стыдно, слишком уж хороший образ в его глазах для себя создал; к Чанбину подойти тем более чудилось пугающим, тот бы врезал хорошенько, да и за дело. А у Джисона… Будет ребёнок. Дрожащими пальцами Минхо прикоснулся к папке, выуживая оттуда листы из больницы. Фото УЗИ зародившейся жизни в хрупком теле, выписки о состоянии Миюн, её анализы. Беременность развивалась хорошо. Маленькая точка на чёрно-белом снимке, казалось, смотрела прямо в душу. Ли запустил руки в высветленные волосы, оттягивая их, дабы себя в чувства привести. У Джисона будет ребёнок. Его ребёнок. То маленькое счастье, на которое сам Минхо никогда способен не будет. Зачем Джисону нужен Ли, когда у него может быть своя семья? Настоящая. Полноценная. Немного свихнувшаяся, но по Миюн было видно, что сдаваться она не планировала.       И да, они были похожи внешне. Светлые волосы, большие и глубокие глаза, пухлые губы, одна из которых, верхняя, была чуть больше, чем нижняя. Но Миюн хрупкая, её хотелось защищать, если не знать о сучьем характере. Однако Ли помнил обещание, оттого и деться никуда не мог. Важным была реабилитация, а там уже всё само как-то разрешится. Только вот сердце болело. Любовь любовью, но это же ребёнок, который не виноват в том, что произошло у их родителей. И любовь родителя, настоящая, яркая, неоспоримая, намного сильнее того, что существовало в этом мире. Минхо знал. Знал по своей маме, которая всегда защищала его до последнего. От этого он тяжело вздохнул. Аппетит пропал, поэтому на кухне всё, что было сделано, насыпан в миски корм. А в спальне Ли зажёг ночники, погружая комнату в подобие того уюта, какой царил в те ночи, когда Хан находился рядом. Что-то хотелось написать ему. Пожелать спокойной ночи в ответ на сообщение о том, что Джисон уже ложился отдыхать. Однако смартфон отлетел по кровати к изголовью. Пока Минхо летел в безумстве в пропасть отчаяния. Лишь к рассвету он сподобился позвонить Бан Чану, когда единственную свою попытку — Сынмина — использовал. — Минхо? — голос сонный, сиплый. — Что случилось? Пять утра… — Помоги мне, пожалуйста, — сквозь всхлипы попросил Ли. — Что такое? — послышались шорохи и недовольный стон, не Чана. — Ты где? — Я… Я… Не могу больше. Мне нужна помощь, — задыхаясь. — Я у Джисона. Дверь открыта. — Скоро буду! Дождись! — короткие гудки завершения диалога оборвались громким криком боли.