Тёплый дождь

      Громкое мурлыканье над самым ухом, боязливое прикосновение пушистой мягкости к лицу и ощущение чего-то запредельно пугающего — всё это вынудило открыть глаза. Прерывистое мяуканье тотчас коснулось слуха, и Минхо зажмурился: солнце озарило спальню слишком сильно, причиняло вред ещё заспанным глазам. Дори же продолжал добиваться своего, привлекая внимание теперь не только звуками, но и попытками когтями разодрать насквозь мокрую простыню. Рука Ли интуитивно нащупала мягкие ушки и почесала за ними, пока сознание пробудиться пыталось. По ощущениям прошла целая вечность. Тело болело, горло саднило ещё сильнее, чем помнилось, аж слюну проглотить обернулось безжалостным испытанием. Ноги в местах ударов горели; голова гудела, словно после алкоголя; а ещё очень хотелось есть. Только вот всё внимание к самому себе быстро перетекло на урчащего кота рядом: — Дори-я, — хрипло, сипя, позвал Минхо, — сам пришёл, наконец, — век размыкать и не думал, лишь воровал кошачье тепло и шумно вздыхал. — Скучаешь, да? Я тоже скучаю по Джисонни.       В ответ прозвучало очередное звонкое мяуканье, и ему отозвался Дуни с пола. Как предположил Ли, только Суни до него абсолютно не было дела. Спал себе на подоконнике, пропитываясь солнечным светом, и игнорировал хозяина. В мыслях об этом и продолжительном урчании над головой Минхо вновь провалился в дрёму, словно организм посредством сна пытался помочь минимизировать боль. Дышать приходилось ртом из-за острой заложенности носа; не думать о том, насколько под собственным телом всё вымокло от пота, было тяжело, но тяжелее представить, что подняться необходимо. Но хватило нескольких секунд, как в голову больную ударила мысль о том, что солнце залило своим светом всю спальню. Значило это лишь одно: всё близилось к закату. Так ещё и нечто хладное будто изнури рёбер касалось, уже точно вынудив не только глаза открыть, да ещё и подорваться на постели, чему коты испугались из-за резких движений. — Проснулся? — голос Сынмина изумил, и Минхо дёрнулся, моментально в сторону оборачиваясь. — Напугал? Извини. Я уже часа два жду, когда ты в себя придёшь. — Какого?.. — Чёрта? Хрена? Хуя?       Ошарашенным взглядом Минхо смотрел на друга, сидящего в сломанном инвалидном кресле и таращащегося в ответ достаточно взволнованно, вероятно, поражённо. Полумёртвой рыбой, на берег выброшенной, Ли то открывал рот, то закрывал, при этом из горла вырывались болезненные хрипы, что отражалось искажением лица Кима. И если подумалось на секунду о пике странности пробуждения, то парень ловко переиграл, буквально уничтожив Ли в непонимании. Пересел на кровать, поцеловал в щёку и обнял, пустив руки к талии плотной, дабы с силой обвить. Стеклянными глазами Минхо теперь пялился в потолок и ощущал, как его сжимали и поглаживали по спине. Далее раздался и приглушённый всхлип, добивший то эфемерное спокойствие, до этого цветущее в душе яркими альстромериями. А ещё желалось кашлять. Именно так пришлось интерпретировать то, что возилось в глотке. Вовсе не застрявшие из-за вспыхнувшего страха слова, ведь всё ярче сонное сознание распознавало тревожные звоночки. Закат, Сынмин, ластящийся Дори, тишина квартиры и молчание телефона. — А что?.. — Тебе надо в душ сходить, а мне надо поменять после этого на тебе повязку. Она вся в крови, — почти будничным тоном отозвался Сынмин. — Я сегодня в ночную выхожу, поэтому поторопись. Мне домой надо успеть ещё.       Озадаченность не исчезала. Если бы состояние позволяло, то Минхо задал бы тысячу и один вопрос, но был слишком вялым, так ещё и жар ощутимо бил по телу. Из-за слабости дрожали ноги. Вылезти, пусть и помогали, из-под одеяла чудилось самым ужасным, что могло быть в те секунды. Мокрая одежда липла к коже, пот продолжал стекать по вискам и спине, чужие руки хоть и пытались всё делать бережно, причиняли боль касаниями. Стоять обнажённым в ванной перед взором Сынмина отчего-то в этот раз виделось позорным и постыдным, а ведь Ким лицезрел невыносимо для рассудка много. Окровавленная шея выглядела ужасно, в местах разрыва кожи проявилось нечто схожее с сыпью, на что Сынмин кинулся себя винить, ведь оно могло быть вызвано аллергической реакцией на то, чем обрабатывалась рана. Но, даже если во всех смертных грехах потерянный Ким и пытался обличить своё существо, то всё равно запихал друга в душевую кабинку. Тот же и вовсе дрожал так, будто машинка стиральная в режиме отжима — отвратительное представление об ощущениях заставило и Сынмина вздрогнуть.       Пока нерасторопно и заторможенно Минхо пытался смыть с себя то, что его же собственное тело вырабатывало, как он думал, долгие часы, Ким изучал чужую квартиру. Шарился по шкафам и выискивал свежее бельё или хотя бы чистое одеяло. Приводил в порядок постель, проверил котов, спрятавшихся в домике, и размышлял лишь об одном: а как сказать? Будто ни один из вариантов развития диалога в роли монолога не складывался так, как можно ожидать. И вот когда рука достала из-под подушки разряженный айфон, то сердце и вовсе в пятки ушло. Там же сообщения от Джисона. Ким в секунды сжался в груди. Его почти насильно отвели в операционную и оставили с аспирантами и жаждущими увидеть работу мастера нейрохирургии врачами. Мало того, что операционный стол, где лежало худое тело, и самого Сынмина разделяло лишь стекло, так ещё и на огромном мониторе прямо перед носом показывалось всё происходящее с позвоночником. Так близко к подобному Ким ещё не был. И казалось бы, он даже в моргах проводил время, благодаря чему зарекомендовал себя, свои знания и оказался в больнице под руководством лучших докторов. Конечно, он тогда посмеивался, что из-за нехватки работников медицинского звена берут даже таких оборванцев, как он, однако. Завершая путь учебный, Сынмин уже занимал хорошую должность в частной клинике — ему завидовали многие. А то всего лишь судьба его отблагодарила, дала вот такой шанс за старания, бессонные ночи и огромное желание помогать. Но он видел трупы, касался их. Изучал. Блевал в уборной долго и упорно каждое такое испытание, а после просто привык.       Только вот при виде того, как разрезали плоть именно Джисону, стало плохо. Сдавило горло, и почти бегом Сынмин вылетел из коридорчика операционной. Его даже не остановил лечащий врач Хана, словивший торопящегося парня, однако всего лишь справился о самочувствии и всё же отпустил. Ким закрылся у себя и торопливо поставил в программе отметку о возможности брать талоны именно к нему, желал забыться в работе. Проверял каждый час прямую трансляцию на внутрибольничном сайте, а операция всё не заканчивалась. Бегло читал комментарии и подмечал восхищение работой хирургов, да сам не мог даже рассмотреть то, как происходило вживление, как изымали раздробленные части позвоночника: было тошно. Всё, что радовало: осознание того, что те врачи, оперирующие Джисона сразу после аварии, смогли остановить вторичное изменение спинного мозга, а значит, шансы на восстановление двигательных функций возрастали. Перед глазами то и дело всплывало лицо Хана. Заплаканное, раскрасневшееся, но с вымученной улыбкой на лице. Перед тем, как его увезли, он буквально впился пальцами в предплечья, моля заверить, что всё будет хорошо. Сначала сознание даже понять не могло, почему Джисон просил такое сказать, а потом словно озарение снизошло: ему было страшно. Из близких, кто находился рядом, оказался лишь Ким. Медсёстры уже шептались и подготавливали каталку, время было на исходе, а он даже позвонить никому не успел. Всё произошло настолько быстро, отчего поверить в это не моглось. И Сынмин пообещал. Погладил мягкую щёку, покрытую мелкой щетиной, и пообещал очутиться рядом, когда Джисон откроет свои глаза. И эти же глаза превратились в очаровательные полумесяцы, ведь Хан улыбнулся ярко, широко, на что даже хирург откликнулся. Мягко успокоил и дал клятву в том, что сделает всё возможное ради того, чтобы парень встал на ноги.       Поэтому, когда обнажённое тело, по коже которого стекала не только вода, но и кровь, ручейками от шеи тянущаяся, вошло в комнату, Сынмин просто замер в страхе. Искренне сильно он переживал за реакцию. А нездоровый румянец вынуждал почти скулить от досады. Взор же проскользил по подтянутому телу, отважно проигнорировав зону паха, и застыл на изуродованных ногах. Бутонами отвратительными там цвели следы нанесённого ущерба самому себе. Сердце моментально сжалось. Сейчас бежать от своих чувств не выходило, а ведь именно они подливали масло в бушующий в венах огонь. Вязкая слюна была проглочена тяжело, всё же Минхо был прекрасен. Сильные руки, мощная грудь, объёмные, пышные бёдра. Кожа в видимых местах гладкая, уничтоженная лазером: Ким даже надломленно улыбнулся, вспоминая бесконечное нытьё по этому поводу, ведь на сцене Ли часто сиял в приоткрывающей руки и ноги одежде. Местами мелкие родинки рассыпались, так внимание на себя перетягивающие. Казалось, что чужое тело Сынмин знал от и до, потому что видел его чрезмерно часто. И каждый такой раз в памяти откладывался трепетным воспоминанием. Просто из-за того, что касаться можно было, однако не так, как того жаждалось. Оттого и с места наконец сорвался, подхватил чистое тонкое одеяло и резким движением на плечи накинул, наплевав на капли крови. Минхо же смотрел и даже не моргал. Дышал тяжело, покашливал, пялился прицельно. В тишине позволил в очередной раз рану обработать, прислушивался к невыносимо грубым, почти беззвучным ругательствам. Только смотрел уже на мордочку Дори, высунувшуюся из домика. — Где мой телефон? — Ким умудрился ногой всадиться в ножку кровати из-за неожиданно раздавшегося голоса Ли. Хриплый, скрипящий, отвратительный. — Сколько времени? — Ты проспал порядка пятнадцати часов. — Ханни, — с тоской, с ненавистью будто. К себе. — Ханни…       Замеченный айфон лежал на столике и заряжался. Рука потянулась к нему и включила, пока эти минуты разрывались звонким безмолвием. Количество пропущенных и сообщений шокировало, но среди всего важным было всё лишь от Джисона. Сынмин дышать перестал и смотрел на то, как сначала расширялись глаза от прочитанного, а после моментально закрылись. Из-под век потекли слёзы. Если честно, Ким не представлял, что могло быть написано, однако понимал, что этого хватило, дабы заставить Минхо плакать. Опять. Видел он с того ракурса, откуда смотрел, только цветные стикеры, потому и подошёл ближе, осторожно вынул из пальцев друга телефон и уже хотел отложить его, спросить содержимое, ведь не имел привычки читать чужое, но оно ему само открылось. Джисон прощался и просил прощения. Умолял простить за то, чего не сделал для Ли, и за то, какой может стать их жизнь после операции. Благодарил за возможность почувствовать себя любимым человеком и заверял в готовности отдать всего себя, если останется нужным в неприятном исходе всего. — Операция… — Пару часов назад завершилась. Прошла успешно, — отчеканил Ким. — Сейчас Джисон в реанимации. — М-м-м, — Ли опустил голову, припоминая то, что совершить необходимо. — Звонок нужно сделать. — Ты звучишь отвратительно. — Я хочу к Ханни, — упав в подушку лицом, Минхо простонал. Его босые ноги торчали из-под одеяла, на что Сынмин почти тоже готов был зарыдать. Как ребёнок. — Хочу к нему. — Чего ты так расклеился? Скоро увидитесь, — попытки успокоить к успеху не приводили. — Впервые вижу тебя таким вне контекста совершённого над тобой нас… — С ним, — Ли повернул голову, чтобы посмотреть в лицо приятеля, — я ощутил то, чего никогда до этого не испытывал, — голос ужасно хрипел, порой срывался в сипение, отчего расслышать слова было тяжело. — Я был счастлив. Как только прикоснулся к нему. Я был счастлив. Это не объяснить. Не могу тебе описать и половины того, что я переживаю рядом с ним. Пусть он разбитый, плачущий, тревожный. Он такой мой.       Только к глубочайшему своему же сожалению Сынмин понимал. Он всё это переживал рядом с Минхо. Сейчас оно притупилось. Последние несколько лет уж точно, да и заливание мыслей ядом «мы всего лишь друзья» достаточно отрезвляло. В те секунды, пока Ким рассматривал внеземные, невероятно большие и красивые глаза, в нём жило истинное чувство счастья. За себя, за Ли, за Джисона. Сам он постепенно отпускал друга, как объект своих желаний, пусть порой и хотел себе его присвоить. За Минхо радовался от понимания простой истины: он нашёл своё место. До сих пор в душе жило то, как искрились глаза, мерцали при упоминании всего лишь имени, шёпотом, мягким тоном. За Хана тоже тепло по венам разливалось. Приятельскими их отношения назвать вряд ли можно, но Ким хотел стать Джисону настоящим другом. В нём он видел младшего брата, пусть совсем на немного тот старше был. Всем свои естеством вне сцены Хан являл себя миру полным искренности и очарованием человеком, чему приходилось удивляться, ведь изначальное мнение о нём сложилось ужасное. Ревность ли то была, Сынмин теперь уже не смог бы ответить. Головой понимал, что к плохому Минхо так сильно тянуть не стало бы, но сердце твердило иное — гадкое чувство.       Тонкими пальцами Ким потянул ткань одеяла на себя, чтобы спрятать босые стопы Ли. В нём боролось желание уйти от тёплого взгляда и запустить руку в высветленные волосы, с уже заметно отросшими чёрными корнями. Победило второе. Как кот, Минхо мгновенно прикрыл веки и зашёлся громким кашлем, лицо своё спрятав в ткани подушки. Для Сынмина же ощущалось всё необычным из-за того, что Ли заболел в то самое время, когда на грани всего происходящего находился и Джисон. Во всякое он не верил, однако тут будто сама судьба как-то странно, играючи, тасовала карты, то развлекаясь на страданиях, то демонстрируя космическую, необъяснимую земными словами связь двух людей. На самом деле выяснить причины того, что обернулось поводом изувечивания собственного тела, всё ещё желалось. Вероятно, послушать о том, что жило там, под рёбрами и невероятными мышцами — тоже. Только не позволяло состояние Минхо. Он что-то хрипел, а после и совсем упал до шёпота непроизвольного. В глотку почти силой пришлось пихать отчасти незаконно приобретённые препараты: выписывать рецепты просто потому, что власть имелась — постыдное дело, но если оно было ради любимого человека, плевать хотелось. — Что ты собрался делать? — ещё бы чуть-чуть и Ким бы точно смог увидеть собственный мозг от того, как глаза закатил. — Звонок, — глумной, измученный лихорадкой, Минхо тянулся к телефону и забитым котёнком смотрел на Сынмина, стоящего с горячим напитком в руках. — Дай. — Ты звучишь как двухсотлетний труп! Кому ты звонить собрался? — Отстань, — отчаянно. — Когда к Ханни можно будет? — набирая номер подрагивающими пальцами, поинтересовался Ли. — Ты у меня спрашиваешь? Я только на пересменке смогу вынюхать информацию. Какое-то время он только будет в реанимации. Через сколько придёт в себя, тоже неизвестно. И вообще, кто тебя пустит? — Минхо попытался оскалиться, но вновь зашёлся кашлем. — Бёль-нуна! — Ли сам испугался своего голоса. — Приболел, а так живее всех живых. А как ты поживаешь?       Изумлённый Сынмин стоял рядом с постелью и слушал, как его друг открыто флиртовал с актрисой, являющейся для мира Кима одной из ярчайших звёзд. Внимать скрежетанию металла, голосу Ли, было невыносимо, но видеть улыбку, его прищуренные глаза — нравилось. Поверить в то, что за два автографа доктор Чхве пропустил Минхо в закрытое крыло больницы, было сложно в первые минуты. После же отразилось истеричным смехом. Хотя он даже понимал мужчину, сам бы сделал всё, лишь бы получить что угодно, подписанное Ким Мунбёль. Поэтому и грел уши, подслушивая милейший разговор будто двух старых друзей. Вероятно, оно так и было. Тот ужасный период эмоциональной нестабильности Минхо до сих пор отзывался пульсацией у сердца. Звонил часто, плакал в трубку, говорил, что не может вынести криков, слёз, истерик из-за того, какая яростная боль сопровождала каждый новый этап восстановления. Ещё юный, претерпевающий собственные проблемы с сознанием и головой, он старался сделать всё, лишь бы женщина встала на ноги. Добился этого. Пусть и лишился части себя, чувств, даже будто посерел в красках, однако даровал возможность ходить. И всё заключалось не только в восстановительной реабилитации, массажах, но и в эмоциях даруемых. Поэтому за Джисона Сынмин не переживал: он в надёжных руках. — А пришлёшь курьером? — прохрипел, смеясь, Минхо. — Я скину адрес. Спасибо, нуна. Как поправлюсь, сразу приеду. Я правда очень тебе благодарен. Пока! — Ебать ты флиртующее существо! — хмыкнул Ким, вынырнув из мыслей. — С Бёль только так, она очень интересная личность. — Не хочу знать. Я поехал. — Мин, — позвал Минхо, стоило Киму поторопиться к выходу из комнаты. — Я напишу по поводу Джисона, не переживай. — Знаю. Я не про это, — Ли неуклюже перевернулся на другой бок, тяжело сглатывая из-за боли. — Спасибо тебе за всё. Спасибо, Сынмин. — У тебя температура под сорок. Ты бредишь, — Ким повернулся спиной. — Возможно! — сипло. — Прости, что не могу ответить тебе на то, что ты бы мог хотеть. Прости, что я такой друг, который берёт больше, чем отдаёт. Спасибо, что ты остаёшься со мной. Я очень дорожу тобой.       Крик души Ким не оценил. У него это отзывалось только стучащим набатом сердцем. Болью. Ли всё понимал и знал. Даже, скорее всего, переживал вину за это. Друзья с самого детства. Сколько раз Минхо защищал Кима от задир в школе. Сколько раз помогал донести портфель до квартиры. Сколько раз обнимал и утешал после полученных нехороших оценок. В него действительно было сложно не влюбиться, а его отработанная роль безэмоциональности придавала какого-то особенного оттенка таинственности его личности. Глупо, наивно, глубоко. До сих пор влюблённость жила, не разрасталась уже, но и искореняться быстрее не собиралась. Пусть и ранила меньше: Минхо был счастлив. Счастлив не с ним. — Я поеду. Отдыхай, — не оборачиваясь. — Котам я положил корм. И ты тоже пожрать не забудь. — Мин… — Не стоит меня благодарить. Я хочу быть рядом, мы всё ещё близкие друзья, — слегка повернулся, просто чтобы взглянуть в достаточно расстроенное лицо. — Теперь я стал к тебе ещё ближе. Спасибо за Со Чанбина и Бан Чана, может, для меня это новая ступень. — Ты замечательный, — Ли приподнялся. — Прости за всё, если сможешь… — Спи, придурок. Не выводи меня, — хлюпнув носом, Сынмин покинул квартиру, оставив ключ на охране.       В одиночестве остался не только ключ, но и сам Минхо. Несмотря на то, что сытые и урчащие создания стянулись к нему, а солнце угасающим светом продолжало облизывать спальню, создавая эфемерный уют и комфорт, в голове царил хаос из мыслей. По сердцу тянулось что-то отвратительно липкое и чёрное. А ничуть не надуманный страх усиливал в контрастах каждый помысел о том, что всё чудовищно плохо. В горле продолжало печь и саднить; шея болела жгучими импульсами, которые унять было невозможно, ведь даже притронуться к повязке отражалось жжением; шум крови в ушах заставлял думать о том, чтобы взять наушники, лишь бы заглушить всё. В венах просыпалась неправильная жажда. Вновь. Такого быть не могло. Не бывало ранее, однако просвета не находилось, и тело рассыпалось в привычных желания. Отнюдь не ласки. Дори будто чувствовал что-то неладное и всё же в очередной раз снизошёл до хозяина — улёгся на грудь, мурча. Успокаивал и веки закрывал, получая ответное тепло, даже, скорее, жар. Ли же продолжал тревожиться: операция прошла, а он не мог попросту сформировать переживания и ощущения из-за этого понимания. Пугало это невероятно сильно, до сдавливания грудной клетки, словно предательство было совершено — Джисон, его маленький Джисон так переживал, так боялся там, в одиночестве. Вероятно, желал услышать какие-нибудь поддерживающие слова. А Минхо спал.       Сомкнул веки и тяжело вздохнул. Препараты не собирались будто и вовсе действовать. Озноб обернулся почти чудовищным. Мысли из-за температуры путались и теряли хоть какой-то смысл. Оставалось одно отчётливое и ясное: хотелось обнять Хана. Почувствовать его, увидеть, коснуться. Прошёл день в тишине. И сколько их ещё будет. Под закрытыми веками столь охотно начал отрисовываться образ Джисона, его зарумянившегося лица, подрагивающих в жажде растянуться губ, когда Ли делал скомканное и смущённое предложение. На том побережье. Всё было такое лёгкое, даже с осознанием сложного пути впереди. А теперь то ли из-за болезни, то ли из-за распустившейся вины всё померкло. Не будет так, как желалось. Глупо и очевидно. Двое сломанных встретились, так сильно нуждались друг в друге, что перешли все мыслимые и немыслимые границы, и ради чего? Просто окунуться в фальшивый мир. Минхо засмеялся, вынуждая тем самым Дори громко мяукнуть. — Прости, — Ли приоткрыл один глаз. — Ненавижу себя в такие моменты. Болеть — отвратительно.       Секунды тишины складывались в минуты, а потом и вовсе в часы. Солнце утекло за горизонт, подтянув ближе сгущающиеся сумерки, Ли же всё думал. Обо всём и сразу. Несколько раз открывал переписку с Ханом, словно ожидал, что тот сейчас появится в сети. Конечно, ничего такого не было. Как и от Сынмина ещё не появилось новостей. Да и двое близняшек не объявлялись, хотя обоим Минхо ответил, что просто спал. Поэтому и плутал сам в себе так долго, не мог найти отвлечение. Глаза болели, чтобы что-то смотреть; тело ныло, отчего даже до туалета идти не хотелось; горло саднило, пусть жажда до тёплой воды становилась всё более явной. Куском мяса Ли продолжал лежать среди спящих котов и просто размышлять. Затыкал мерзкий голос, вторящий о конченности и бессмысленности собственного существования, да прислушивался к тому, что из раза в раз заверял в лучшем исходе всего: просто подождать надо. Дел предстояло много, потому Минхо оставалось уповать на изменение состояния уже к рассвету. Для восстановительной терапии требовалось много чего приобрести, заказать, установить. И лишь в моменте этого наконец ударило осознание: Джисона прооперировали. То ли жар спал, то ли пробудились настоящие чувства, дарованные всем людям в мире, парень аж подорвался на постели, в моменте получив разозлённые взгляды кошачьих глаз. Беспомощным созданием Минхо заскулил, ведь всё тело чудилось действительно мёртвым. Хватило секунды, чтобы телефон осведомил о входящем сообщении. Меньше секунды потребовалось на то, чтобы оно оказалось прочитанным. Улыбка коснулась губ. Пусть крошечная, но тёплая. — Дори-я, скоро Ханни к нам вернётся, — пробегаясь глазами по строчкам, в которых говорилось о том, что Джисон пришёл в себя, по душе разливалась невероятная лёгкость. — Скоро мы все будем вместе! Наверное, Ханни по тебе тоже соскучился.       Худенький кот смотрел на Минхо с прищуром, но всё же мяукнул, когда затяжно зашёлся в звуках и Дуни. Ли с любовью созерцал своих пушистых друзей и думал лишь о том, что Джисон такой же: мягкий, ласковый, воздушный и своенравный. Уже мечталось раскрыть каждую черту его поведения и особенности непростого характера. Познать больше, чем дозволено было за этот небольшой период, где смешалась и нежность чуткая и пламенная боль. Открыться и самому мечталось до дрожи под рёбрами из-за распаляющегося пламени. Ужасные мысли о трагичном финале их так и не начавшейся истории уже угасли, потому-то сердце и кинулось отплясывать оголтелый ритм радости. Одна хорошая, даже замечательная новость буквально переменила состояние, хоть кашель и лихорадочный жар не отпускали. Однако невесомую улыбку смыло в миг осознания в разлившейся по квартире тишине, которая охотно кинулась стучать по вискам. Миюн. Уж слишком затянулось безмолвие с её стороны, да и попыток что-то сотворить она ещё не предпринимала. Могло ли значить это скорее приближение беды? Стоило распробовать пугающую мысль, заточенную невероятно остро, как входная дверь с грохотом открылась. Ли дыхание задержал и испуганно натянул на себя одеяло, скрывая обнажённую грудь, ведь болезнь по-прежнему удерживала его в оковах нерасторопности и неприятных ощущений. Потемневший взор на секунду поймал капли крови на светлых тканях, но быстро позабылось и это, когда в комнату ввалились те самые близняшки, о которых ещё недавно размышлять приходилось. — Ли Минхо, тебе пиздец! — с грудным воем накинулся на Ли Чанбин, утаскивая его в свои объятия.