Тёплый дождь

— Хватит храпеть уже!       Прошипел раздражённо Минхо и, перегнувшись через Чана, ущипнул Чанбина предположительно за грудь. В надежде, что это заставит того перевернуться со спины на хоть какой-то бок. Вообще он раздумывал над тем, как согласился, чтобы в соседней от спальни комнате устроили «комфортное» место для сна на троих, когда его ждала свежая постель. По предлогом «а вспомним-ка былое» Со уговорил обоих парней улечься рядом и вести бессмысленные беседы. Точнее, не затыкаясь, трепались только Чан и Чанбин, а Минхо лишь посмеивался с их глупостей и наивных шуток, ведь осознавал, что всё затеяно было ради него. Дабы отвлечь, перетянуть внимание на что-то иное, можно сказать, пробудить позабытое. И подобная забота ощущалась действительно таковой. Казалось, что даже не существовало этого временного провала в их общении. Все они оставались такими же, да и воспоминания виделись по-прежнему яркими, будто события радостные происходили совсем недавно. Выводить же начало спустя час после того, как Со отключился. Его особенностью являлась возможность засыпать в любых местах и при любых обстоятельствах. Так он ещё и не реагировал на внешний мир порой, отчего разбудить его становилось проблематичным. Это всплыло в голове только тогда, когда громкий храп, пусть и через одного человека, достигал ушей Ли и болезненно бил по гудящей голове. Бесило ещё и бездействие Бан Чана, который или уснул крепко, или делал вид, что его вообще громкие звуки не беспокоят. Именно возня с громким сопением Минхо над ухом и вывели его из подобия сна. Пробудившись, Чан осторожно перехватил чужие руки, пытающиеся то ли задушить Чанбина, то ли нос ему сломать. Ведь с пощипываний тела Ли перешёл к более серьёзным действиям. Настолько хотел послушать тишину. Несколько минут они боролись друг с другом в шелестящем безмолвии, одно только дыхание Минхо шумно вырывалось из его лёгких хрипами. Ослабленное тело, конечно, быстро сдалось и обмякло в сильных руках, отчего слышались недовольные постанывания: вырваться нужно было, но не выходило. Не прошло и пары секунд, как прохладная ладонь опустилась на горячий лоб, оборвав тем самым все попытки на мнимый побег. После лёгкого касания раздался раздосадованный выдох, принадлежащий уже не Ли. — Нужно выпить жаропонижающее, — шёпотом, будто повышенные тона могли разбудить тихо храпящего Чанбина, — снова температура поднялась. — Не уверен, — Минхо оторвал голову от подушки и попытался рассмотреть в темноте лицо друга. — Это другое. — Это сильная простуда, — возразил Чан, не отнимая руки. — Я не мог так сильно простыть, — продолжал своё Ли и всё же прикрыл глаза, ведь прохлада от широкой ладони действительно приносило явное удовлетворение, погашая бушующий жар. — Идём.       Неуклюже первым выбрался из-под тёплого одеяла Чан, а уже потом помог подняться и несопротивляющемуся Минхо. Тот запутался в количестве одеял и подушек, уже намеревался упасть обратно лицом вниз, даже Чанбина ногой задел, будто случайно, однако был пойман под руки и выволочен из плена тепла. Передвигались оба осторожно, дабы ненароком не наступить на чей-нибудь тонкий хвост, ведь подогрев полов был включён, отчего коты лежать могли вообще везде. Тем более ночь — их время, уж Ли точно это знал и слышал часами ранее. В большой квартире коты, казалось, освоились намного быстрее, чем сам Минхо. Даже домики перестали служить местом защиты, троица присвоила себе всю территорию. Лишь Дори потерял ко всему интерес, стоило Джисону исчезнуть, что очень сильно ранило и без того израненное сердце. Потому что для Ли котёнок всегда был неугомонным и разыгравшимся, любящим ласку от своего хозяина, а сейчас почти и вниманием не одаривал. К лёгкому удивлению, Дори обнаружился на кухне, на том месте, которое облюбовал Суни. При этом он не отреагировал никак на появление незваных гостей. Немного ушами повёл да хвост поджал: продолжал делать вид, что ему всё безразлично. А как только свет загорелся ярче, а звуки стали громче, подтянулись со стороны спальни и оставшиеся сонные мордочки. Уже мяуканье наигранного голода Суни вынудило подняться самого младшенького, на что сам Минхо смотрел с некоторым волнением. Все трое котов сразу уселись возле своих мисок, несмотря на то, что Дуни даже глаза до конца разлепить не мог, а уже просил еду, пусть не настало время завтрака. Сидел и досыпал, хотя ещё час назад носился где-то в коридоре и звонко мяукал — самый громогласный из всех. Подрагивающими руками Минхо насыпал корм и подкинул Суни в миску небольшую таблетку. Их взгляды в какой-то момент встретились, и Ли лишь плечами пожал от источаемого недовольства пушистой мордочки. Иногда ему казалось, что его коты намного умнее, чем сам он, только говорить не умели. Поэтому Минхо ласково почесал своего любимца за ушами и тихо попросил съесть всё, ведь во благо здоровья делались маленькие хитрости. Словно разобрав каждое произнесённое слово, Суни принялся за свою порцию, когда его братья уже давно со всем закончили. Такие моменты в такое непростое время раскрывали одну простую суть: ещё живой. До ощущения ударов сердца где-то в горле Ли любил своих малышей. Они были для него якорем огромную часть его жизни, спасали своим теплом и ответной любовью. Могли развеселить или утешить; прижимались, когда Минхо глотал слёзы после очередного собственного поражения в борьбе за праведность; мурлыкали громко, чтобы перекрыть рыдания от боли, дарованной отцовским ремнём. Безмерно сильно Ли их обожал, потому и радовался, что они обжились в чужой квартире. Улыбался тому, как ярко сиял Джисон при виде трёх разбалованных существ. И затаивал дыхание, рассматривая нелюдимого Дори, нашедшего что-то необходимое в Хане. Такой стала его жизнь. Потерять её было боязно, но будто судьба продолжала насмехаться, отбирать счастливые моменты. — Давай, твоя очередь есть таблетки.       Голос Чана послышался чрезмерно низким и пугающим, будто сам он был раздражён, хотя просто короткий сон так сказался. Неохотно Ли оторвался от созерцания намывающих друг друга Дуни и Дори, пока Суни пытался съесть из миски всё, кроме лекарства, и выпрямился в спине. На кухонном столе уже ждали несколько разновидностей таблеток. Голос продолжал что-то вещать, но Минхо даже не слушал. Слышал, однако не вслушивался. Ему было чертовски жарко, отчего начинало всё перед глазами плыть, а воспринимать диктуемую информацию не получалось и подавно. Пальцы неловко подхватили то, что должно было быть жаропонижающим, предоставленный же стакан с тёплой водой осушенным оказался в мгновения, из-за чего стих и тарахтящий в нравоучениях Бан Чан. Смотрел изумлённо на то, с какой жадностью поглощалась жидкость, и дивился безрассудности, потому что мог представить ту разъедающую боль в горле, распустившуюся порезами острого ножа по плоти в каждом глотательном движении. Подошёл ближе пугливо и бережно подтянул сползшую повязку на шее, дабы прикрыть кровавое уродство. Вроде постепенно дни куда-то шагали, сменялись, а сотворённая ужасом картина на светлой коже будто только красок всё больше в себя набирала. Хотелось уничтожить эту рану, не просто скрыть, а убрать навсегда, потому что ясность жила — следы не исчезнут. Возможно, станут такими же грубыми и ощутимыми, как на нежной коже спины, к чему удалось притронуться с позорным пониманием долгого замалчивания проблемы. Вот и сейчас, замерев за Минхо, кашлем зашедшимся, руки потянулись вперёд сами, притронулись к толстовке и уже начали поднимать её вверх, как Ли развернулся всем корпусом. Остекленев от неожиданности, так и оставшись стоять с протянутыми руками, Чан уставился на болезненно раскрасневшееся лицо друга. Губы казались почти белыми, покрывшимися кожицей скатавшейся; глаза тёмными обернулись, почти чёрными стали, и даже свет будто не воздействовал на зрачок; под глазами пролегали глубокие синяки, по краям приобрели они ещё и красные пятна, схожие с аллергическими — болезнь медленно убивала организм и не собиралась сделать хотя бы шаг назад. — Хён, — выдохнул Минхо тихо, а Бан поперхнулся воздухом в этот же момент, — помоги мне. — Что сделать? — руки наконец опустились, пусть жажда узреть и не отпустила. — Думаю, что лучше вернуться… — на несколько секунд Чан задумался над словом, которым мог бы описать их «постель» на троих. — Обратно. — Чан. — М? — отчего-то ответ уже поселился в сознании. Объяснять ничего не требовалось. Всё было предельно ясно. — Кот. Давай, идём. Скоро станет легче. — Это не тот жар, — Ли упёрся поясницей в столешницу кухонного гарнитура и обернулся через плечо, раздумывая над тем, что эта квартира действительно непригодна для проживания в ней инвалида. — Меня не спасло то, что я сделал с собой. Всё же, это не совсем верное. Просчитался, вероятно, — он повернул голову обратно и вымученно улыбнулся. — Пожалуйста, — взмолился Бан, — не надо. — Помоги мне, пока я не наделал больших глупостей, — смотрел Минхо своими пустыми глазами, однако его лицо буквально загорелось в эмоциях страха. Надломленные брови, поджатые белые губы, вздёрнутый нос. — Раньше… Раньше я мог продержаться, потому что избавлялся от стресса. А теперь стресс избавляется от меня. Мне плохо, Чан.       Честное признание и откровенный крик о помощи выбивали почву из-под ног, так ещё и вынуждали остатки этой почвы глотать, давиться ею. Перед собой Бан Чан видел обычного Ли Минхо, подхватившего какую-то обычную простуду. В нём не было ни единой частички, которая могла бы напомнить того, кто сотворял немыслимое поздней ночью. Однако слова же твердили иное, из-за чего внутренний мир начинал диссонировать с реальным. Когда же взгляд умудрился поймать почти нервную дрожь чужого тела, самообман тотчас начал ломаться под рёбрами из-за свихнувшегося сердца: купировать нечто такое, что до сих пор познать не удалось, вероятно, являлось возможным, а дальше? Что будет дальше? Если же отказать, оттолкнуть, что произойдёт? Вопросов разом появилось так много, отчего и слететь с катушек окончательно не чудилось зазорным. Хуже всё делало состояние Ли. Да, дрожал. Да, виделся вполне спокойным и нормальным, только взор выдавал его. Вроде хотелось схватить за плечи и встряхнуть, но глаза замечали ссадины на руках, блеск кольца, спустя мгновение и вовсе шею рассматривали. Как причинить боль, исходя из своих мерзких пороков и страхов? Если Чан ничего не понимал и в раскрытие подобного в жажде быть униженным не верил, то это определённо не значило, что всего этого не существовало. Подумалось в моменте об отсутствии «катализатора» для развязывания безумию рук. Тут же в голову прилетело воспоминание о сообщениях и реакции Минхо на них. Непонятная паническая атака от осознания грязной истины, что теперь все близкие видели его в другом свете, может, врали в лицо о прежних чувствах. Хотя таковым ничего не являлось. Страшнее было лишь распробовать невозможность помочь. Объяснить самому себе, почему человек готов пойти на нечто безрассудное — Бан не мог ощутить на себе того, что переживал Минхо. И его это тоже пугало. Хотя он сам до сих пор не оправился от новости про операцию, к которой собирался морально подготовиться, а уже всё произошло. Волнение за Джисона в какой-то момент затмило другие чувства и мысли, теперь и оно кануло в омут кошмаров.       Заминка в развитии событий вынуждала и Минхо теряться. Где-то глубоко в душе он понимал смятение друга: уже всё уладили, разъяснили, разобрали и приняли. Да и самому так мерещилось, но трещины в сознании становились лишь шире и уродливее. Сломанная игрушка оставалась такой навсегда, сколько ни меняй ей запчасти. Желалось верить, что вынужденная мера, нанесение себе же вреда, фантомный образ кого-то грубого и жестокого, насмехающегося со стороны над порочными действиями, помогут, но в этот раз ничего не вышло. Отбило на несколько суток всё накопившееся, а корень проблемы остался. Ему нужна была живая боль. Чья-то мощь, довлеющая над ним. Невыносимо гадко ощущалось это требование в теле, но с каждой новой секундой Минхо терял контроль над собой. Вряд ли когда-то кому-то он сможет донести чувства своего превращения в жалкую тварь, жаждущую унижения и насилия над собой. Это хуже озноба, яростного жара, головокружения. Безмерная ломота в костях, достигающая такого уровня, словно каждую из них скручивали и растягивали, пытались вытащить наружу. Пробуждение злобы неутолимой. Агрессии на то, что не давали желаемого, не давали превратиться в пепел у ног. Отчего сводило челюсти и горло сжималось, вдохнуть не позволяя. Неотступающий стресс, страх за настоящее и будущее, болезнь — всё это вновь превращало в слабое создание. Ли жил такими событиями всю свою жизнь и принимал единственный способ исцеления. За него всё решал его организм. Необузданное влечение причинить себе боль, чтобы её даровал кто-то, кого в своей жизни Минхо не планировал больше видеть. Мерзкое, но помогающее сосуществовать с реальным миром. И только он достиг нового — нежного и ласкового, которое позволяло оставаться собой, настоящим, а не падшим творением, как судьба отобрала это. Сначала протянула в костлявых руках такие подарки, раскрывающие истинную ценность самого себя, дала фальшивую возможность стать обычным человеком, любящим и любимым. А потом выхватила с силой, уничтожая отстроенные внутри разума стены, до этого защищающие от полного разрушения. На мгновение показалась чудесной идея поехать домой, к отцу. Как раз среди сотни сообщений Ли увидел от сиделки несколько с новыми назначениями врача. Означало это одно единственное — домой поехать придётся, ведь именно Минхо являлся опекуном родителя по документам и ответственным лицом за все действия. Встрече быть, и лишь одному Сатане могло быть известно, чем же она закончится. Представление столь неприятного события усугубляло шаткость рассудка из-за всего происходящего, шаг за шагом прямиком в бездну ведущего. Отсутствие Джисона вновь обернулось верой в то, что всё всего лишь сознания игрища. Его нет и не было в жизни Ли. Будто в подтверждении этого взгляд перестал окончательно фокусироваться, из-за чего закружилась и голова. Связь с реальностью пропала бесповоротно.       Оттолкнувшись от гарнитура, неровным шагом Минхо попытался достичь ванной комнаты, чтобы закрыться там. Но его перехватили за талию и притянули назад. Звуков возни и ругательств испугались коты и, миновав парней, скрылись из кухонной зоны. За опущенные хвостики сознание Минхо ещё пыталось цепляться, вынудить угомониться, было же тщетным. То, что из горла вырвалось с усилением хватки на теле, вообще на крик похоже не было. Подобие какого-то хриплого, животного рычания, да такого болезненного из-за порождённой вибрации, отчего оно в кашель перетекло. Каждая мышца была полностью напряжённой, неживой, твёрдой, словно бетоном забитой. Даже будучи зажатым и ослабленным, Ли пытался сбежать, захлёбываясь собственными отвратительными звуками. — Минхо, Минхо, — напуганный Чан старался успокоить взбесившегося друга. Тянул его обратно в яркий свет кухни, пока тот руками хватался за что угодно, лишь бы этого не произошло. — Отпусти! Я сам! — Нет! Прекрати дёргаться! — с трудом, но Бану удалось перехватить руки и зажать Минхо, как большую плюшевую игрушку. — Что сделать, скажи мне?       Абсолютно безмолвно, как только хватка ослабла при утихании и порывов сбежать, Минхо, пойманным в капкан зверьком, развернулся в руках Чана и прошептал шелестящее «сделай больно». Этому изречению он был напуган до такой степени, аж нижняя челюсть задрожала при попытках вымолвить что-то ещё. Никто из них в целом уже не был уверен, что хоть кто-то находился в рассудке, в себе, особенно в то мгновение, когда одну руку Бан Чана Минхо направил в сторону своей шеи. Смотрел он распахнувшимися глазами, и это выглядело невероятно страшно. Они были и так огромными, порой пугающими своей глубиной, а теперь же вовсе обернулись инопланетными, где рассмотреть можно стало лопнувший под нижним веком капилляр. Ведомый всем безумием, Чан устроил ладонь поверх повязки и даже слабо сжал пальцы, пока Ли продолжал подначивать. В какой-то момент и окончательно удалось уверовать, что Минхо перед собой видел кого-то другого, а не своего близкого человека. Так ещё и второй рукой он бросился сжимать кожу в районе рёбер остервенело, неистово грубо, уже самолично убивая себя, чтобы пробудиться. — Ударь меня. Схвати за волосы. Сделай хоть что-нибудь! — отравленным шёпотом в оголённом отчаянии, глядя прицельно в глаза, приказал Минхо. Схватил собственную плоть с такой жадностью, аж простонал болезненно, зажмурился на секунды. Ему было мало. Чертовски мало. — Прошу… Прошу… Хён… Сделай со мной что-нибудь сейчас же или отпусти!       В суматошном бреду, который не стихал ни на миг, а лишь обороты набирал, Чан окончательно сдался, повиновался. Обратился животным, неспособным выбрать верный путь, а пошёл на уловки чужие. Смотрел тёмным взглядом на Ли и не узнавал его. Словно увиденное им ранее, тогда, когда хотелось сбежать и оставить этот кошмар в одних только снах, воспылало ничего не значащим — пылью. Той рукой, которая не удерживала шею, Бан схватился за обесцвеченные волосы, сжал в кулаке их с силой, чем вынудил обескураженного от резкого выпада Минхо запрокинуть голову, обнажить уродливую рану. И тот стон, который сорвался с потерявших свою мягкость бледных губ, звучный, высокий, с болезненной хрипотцой, отравленными стрелами пронзил уже мёртвое сердце Бана. Так ещё и в неописуемом удовольствии от жестокого обращения Ли веки сомкнул плотно, отчего длинные ресницы затрепыхались на них. Поверить в подобное, в пособничестве чужому сумасшествию — аморальное, но таковым являлось в реальности. Чувствовать эту поглощающую всецело власть над другим. Ощущать дрожь удовлетворённую. Слышать требовательное «сильнее» и продолжать повиноваться. Видеть, как чужая рука, не причиняющая боли телу, укладывалась на собственную грудь в жесте подчинения. Кровавое, уродливое, танцующие на осколках двух сознаний безумство. Казалось ещё более подлым представление о том, как это нравилось. Лицезреть друга таким, когда он сам буквально в руки вложил плети, дозволяя уничтожить себя. Короткими ногтями начинал впиваться в кожу, призывал так к действию, и дышал судорожно, с хрипами, когда рука тянула волосы грубее. Мир будто остановился, отвернувшись от грязного реализма людских пороков, взращенных самими же людьми. Стучащее птицей со свёрнутой шеей сердце причиняло боль, да только кровь вскипячённой оказалась от пугающе приятных ощущений.       Горячее дыхание на раскрасневшейся коже щёк, раздражённой дорожками крупных слёз. Сжатие шеи до долгожданного разрывания корочки на ране вновь — восхитительно, ведь горячая кровь заструилась вниз рвано и картинно, щекоча. Грубое, дарованное силой указание на то, что на колени опуститься наступило время. Пощёчина из-за долгого выполнения приказа звонкая, неожиданная: внутренняя сторона щеки прикушенной оказалась. Принудительное обездвиживание, стягивание одежды, укусы, удары, сдавливание плоти до багряных следов. Знакомое такое, нужное, желанное в победе над тем, что разрывало изнутри. Ещё немного и, чудилось, свобода дотронется своими губами до губ, даруя облегчение. И вот пик: болезненное проникновение в тело почти насухую, чтобы плакать, выть, заставлять причинять больше вреда в следующий раз. Или толстый член в глотке, чтобы задыхаться, оставаться униженным, использованным.       Этого ожидал Минхо. Этого хотел до дрожи в коленях, лишь бы стать свободным человеком. И даже собственная рука устала стискивать кожу возле рёбер. Потому что вместо всего, что помнило сознание, его обняли. Прижали к себе и вынудили голову уложить на плечо. Оттого, насколько бережно и плавно всё было сделано, Минхо растерялся. Он по-прежнему ощущал руку в своих волосах, только пальцы больше не сжимали их и не тянули, а лишь невесомо пряди перебирали, поглаживали. Под кожей всё ещё плясал неугомонный жар, поджигал вены, кипятил кровь, и картинка перед глазами поплыла сильнее, чем до этого. Почему-то лишь сейчас, в такую острую близость, Ли уловил аромат духов Джисона. На шее Чана остались его еле распознаваемые нотки: то ли похожий, то ли они пользовались одним брендом. Уже не имело никакого значения. Ослабленное тело, прошибленное потом из-за действия лекарств, оседало всё ниже, на самый пол. При этом утаскивая за собой и Бан Чана. Под властью страха, пробудившегося от содеянного, от пережитого в минуты позора, от неугасающей жажды порока и боли — Минхо заплакал. Выпускал задушенные ранее эмоции, которые готов был уничтожить иначе минутой назад. И за пару секунд он разрыдался в голос, прижимаясь всё теснее. Слабость боролась с ненавистью ко всему естеству, ведь таким размякшим, обречённым, бесполезным и никчёмным Ли не чувствовал себя давно. За короткое время минувших дней он пролил столько слёз, что сам в это поверить не мог, хотя осознавал разрушение каждой стены внутри сознания, которые помогали ему сдерживать себя всю осознанную жизнь. И в этот раз плакал он от всей души. Полностью отпустил желание казаться сильным, словно верил в некое перерождение после полного испепеления в разверзнувшемся аду. Ему нужно было восстать, подготовить себя, набраться сил, чтобы помочь тому, кому требовалась его помощь. Сейчас же помогали ему, что он и принимал. Не так, как рисовало его воображение, однако постепенно жажда отпускала. Боль всё равно обнимала изменившееся тело, вытанцовывала импульсами то тут, то там — плохой, но результат. — Плачь. Если станет легче, то плачь, — утешал Чан, не выпуская Ли из рук. — Неужели тогда всё было наоборот? Тогда ты меня обнимал, помнишь? — невнятное «да» сквозь рыдания, только чтобы дать понимание, что слышали всё. — Мы оба неправильные, местами бракованные. Но моя рана зажила огромным рубцом на сердце, а твоя ещё даже не начала стягиваться.       Говорил парень вовсе не про то, что цвело на шее напоминанием болезни. А про те моменты и поступки, которые уже нельзя было исправить. В его мире всё было слишком просто: какие-то события врываются вихрем и проходят, какие-то ранят и дарят опыт, какие-то приносят радость или же кого-то, что-то отбирают. А какие-то создают из тебя совершенно другого человека. Возможно, монстра. Возможно, того, кому нужна помощь и защита. Ли же объединял в себе всех сразу. И, пожалуй, увидеть монстра во всей его красе чувствовалось ужасным. В себе Чану удалось убить ту тварь, которая долгое время уничтожала его самого и всех вокруг. Помогло время. Оно некрасиво сшило дыры в сердце, пусть за нитями лет пустота и потеря оставались. Однако режущей боли более не существовало, под неё он не прогибался. Даже воспоминания не ранили, лишь изредка дозволяли выплеснуть всё накопившееся, ведь в памяти самые мрачные события оборачивались светлыми и тёплыми — сознание перестало издеваться и питаться разрывающими душу чувствами. Всё наладилось. И одной из причин собственного выздоровления являлся Минхо. Спас, протянул руку, оставался рядом, защищал до последнего, хотя за его нежностью и добротой скрывалось голодное чудище. К этому голоду удалось буквально рукой прикоснуться, а найти способ его утоления — не выходило. Пусть и было ясно, что могло бы спасти Ли, вытащить его на свет в эти мгновения порока и грязи, однако рука бы не поднялась ударить. — Какого хуя у вас тут?.. Вот чёрт!       Проспав всё, что можно и нельзя, Чанбин ошарашенно пялился на друзей, рассевшихся на полу и рот, раскрывшийся от шока, прикрывал ладонью. Если бы к нему не пришёл Суни, из-за которого перестать чихать попросту не удавалось, Со бы так и не проснулся до рассвета. Увиденная картина ударила по нему даже хлеще чем то, что часами ранее приходилось собственными руками останавливать. За долгие годы дружбы подобного и представить не удавалось. Безбашенный Ли Минхо в столь разбитом состоянии. И, признаваясь себе же откровенно, Чанбин знать не желал подробностей произошедшего. Отчего-то он чувствовал, что за ним стояло намного больше обычной истерики, потому что ещё недавно Минхо играл роль самого себя слишком хорошо. И звонок от Сынмина будто придал больше сил всем и каждому — Джисон в порядке, за ним постоянно наблюдают, операция завершилась успешно, и её результаты на данном этапе считали удовлетворительными. Оставалось полагаться только на силы самого Хана и его желание к восстановлению. От каждого слова Ли почти сиял, так ещё и продолжительное время не выпускал из рук телефон с открытой перепиской. В сердце Чанбина это отзывалось по-прежнему странными чувствами, однако он не пытался отыскать причин этому. Зато лежать рядом, трепаться на разные темы, вспоминать прошлое, где слёзы могли течь только из-за смеха — вот, что было правильным. А сейчас, глядя на уничтоженного друга, Со совсем себя не понимал. Попал в другую вселенную, не иначе. Когда он покидал страну, то в его жизни и в жизнях друзей всё было хорошо. Но являлось ли оно таковым уже тогда? Теперь ответить не выходило. Не могло за такой период до основания разрушиться несколько миров, или?.. — Знаешь, — Со уселся на стул, когда на кухню вернулся потрёпанный Бан Чан, — хён. — Что? — Он спит? — перевёл резко тему Чанбин, рассмотрев уставшее лицо друга. — Уснул? — Скорее отключился. Не осталось сил, — подняв с пола мяукающего Суни, Бан уселся на стул и тяжело вздохнул. — Зато температура упала до нормы. Хотя, как я думал, она под сорок после истерики будет. — Я ничего больше не понимаю, — наконец выдал Со и откинулся на спинку стула. — Когда всё превратилось в это? — Наверное, оно всегда было таким? — пожал плечами Бан, сосредоточив своё внимание на том, как полный кот пытался устроиться у него на коленках. — Проще бегать от проблем, чем проникнуться ими и попытаться решить. Рассказать, например. Или, вероятно, хотя бы признать. — То, что Джисон не видел проблемы в своём браке, это твоя вина, — фыркнул Чанбин. — Возможно, — Чан поднял уставший взгляд на приятеля, — но и он мальчик самостоятельный, как заявлял, хотя я так не считаю. Сам признавался, что чувствовал себя дискомфортно в этом всём под названием «любовь», а после выступлений шагал с Миюн под ручку и ширялся какой-то дрянью. — Ладно, наша общая это вина. Ты ему своим лживым примером прекрасных отношений втюхивал верность выбранного пути, а я… Тот самый тип, которому проще закрыть глаза на происходящее. — Мне лестно, что ты это признаёшь, — Бан Чан усмехнулся, припоминая последний разговор, когда Со буквально за Хана душу из него вытряхнуть собирался. До рукоприкладства не дошло, однако, как на старшего и более опытного, Чанбин на Бана надежды возлагал всегда. Да и сам любил полагаться. — В любом случае, уж теперь точно, нам нужно разобраться с последствиями. — Ты собираешься рассказать ему про видео? Что ты его слил? — Не сейчас, — Суни громко урчал на коленях Бан Чана, чем успокаивал его, не давал свернуть в поток мрачных мыслей. Днями ранее, даже после случившегося с Минхо, он верил, что именно Ли станет опорой для Джисона. Теперь же виделась необходимость оказать помощь им двоим. — И про мою ситуацию в семье тоже ничего не говори. Не проболтайся уж. — Хён! — с возмущением, несмотря на правдивость слов, ведь ляпнуть что-то в голове засевшее, не подумав, Со мог. — Ладно, а наш огромный кот. С ним что? — вновь пожимание плечами. — Как вообще… Как так случилось, что он и Джисон?.. — Ты же шутишь, да? — ну уж в такое желание не замечать очевидного поверить возможно не было. — Ну… — Чанбин понурил голову, стыдясь. — С Минхо всё понятно. Относительно. А Хан? Он же… Ну… Не по… Членам. Или я и это упустил? — И выбрал же ты слово! — искренний смех залил озарённую ярким светом кухню. — Если честно, я не залезал в голову к малышу. Мне было достаточно увидеть то, что он счастлив. Парень, девушка… Какая разница, если любишь? — Мне кажется, что я вообще никого из вас не знаю. Тогда, когда мы уходили на перерыв, то думал, что это разрешит накопившиеся проблемы, а стало лишь хуже, — снизойдя до расстроенного шёпота, делился Со. Ему пришлось сбросить маску безразличия некоторого. Себя защитить от разрушения всем происходящим хотелось, однако вокруг были те, кому требовалась настоящая забота и поддержка. — Джисонни не может ходить. Его сбила его же жена, от которой меня наизнанку выворачивало всегда. Ты натворил хуйни и испортил всё, что годами создавал. Разрушил такую идиллию, на которую я равняться хотел, — перечислял он, пальцы загибая. — Без Хана у нас уже всё идёт в неверном направлении, и пока мы можем сосредоточится только на продюсировании. Минхо… Уничтожает себя и… Мне это даже не представить. То, что я увидел… — Бин, послушай… — Он и Джисон помолвлены. Хотя знают друг друга сколько? Парочку недель?! — голос дрогнул из-за непонимания. — Мой малыш, возможно, не встанет на ноги никогда. А я так давно его не видел. Я так соскучился. Так сильно хочу его обнять! Чан! Да я даже не могу осознать, что и вы не те, кто столько лет были рядом со мной! Почему же всё разрушилось? Почему я этого не видел?!       Вместо ответа, ведь слов не находилось, Бан Чан просто бережно пересадил Суни на соседний стул и подошёл к другу. Чанбин же лицо руками закрыл и сорвался в громкое, судорожное дыхание, пытался не расплакаться от накатившего ужаса реальности нового мира. И лишь когда сильные руки обняли за плечи и развернули, то он уткнулся лицом в чужой живот и позволил страху вырваться. Делал то, что и делал Минхо часом ранее. Чтобы стать опорой для близких и уладить всё, на голову рухнувшее, ему требовалось спасти себя. Больше убегать было нельзя. Потому Чан, знающий всё, умалчивающий во благо, обнимал и гладил по чёрным волосам, иногда путая свои костлявые пальцы в мягких кудряшках. С рассветом он пообещал, что начнётся новый день, другой, иной, потому что они начнут бороться. Вместе. Станут единым целым ради себя и тех, кто был им дорог.