Тёплый дождь

      Тем недовольным взглядом, которым Сынмин одарил надоедливо звонящего в дверь Минхо, людей можно было испепелять, но на самом Ли это не сработало. Невыспавшийся, разозлённый Ким после долгой попытки убить мысленно друга отступил и пропустил его в квартиру, не придав особого значения внешнему виду. Ему с трудом удавалось держать глаза открытыми, а уж рассчитывать на то, чтобы рассмотреть хоть что-то, не приходилось. Поэтому неровным шагом он поплёлся обратно в свою комнату, а за ним хвостиком пошёл и Минхо, достаточно тихий и понурый. — Мама дома? — поинтересовался Ли, заперев за собой дверь в чужую спальню. — Нет, — Ким завалился на кровать и моментально задремал, пока его руки не коснулись. — Отвали. Дай поспать. — Ты же сам меня позвал. — Блять, я же специально сказал тебе открыть дверь самостоятельно! — из ноздрей чуть ли дым не валил от разгорячённой злости. — Сдохну сегодня на смене. — Извини. Забыл, — Ли опустился на колени, усевшись на мягком ковре, и отполз в угол, где облокотился плечом на стену. — Я тихонько посижу тут.       На несколько минут воцарилась почти полная тишина, лишь в приоткрытое окно сочился звук с улицы, распускающаяся там жизнь не останавливалась ни на мгновение. Слепым взглядом Ли смотрел в незакрытые ставни узкого окошка под потолком и молчал, что Сынмина скорее распаляло только активнее. В ещё спящей голове не возникало хоть каких-то мыслей масштабных, поэтому Ким неохотно поднялся на постели и проморгался. Потёр горячее лицо ладонями и похлопал себя по щекам, чтобы в чувства побыстрее прийти. Требовалось разведать обстановку, ибо лёгкие кинулись неприятно сжиматься в коротких спазмах: что-то неладное. Уже после всех ритуалов воскрешения себя от последствий резкого пробуждения, он уставился на сжавшегося в точку Ли, который так и продолжал пялиться в ставни. Потерянность на лице под рёбрами Сынмина пробуждало сначала нечто лёгкое, вибрирующее, и совсем немного погодя дозволило сердцу сорваться в неистовый пляс. Хватило секунд скомканных, чтобы смочь подобраться к Минхо и грубо схватить его за руку, вынудить посмотреть на себя. — Что ты натворил?! — рокотом звучным, аж у самого уши заложило.       В ответ тянулась всё та же тишина, и даже необдуманное, импульсивное действие, схватить за плечи и встряхнуть, не привело ни к каким результатам. Взор Ли оставался блестящим и будто пустым, а зрачки безжалостно затопили собой всю яркую радужку. Длинные пальцы небрежно пригладили растрёпанные светлые волосы, и от такого крошечного действия Минхо задрожал. Было видно, что он не осознавал реакций тела, зато Сынмин понял — последствия выплеска адреналина. Потому задрожал и сам, в ужасе, однако продолжал поглаживать по волосам, постепенно завлекая в свои неуклюжие объятия. Ему не удавалось понять, как же всё перевернулось с ног на голову. Почему шумный, глупый, игривый ребёнок Ли Минхо столь резко пропал. Куда делся тот, кто носил сразу два портфеля, потому что ему казалось, что Сынмин переломился бы от тяжести учебников. Где тот Минхо, любящий дать отпор принижающим других, влезающий в драки ради справедливости и выигрывающий их. Пусть Ким и являлся тем, кто всю жизнь обрабатывал шрамы Ли и прятал их от внешнего мира, теперь окончательно, что скопилось в последние несколько лет, стало чудовищно невыносимым. И даже не собственные чувства мешали, а безбашенность, с которой совершалось насилие над телом. Ясновидящим Сынмин не был, как и по душам более глубоко, чем Ли дозволял, они не разговаривали ни в одну из встреч после «свиданий» с незнакомцами. Однако следы на коже говорили за Минхо. Его душили. Руками, верёвками, какой-то тканью — Ким думал, какого исхода мог ожидать Минхо, раз метки на шее буквально горели пламенем отпечатков. Сейчас очередную метку на Ли, подаренную своими же руками, прятал воротник, только для воображения Сынмина лучше не становилось. Вероятно, хуже, ведь то, с каким отчаянием нанесено уродство было, пугало. Во всю глотку хотелось заорать, вновь и вновь повторяя, какой же Минхо придурок. Думалось, что всё высказанное после первого раза за долгое затишье, принесёт плоды, однако Ли обезумел. Ему не помогало ничего, и он склонял к ужасному даже близкого друга, при этом врал, врал, не останавливаясь. И теперь всё стало ясным. Молчание, отстранение, мягкость. То, как Минхо прижимался, подставлялся под ласку, как шумно дышал, сдерживаясь. Как слабо начал сопротивляться, когда пальцы Кима ухватились за низ свитера, дабы потянуть, снять. Всё обернулось неожиданно ожидаемым. — Минхо… — задушенно выдавил Сынмин, рассматривая спину Ли. — Насколько всё плохо? — Минхо сжался в плечах, но не повернулся, боялся заглянуть в чужие глаза. — Он озверел? — ответ вопросом на вопрос. — Я довёл. — Какого хуя?! — грубо Ли развернули, подчиняя своей власти. — Зачем?! Для чего?! Ты же не только себе хуже делаешь, но и ему! — Мне нужно это было, — неуклюже Минхо грудь свою пытался прикрыть, пока острый взгляд Кима изучал посиневшие места, где сжимали ранее пальцы. Свежие метки. — Чтобы стало легче. — И, что, стало?! — Я не знаю.       И Сынмин тоже не знал, что ему делать. Злость поубавилась от представления, какую боль терпел Минхо, но при этом ударить его в лицо желаться не перестало. Однако видеть то, насколько глубокой была одна из ран, будоражило до икоты. Без слов Ким покинул комнату почти бегом, оставляя Ли трястись от прохлады и дозволения окунуться в боль. Принёс аптечку и сразу бросился перерывать её, лишь бы отыскать всё необходимое. Уже слишком давно в своей квартире он не зашивал раны. Но низ глубокой травмы просто просился на это. Гнать от себя прочь пробуждающиеся картинки не получалось, пусть и требовалось. То, с какой силой был дарован этот удар, рассёкший плоть в длину и глубину, и представлять страшным виделось. Как и орудие, которым нанесено уродство было. Распустившаяся отвратительными из-за яркости ручейками крови рана, как приминалось, сейчас обернулась самой серьёзной за многие месяцы, отчего Сынмин просто вздохнул тяжело, уничтожая так скопившийся крик в глотке. Даже после ночи в далёком и мерзком месте Минхо не всегда возвращался с таким. Никогда он не скрывал, что его могли унижать не только с сексуальным подтекстом, но и бить, тягать за волосы — его так делали послушным, ручным. На это он и напрашивался, так убивал стресс и страх. Зато отец порой отрывался от души. Непонятно только, а добиться-то чего хотел? По крайней мере всегда и всё оборачивалось не в его пользу. Ли падал ниже, увязал в болоте, закапывал себя в каждом травмирующем моменте, между сценами некрасивыми в унижениях играя роль нормального человека. Уже и верить не было смысла в перемены к лучшему, как и вынудить Минхо начать это прорабатывать тоже. Появился шанс, такой маленький шанс на спасение целых двух душ, однако теперь Сынмин не видел и его. Это чудилось просто невозможным, что Минхо сдержится, не сломается раньше Джисона. Потому что Ли забирал себе слишком много при попытках помочь, и оно доламывало уже разрушенное: проходили, помнили оба. А если Хан уже сдался? Ким не видел его утром, не знал ничего о самочувствии конкретного, мог доверять только чужим словам. Но у самого и душа, и сердце болели за парня, как за нечто ценное для того, кого Ким всё ещё искренне любил. Что бы ни произошло, он прекрасно осознавал — Минхо не придёт к нему, как к чему-то большему. Они друзья. Близкие, знающие друг о друге очень много, чрезмерно много. И они — никогда нечто большее. И именно поэтому Ким хотел для Минхо счастья, чтобы самому стать таким. Знать, что любимое создание находилось в надёжных руках, которые оберегают и укачивают, когда страшно. На мгновение удалось к этому притронуться, только на несколько секунд, отчего казалось, что и оковы отпустили, рассыпались. Минхо тогда улыбался, выглядел так, словно для него наконец загорелась на небе его личная путеводная звезда. Судьба же решила иначе. Сцепила сильнее, привязала грубее, убила все саженцы нежных цветов под рёбрами, приносящих свободу. Отобрала снова надежду. И когда игла протыкала кожу сейчас, а Минхо звучно всхлипывал и напрягался всем телом, отчего кровь только гуще вытекала, мир начинал терять и цвета, приобретая чёрные оттенки. — Это обезболивающее, выпей, — протянул таблетки дрожащей рукой Сынмин отречённому Ли. — Я устал, Минхо. Правда устал. — Прости, этого больше не повторится, — совсем тихо. — Я гадкий сучёныш, который думает только о себе. — Нет! — Ким схватил чужие пальцы в свои, сжимая. — Я не про… Могу я поспать ещё три часа? И мы поедем. — Прости! — Хён, прекрати! — Я… Всегда думал о твоих чувствах, но мне действительно больше не к кому было пойти, — голос скрипел, и взор Кима неосознанно застывал на забинтованной шее, которую сейчас не прятал ворот свитера, а раскрывал глубокий вырез футболки. — Это низко. Приносить всё к тебе, в твою жизнь. — Минхо, замолчи, — осторожная просьба. — Ты доверился мне настолько, что рассказал о себе. Обо всём! Никогда, никогда в своей жизни я не смел подумать, что ты пользуешься мной или что-то такого рода! — Ким Сынмин, ты мой луч… — Закрой свой рот и ляг рядом! И не смей, слышишь? Не смей покидать моей квартиры! — нервы сдали. Хотелось хотя бы ненадолго забыться. — Просто ляг рядом, прошу.       Неаккуратно, но с максимальной бережностью, Сынмин притянул Ли к себе за руку и вынудил лечь на бок, почти на живот. Лежали они лицом к лицу и в полном безмолвии смотрели друг на друга. Попытки Кима прогнать все мысли о крови, стекающей по сильной спине, проваливались, потому что уставший взгляд то и дело изучал повязку на шее. Веки смыкались всё чаще и открывались медленнее, а под ними будто ощущались осколки уничтоженного в хлам зеркала. Так ещё и глаза стеклянные в ответ смотрели с непонятными эмоциями. Хотя во взоре Минхо всегда можно было отыскать ответы на любые вопросы. Теперь же там царила одна лишь мгла. Мечталось стереть её, всей душой, до сдавленных рёбер, хотелось услышать мягкий смех или тупую шутку. Может, утонуть в громком крике, надоедливом, на самое ухо, чтобы взбесить. Жаждалось до учащённого биения сердца увидеть то, как Минхо вёл себя с друзьями, что вытворял пьяным, ведь, по словам Чана, он превращался в милого кота, ласкового, выпрашивающего внимания. Вот такие мелочи стали намного важнее иного, самого себя. Просто потому что чужое счастье обращалось собственным, пока же всё только рушилось, рассыпалось, разваливалось. И понимание того, сколько всего Ким не знал о том, кого считал своей нежной тайной, представить боязно было: им требовалось всё начать с нуля, чтобы вернуться к исходу и переписать уже созданное. Сделать в этот раз правильно. Но в секунду погасли и эти размышления, когда прохладная ладонь Ли опустилась на щёку, погладив. Словно в детстве. В том далёком мире, где испуганный грозой Сынмин, убегал к Минхо в квартиру, только бы прижаться, спрятаться в нём, потому что один Ли во всей вселенной дарил ощущение нерушимой безопасности. Прямо как сейчас.       Удалось обоим крепко уснуть до самого будильника. Проснувшийся первым Ким даже изумился тому, что Минхо оставался лежать в той же позе, хотя, как виделось, она удобной не была. Лёгкая слабость обрушилась из-за немного надутых губ и щёк, так ещё и бессвязный бред веселил: Сынмин почти невесомо провёл по бледной коже лица Ли подрагивающими пальцами. А тот даже и не подумал проснуться. Но при пробуждении сделал вид, что всего произошедшего попросту не существовало. Ответа на то, правильным ли оно было, не существовало тоже, вероятно, к лучшему. В машине ехали молча. В абсолютной тишине, и даже радио молчало. Сынмин смотрел с досадой на то, как Минхо пытался не коснуться спиной спинки кресла, но кривился каждый раз, когда не мог не расслабиться. Возле самой больницы пришло время сказать банальное «пока», только оба молчали и здесь. Один выжидал критического времени до своей смены, а второй вообще не понимал, для чего всё. Минхо вышел из салона первым. Прикурил сигарету и глубоко затянулся, пока выбирался и Сынмин. Они смотрели на здание больницы, понимая про себя, о чём каждый из них думал, снова не озвучили переживания. Произнести вслух хотя бы слово никто не решался. Сигарета сменялась сигаретой, и одну даже утянул Ким в свои пальцы. Давно бросил эту привычку, только не сдержался, поплёлся безвольно на поводу своих жажд. — Иди, опоздаешь, — произнёс Ли в ночной воздух.       Копаясь в телефоне, Ким не сразу услышал, что обращались к нему. Но неожиданно просиял в лице. Буквально приказал закрыть машину и поволок в сторону больницы. Ничего не понимающий Минхо стал не понимать ещё больше, когда его повели к чёрному входу. Всучили костюм медицинский, маску и бейджик с каким-то именем. Потерянный взгляд, единственное оружие, тканью не прикрытое, Сынмин игнорировал. Переодевался и готовился к смене, а потом просто схватил на запястье и повёл в сторону ординаторской, чем путал сильнее. По пустым и тихим коридорам медицинского учреждения шагать чудилось пугающим, а редко проходящие мимо медсёстры учтиво кивали при встреча, отчего Ли распознавал тревогу отчётливее, ведь осознавал, как странно оба выглядели. — Я отведу тебя к Хан Джисону. Ты увидишь его только через стекло, конечно, но увидишь. — Не понимаю? — ответил Ли, задыхаясь в плотной ткани. — Все на операции. Сейчас есть возможность пройти. А потом я узнаю у лечащего врача прогнозы. — Это разве законно? — с волнением, когда дозволили стянуть маску с лица в небольшой комнатке. — Ты можешь потерять работу. — Я лучше потеряю работу, чем тебя, — глядя глаза в глаза, произнёс Сынмин со всей серьёзностью. — Работу всегда можно найти другую, а ходить к тебе на могилу или в колумбарий, последнее, чего я хочу! Понял?! — Ким, я… — Ничего не говори, — Сынмин принялся искать свои вещи, даже очки на нос нацепил. — Так долго ты был моей опорой. Всё детство. Если я могу поддержать тебя хотя бы так, пусть. Не умру.       Таким холодным, словно Ким растерял все чувства и эмоции, его Минхо видел, пожалуй, впервые. Может, слова и понимались сознанием, принимались, однако Ли не желал, чтобы ему делали какие-то вещи как плату за что-то. Казалось, что они с Сынмином так долго вместе, что уже просто привыкли друг к другу. То, что делал для него Минхо, шло от чистого сердца, будто старший брат присматривал за младшим. Несмотря на то, насколько их характеры были разными, как сильно Ли нравилось Кима ласково доставать и донимать, он заботился о нём. Заведомо зная, какие чувства раскрывались у друга к нему, только поделать с этим ничего он не мог. Ответить или принять — то ложью обернулось бы. Особенно страшным казалось даже не жить в этом разыгранном спектакле, который Ким точно поддержал бы, а причинить ему боль своими действиями. С Сынмином Минхо никогда не испытывал того, что открыл с Джисоном. Тот свет, то тепло, та искрящаяся нежность, именно это всё спасало, пусть по первости находиться рядом просто человеком, способным оказать помощь, было тяжело. Сердце буквально с ума сходило при виде Хана. Оно разрывалось болью за него и любовью к нему. Такие противоречия убивали, вонзали в стучащий порочностью орган стрелы, лишь бы убить цветущие альстромерии. Однако Джисон ответил на спутанное признание, чем пробудил надежду, заставил поверить в то, что можно быть и жить счастливым без причины. Его полюбили. Да, наверное, в это сложно было поверить, ведь произошло оно резко, будто даже под собой основания не имело, только являлось истинным, праведным, чистым.       Джисон сам повторял это, глядя в глаза. Стыдливо признавался, что не мог прогнать образ Минхо из своей головы, только в то далёкое время он вызвал у него ужасающее восхищение, ведь чувства пробуждались неизвестные. И даже хотелось имя забыть. Забыть огромные глаза, обрамлённые длинными ресницами. Забыть мягкий голос и движения в танце. Не получалось же очень долго. И потом сама судьба их лбами столкнула. Судьба с именем Бан Чан. И Минхо хорошо помнил этот разговор. Как и пугливое признание в отсутствии опыта, в неумении выстраивать правильно отношения и брать ответственность, потому что всю свою жизнь Хан был ведомым, ручным, верящим в то, что его сердце любило Миюн. Оттого и не желал осознавать проблем, видеть их, понимать себя игрушкой — наркотики помогали в этом. Одно разрушение, зацепившее и основание всей жизни, раскрыло силой глаза. Казалось так, будто они нашли друг друга в тяжёлый момент своего пути в никуда. А ещё столько предстояло впереди: узнать друг друга, перенять привычки, особенности характеров — этим Ли жил, об этом грезил. Пока жизнь продолжала уничтожать и прогибать под себя. Думать о том, что когда-то придётся рассказать о сотворённом за дни отсутствия Джисона, пугало до икоты. Пока что Минхо готовился врать и скрывать, лишь бы не причинить дискомфорта, а, наоборот, укутать в уюте мечтал. Но и прятать до последнего то, насколько низко он пал — было бы подлым. Ему жаждалось подарить Джисону выбор: нужен ли ему такой паршивый партнёр, пусть на пальцах уже и красовались кольца. После содеянного собственными руками Ли перестал видеть в этом финальный акт принятого решения. Оно перестало быть настоящим, пусть верить требовалось в иное. Обстоятельства только переменились. — Вот, — Ким подвёл ближе к дальней палате и поставил прямо напротив стекла, чтобы позволить заглянуть в большую комнату. — Я сейчас вернусь. Никуда не уходи.       Неловко удалось кивнуть вместо слов согласия, потому что сердце уже спятило. Тёмные глаза смотрели на очертания тела, спрятанного за какой-то лёгкой тканью. Джисон лежал на животе, и Минхо определённо мог сказать, что на том месте, где проводили операцию, совсем недавно меняли повязки: видел подобную картину. Его пугало до дрожи то, что Хана не переводили в обычную палату. Это порождало самые плохие мысли и размышления, в воображении вырисовавались кровавые картинки, хотя нейрохирург принял достаточно правильное решение. Проведённая операция всё же оставалась сложной и будто такой, которую никто бы и не решился делать после долгого периода грубого заживления. Но угнетающую душу суть Ли старался гнать от себя, поддаваясь желанию оказаться рядом, приласкать, согреть. Его рука интуитивно опустилась на ледяное стекло, словно погладить хотела то крошечное тело, лежащее на узкой кровати. В одно мгновение померкло каждое светлое воспоминание, пока холод стекла отравлял плоть тёплой ладони. Минхо перестал достаточно резко ощущать в себе хоть что-то. То, чего он так сильно добивался, настигло наконец. Полное обнуление. Спина неистово болела, словно в ней кто-то ковырялся прямо сейчас, шею жгло, усыпанные следами багряно-синими бёдра вибрировали — тело напоминало о том, чего ему стоило, дабы притронуться к свободе. — Всё находите способы, чтобы оказаться рядом? — приглушённый голос напугал настолько, отчего Минхо действительно нервно дёрнулся, причиняя себе ещё большую боль. — Добрый вечер! — Ли поклонился низко, раздумывая над тем, как доктор его узнал в этом полумраке коридора. — Я… Я… Выполнил обещание, но… Не взял с собой… Не-не-не думал, что… — Сынмин отхватит за такую выходку, — маска оказалась стянута с лица. На губах играла уставшая улыбка. — Внутрь не попасть, увы. — Я понимаю. Мне достаточно этого. — Минхо! Ой… — Ким застыл около врача и уставился на него испуганно. — Здравствуйте. — Ладно, я слишком устал, чтобы бороться с вами и ругаться. Повезло этому Хан Джисону, что у него такие друзья, — озадаченные парни просто проводили взглядом мужчину, схожего больше с призраком, и переглянулись. — А мы точно в больнице, а не в психушке? — уточнил Ли. — У них была сложная операция. Там все без сил, — Ким обернулся назад, проверяя, одни ли они. — Идём. Больше нельзя тут быть.       Оставалось только неровно кивнуть в очередной раз и проследовать за другом обратно в ординаторскую, которая по-прежнему пустовала. Сославшийся на занятость Сынмин выпроводил Минхо к чёрному входу и вцепился крепко в руку, пообещав сообщить малейшую новость, как только узнает о чём-то. Ли же перепугался, когда слова врача припомнил, но на них Ким рассмеялся слабо. Тот человек, по его личному мнению, был одним из самых понимающих, ведь пережил момент разлуки с близким вдалеке друг от друга из-за таких запретов. Нарушали ли они всё, что только могли нарушить? Да. Однако Сынмин и стал придерживаться мысли о возможности ухватиться хоть за такой момент встречи именно после общения с мужчиной. В больнице Ким повидал многое: смерти, слёзы боли, крики от утраты. Лишиться работы, времени, звания — не самое худшее. Хуже — не успеть попрощаться, встретиться лицом к лицу с трагедией. А потом и вовсе повторился, что потерять друга не желал. В нём теплилась надежда на лучшее, на новое, на грандиозное. К тому же немного надменно Ким упомянул про свой скорый певческий дебют, взяв обещание с Минхо находиться в этот момент рядом. А растерянному Ли ничего более и не требовалось, кроме осознания безграничной, взаимной любви, рода такого, ради которого каждый бы душу продал. Так ещё и мягкий поцелуй опустился на щёку Ли, прежде чем его толкнули в грудь, выпроваживая. Изумление, как ощущалось, достигло предела. Потому в ночной прохладе уличной Минхо остался стоять безвольной куклой и пялился в закрытую дверь. Перезагружался после всего. — Сумасшедший день, — сделал он вывод, выдохнув слова в воздух, и поплёлся медленно к машине.       Альстромерии разбушевались под рёбрами, когда Минхо наконец смог полностью отпустить себя. Он не помнил даже того, как добрался до квартиры, поднялся и котов, громких, радостных, проснувшихся от хозяйского голоса, накормил. Обнажённый полностью перед зеркалом предстал и повернулся спиной к нему. Подумать о том, что во время приёма душа вода намочит повязки, в голову не пришло. Такая мысль и рядом не пробегала. А когда жечь начало, по коже потекла смешанная с кровью вода, щекоча, уже поздно стало. Так ещё и троица хвостатая сидела рядом. Каждый из питомцев смотрел с осуждением или сожалением, по крайней мере Минхо мерещилось так. Его уставший взгляд изучал все метки, следы, раны на теле, пока в рассудке крутилось одно: жар не одолевал больше. Горло по-прежнему саднило, однако к болям при глотании присоединились и последствия громкого крика. То, с какой силой его ударил отец, поражало сознание. Уверовать в собственную способность совершить такой хлёсткий и точный удар не выходило, хотя Минхо физически был абсолютно здоров. Отчасти он винил себя в том, что вывел родителя на эмоции, да вот требовалось ему воспользоваться этим, чтобы освободить себя. Но нынешняя свобода не радовала, не утешала, не помогала из-за постыдности. Ему пора настала попытаться отступить от этого, постараться наладить контакт с отцом, о чём молила мама. Но увиденные перемены в любимом человеке напугали: не так привык Минхо. Несмотря на то, что переживало сердце, рассудок помнил другое, простил этого, ведь лишь такие отношения виделись праведными. Отец воспитал в нём это, привил. Иное отторгалось, пугало, сводило с ума. Или Минхо уже давно спятил, просто признать не был готов по сей день. — Мерзкий, — заключил Ли.       Ему до тошноты не нравилось отражение, в нём он не узнавал себя. Какое-то существо похудевшее, болезненное, гадкое. Раскрытая ладонь проскользила по груди, дошла до шеи и поднялась к подбородку. Так сильно Минхо ещё себя не запускал. Местами подмечал пробивающиеся волосы на коже, что бесило, следы крови выводили, раны злили. Только во всём виноват был лишь сам он. В нём взрастили всё, а он и не пытался это задушить, распалял, возводил в абсолют. И к чему пришёл в итоге? Даже работу бросил, которая сковывала его цепями реальной жизни и принуждала существовать через отчаяние. Тогда он был человеком.       Дверь входная неожиданно щёлкнула, но потерявшийся от событий дня Минхо лишь зашёлся кашлем, о котором даже не вспоминал всё утёкшее сквозь пальцы время. Никто не появлялся, а из узкого коридора доносилось только шуршание чего-то. Первый к источнику шума рванул Суни, а через несколько секунд громко и радостно замяукал: свои. До мозга Ли никак не доходило про обнажение и весь вид в целом. То, каким он предстал бы перед тем, кто столь нагло зашёл в квартиру, его не смущало. Поэтому Минхо продолжал пялиться в открытую дверь спальни, ожидая ночного гостя, хотя, как помнилось, сегодня возвращаться никто не собирался. Оттого интереснее и было, от кого ему огребать. Уж за всё содеянное за последнее время его вряд ли хоть кто-нибудь по головке погладил бы. Даже в своих мыслях Ли не представлял, как отреагировал бы на такое, будь он свидетелем истории. — Минхо-я! Ты тут? — конечно, Чан. — Я хочу вещи забрать. Мы сняли… Квартиру… — Привет? — неуклюже Минхо склонил голову вбок. — Сынмин был прав, — после паузы в изучении открывшегося взору кошмара. — Тебе нужно было уебать той ночью, — тихо, смиренно. Скорее от шока, чем от злости. — Минхо… — Поможешь?       Под тёплыми руками Минхо расслабился. Он старался дышать полной грудью и в тишине, ничуть не давящей, наводил порядок в своей голове. Обычно ему требовалось до пяти суток, чтобы после того, как его тело оказывалось уничтоженным наравне с разумом, встать на ноги. Его редко пугал физический дискомфорт, хотя о себе Ли заботился после каждого срыва. Тяжелее было разобраться с головой. А сейчас это получилось быстрее, несмотря на весь сумбур дня. На происходящее во все эти долгие часы без Джисона. Рядом находились близкие, его принимающие. Суни под руками, усевшийся на коленях, где-то урчащий Дуни бегал, и даже Дори ошивался поблизости: уют. Настигшее душу спокойствие умиротворяло, отчего и боль перестала быть тем, что тревожило. Пусть слышалось шипение и ругательства тихие, шелестящие, что-то высказать прямо в лицо Бан Чан не решался, и за это ему Минхо был благодарен. В себе он нашёл чувство нового себя, и плевать стало, если оно временное. Не особо вслушивался Ли и в разговор Чана, как показалось, с Чанбином по телефону. Среди гневных слов, направленных в собственный адрес, удалось расслышать вынужденное решение остаться в квартире Джисона. Без уточнения причин. На сокрытие правды Минхо хмыкнул и продолжил поглаживать Суни по ушам, пока его обнимал большой халат — одеваться сил не было. — Ты ел что-нибудь? — вопрос застал врасплох, а врать ощутилось слишком трудным. — Нет. Ничего за день. — Минхо, зачем всё это? — Чан опустился на колени возле Ли, чтобы попытаться заглянуть ему в глаза. — Я не знаю, что мне делать. Что мне сделать для тебя? — Утром всё будет хорошо. Мне просто нужно отдохнуть. — Это всё ненормально, малыш, — голос превратился в ласковый, будто действительно разговор вели с ребёнком. — Минхо, прошу, с этим нужно заканчивать. Ты убьёшь себя так. — Этот эпизод не самый страшный, — Ли не знал сам, хотел ли утешить этими словами или усугубить. — Я добился того, чего желал. Финиш. Победа. — Куда… Ты… Кто это сделал? — Мой папа, — мягко выдохнул Минхо. — Я благодарен ему. Всё, хён, всё нормально. Я обещаю, — рука поднялась от головы мурчащего кота и улеглась на обнажённую кожу груди, ведь халат не был завязан, — что обращусь за помощью. Я клянусь, что этот раз был последним. Просто… Будь рядом. — Не могу поверить, что я проживаю всё то, что ты проживал со мной, — отчаянно топило в воспоминаниях, да только жило понимание: тогда Минхо досталось больше. — Я буду рядом.       В глазах Чана Минхо выглядел потерянным, но смог поесть не шибко вкусный поздний ужин. Мечталось верить в правдивость слов, только увиденное пугало: каждый новый день будто нёс всё больше кошмаров, потому и окунуться в работу и хаос со съёмом жилья понравилось. Это отвлекло ненадолго. В какой-то момент почудилось происходящее розыгрышем воображения, однако реальность была слишком жестокой. Одно лишь сердце стучало учащённо, вторило, что скоро всё закончится, хотя взор не мог отвлечься от созерцания мягко улыбающегося Ли. Он виделся то ли пьяным, то ли что-то принявшим, но ничего из этого правдой не было. В Минхо пробудилась жизнь, осознание себя любимым, кому-то дорогим, о чём перед тем, как провалиться в сон, он и поделился. Позволил позаботиться о себе, в подушках уложить и даже по светлым волосам погладить. А потом вновь повторил, что завтрашний день будет намного лучше сегодняшнего. И Чан искренне улыбнулся этому. Завис немного на картине собравшихся вокруг уснувшего Ли котов и всё же покинул спальню, дабы порядок навести на кухне. Внимание же привлёк мигающий экран телефона друга. Узловатые пальцы подняли его, сразу отметив с десяток пропущенных от отца. И после этого мир остановился. Готовился разрушиться на миллионы осколков, ведь новый день не станет таким, каким пообещал Минхо. Сообщение от Сынмина заставило осесть на пол и заткнуть рот ладонью, только бы не позволить крику вырваться.       У Джисона отказала и верхняя часть тела.