Feast of the Feasts

– Не думал, что мы встретимся так скоро. Сколько времени прошло, лет двести? – хрипловатый голос надрезал тишину просторной кухни. Хёнджин стоял, облокотившись на мраморную поверхность столешницы. Он даже не пытался скрыть предвкушения, сочащегося из него как джем из свежей выпечки после пробного надкуса. В противоположной стороне на деревянной Х-образной опоре был растянут человек. Унизительное сходство могло стать почти полным, если бы не пара крыльев, венчающих наготу напряжённой спины. Ангел был развёрнут лицом к стене, поэтому Хёнджину открывался лучший вид на искуснейшее из творений. Впрочем, сделано это было не для наслаждения красотой, но лишь ради удобства. Неумолимым движением Хёнджин вытянул из подставки свой любимый нож, шедевр оружейного мастерства, бездарно утерянного в веках. Им он пользовался только для особенных случаев. Только для своего особого гостя, которого, впрочем, не то что бы приглашали. Именно этому ножу были подвластны любые гастрономические работы. От ласкового лязга металла на шею вспрыгнули мурашки. После стонов, которые ему только предстояло извлечь, это был его любимейший звук во всём мире. Широкое лезвие рябило нетерпеливыми бликами в приглушённом свете. Хёнджин знал, что оно тоже соскучилось. Собрав тёмные волосы в хвост на макушке, Хёнджин настроил нужный режим на духовке, чтобы та начала прогреваться, и подошёл ближе, почти вплотную. – Минхо, – позвал он, размазывая имя на отвыкшем от его звучания языке, – Тебе бы лучше быть готовым, потому что я очень голодный. Хёнджин покрепче взялся за нож, свободной рукой приглаживая шелковистую текстуру взъерошенного оперения. Белоснежное полотно серебрилось даже в полумраке, и ему на меньше чем долю секунды захотелось проверить, нет ли под ним тайного источника света. Когда-то и у него были такие же, но намного, намного прекраснее. Он замер, очарованный уязвимостью момента. Рукоять ножа была выполнена из литого сплава с витым наружным рельефом. Она напоминала ему узор вен, расползающийся по рукам Минхо, когда тот особенно сильно изгибался, хватаясь за опоры конструкции. Хёнджин не смог устоять, никогда не мог. Он легонько обвёл остриём выступ атланта, словно намечая контуры будущего шедевра. Первые выступившие капли собрал языком, влажно пройдясь им вверх по надломленной шее. Минхо попытался вывернуться, но Хёнджин уже отступил, подставив к вспоротой коже бокал, приготовленный заранее. Тщательно сцеженную жидкость он планировал добавить в вино, открытая бутылка которого уже дышала на столе. Всего несколько капель, не более. Не хотелось бы с утра первым делом встретить похмелье. – Время переходить к main course, не считаешь? – не отказал себе в ехидстве Хёнджин и, оттянув левое крыло, вонзил в него лезвие. Минхо издал первый захлёбывающийся стон, и у Хёнджина закатились глаза от удовольствия. Даже жаль, что перед ним сейчас запрокинутый пепельный затылок. Ему бы хотелось видеть лицо Минхо, всегда такое строгое, спить каждый последующий звук прямо с его наверняка закушенных губ. Хёнджин срезал кусок мироточащей плоти и бросил в металлическую чашу у своих ног. Мясо в основании крыла, где оно переходило в лопатки, было самым сочным, нежнее новорожденного крольчонка. Хёнджин сделал еще несколько плавных надрезов. Он почувствовал внезапное желание отшвырнуть нож и припасть к телу Минхо, вгрызаясь в него собственными зубами, выдирая лучшие куски. Но, в конце концов, он не был каким-то зверем. Хёнджин облизал припухшие губы, сосредоточившись на методичных движениях. Минхо уже почти потерял голос от высоких надрывных криков, и ему стоило разделаться с этим побыстрее. – Повезло тебе, что ангельские перья так славно карамелизуются. Представь только, если бы пришлось тебя ощипывать, – Хёнджин хохотнул, отступив на шаг, чтобы полюбоваться изувеченной плотью, и понёс наполненную чашу обратно к столу. После многократных экспериментов, не всегда заканчивающихся удовлетворительно, Хёнджин использовал для таких случаев кипарисовое масло, которым обильно смазал сияющий противень. Он аккуратно переместил в него добытый деликатес и потянулся к корзинке, стоящей на столе, за свежим инжиром. – Не думаешь, что было бы иронично, как-нибудь приготовить твоё мясо под яблоками? – спросил Хёнджин, задумчивая нарезая сочащуюся мякоть, – Может, даже получится добыть одну штучку с моего любимого дерева. В противоположной части пространства раздавались судорожные хрипы, но он не утрудился повернуть голову. Хёнджин знал, что раны затянутся почти полностью к тому моменту, как он успеет доесть. Хёнджин выложил сверху разделанные плоды и причмокнул языком. Когда перья растекутся патокой от жара, их щекочущая пряность пропитает каждый сантиметр запекающегося блаженства. Осталось добавить немного тимьяна, щепотку корицы, – так, скорее для баловства, – и можно было отправлять его подрумяниваться. Он вымыл руки и перекинул кухонное полотенце через плечо. – Не хотелось бы следующие двадцать минут торчать перед духовкой, приговаривая «пекись», - Хёнджин понизил голос, – Может займёмся чем-то поинтереснее? Он вернулся к почти затихшему телу, намереваясь вытолкнуть из него новое звучание, которое сегодня ещё не оскверняло воздух вокруг них. Хёнджин погладил затёкшие запястья, примотанные к конструкции верёвкой. Левое крыло, влажное от монотонно капающей крови, свисало к полу. Хёнджин потянулся к другому, бережно перебирая свалявшиеся перья. В некоторых местах они были табачного оттенка, будто извалялись в дорожной пыли. – А ты поизносился, – произнёс он, свободной рукой оглаживая невозможные крепкие бёдра перед собой, – Неужели промышляешь чем-то греховным? Хочешь, в следующий раз срежу оба крыла полностью? Это очень, знаешь ли, освежает. Лишённый возможности выразить недовольство, Минхо прогнулся в спине, подставляясь. Пожалуй, и он не мог больше ждать. – Сожми ноги, – задушенно прошептал Хёнджин и стянул вниз бесполезную ткань атласных брюк. Момент первого соприкосновения с липкостью изнурённой кожи ощущался до безбожного славным. Стерпеть тут тоже не получилось, и он сразу сорвался на быстрый темп, вбиваясь в узость между сведённых ягодиц. Минхо издал стон, совсем не похожий на все предыдущие, низкий и мурлыкающий. В палате мер и весов он был бы взят за эталон чистого неприкрытого вожделения. Хёнджин не выдержал и резко развернул его лицо, впиваясь поцелуем в капризно изгибающуюся верхнюю губу. Лицо Минхо, почти геометрически совершенное, красиво искажалось в смеси агонии и удовольствия. Он с трудом сдерживал выдохи, рвущиеся сквозь стиснутые зубы, и беззащитно жмурился. Хёнджин бы хотел облизать его, – начиная с острого угла челюсти, которой можно было порезаться больнее, чем ранее применённым инструментом, до поджимающихся пальцев на ступнях. Пролезть языком глубоко во влажный рот, что исторгал какофонию ласкающих тишину звуков, оставить россыпь меток на свёрнутой шее. Почувствовать жар и тесноту тела перед собой, как полагается, изнутри. Он бы хотел… Понимание того, что ничего из этого они не смогут себе позволить никогда, саднило при каждом движении. Неумолимо темнеющие крылья Минхо, которые сейчас бесновались пойманной птицей, и так подводили того к самой грани. Хёнджин же знал цену возможной расплаты лучше всех, кто когда-либо жил и ещё только будет. На очередном толчке Хёнджин дёрнулся особенно сильно и, отступив, расплескался на пол рядом с застывающими алыми разводами. Он простонал и уткнулся лбом в спазмирующие мышцы между крыльями, стискивая его в объятиях. Несколько совсем чёрных перьев взвилось вверх и осело тлящимися углями у их дрожащих ног. Хёнджин повидал многое со времени своего создания. Наблюдал всё и бывал везде, но, когда его тело выворачивалось наружу в сладкой истоме, ему казалось, что раньше он и не существовал до этого самого момента. Пользуясь тем, что Минхо снова отвернулся к стене, рвано дыша, вытер лицо и принялся развязывать ему руки. После громогласно нафантазированных обстоятельств его низвержения было как-то стыдно признаваться, что это случилось из-за банальщины вроде любви. Падение ощущалось не особо болезненным, но неожиданно одиноким. Хёнджин наивно полагал, что его будут держать за руку, но Минхо предпочёл держаться за головокружительные карьерные перспективы. Не то чтобы он полностью избежал последствий. Минхо принёс клятву больше никогда с ним не заговаривать, исполнительно таская собственный крест сквозь стремительно меняющиеся столетия. В нижних кругах, где теперь вращался Хёнджин, ему подсказали, что её опрометчивая формулировка, в принципе, распространялась лишь на прямой обмен словами между ними. По крайней мере, с этим можно было работать. Минхо оделся, шипя от прикосновений бесцеремонной ткани к затягивающимся надрезам, и, не прощаясь, вышел из квартиры. Хёнджин никогда не спрашивал, куда тот уходит после очередного такого раза, и не просил остаться, хотя с истерзанным крылом Минхо вряд ли смог бы добраться до дома. Не говоря уже о том, чтобы явиться туда в столь распотрошённом виде. Впрочем, ему скорее было всё равно. Ужинать, как и делать многое другое, он давно привык в одиночестве. Хёнджин вытащил уютно шкворчащую жаровню из духовки. Неторопливо отхлебнув терпкую жидкость из бокала, покатал на языке привкус белой малины и мокрого камня. Он подцепил пальцами лоснящийся тёмно-золотистый кусок и отправил его в истомившийся рот. Есть ангела руками казалось намного вкуснее. Хёнджин ощутил, как внизу живота змеем заворачивается вторая волна тепла и устроился поудобнее, наслаждаясь пряным послевкусием. Чувствовать Минхо внутри себя было довольно приятно. Ради этого блюда стоило увеличить предельное количество мишленовских звёзд хотя бы до пяти.