Единственное
23 июля 2025 г., 00:00
Примечания:
Альфи и Эстер разговаривают. Альфи пытается всё исправить.
— Сэр, вы видели Томаса? Он...
У Альфи были все намерения не спать и присматривать за Томми, но, несмотря на все его усилия, должно быть, в какой-то момент он заснул. Ведь сейчас он оказывается грубо разбужен своей экономкой, стоящей на пороге спальни и глядящей на него, приподняв обе брови и слегка приоткрыв рот, а Томми тем временем устроился от него так близко, что всё равно что на нём лежит. Прежде чем он успевает придумать, что делать, Эстер выбегает за дверь с быстрым «прошу прощения, сэр».
Ну вот. Твою ж мать.
Находясь под нарастающим предчувствием близкой беды, он как можно осторожнее выпутывается из тощих рук Томми, плотно укутывает его покрывалом и надеется, что этого хватит, чтобы сымитировать объятие. Томми продолжает спать, спрятав руки под подбородок. И будь он проклят, если у него не ноет решительно сердце от этого зрелища и самой только мысли о том, чтобы снова оставить его одного после происшествий ночи. Он пытается вытрясти мелькающие в голове картинки: лежащий на полу Томми, бледный и дрожащий, с дорожками от слёз на щеках...
Сейчас ему надо устранить последствия.
Сонно моргая и силясь включить мозг в работу после грубого пробуждения, он шатается по коридору и лишь мгновение спустя догоняет Эстер. Он вынужден взглянуть вниз и убедиться, что находится в более или менее пристойном виде, вдруг осознавая, что одежда была последним, что его волновало, когда он вскочил с кровати. Слава Богу, на нём полный комплект нижнего белья.
В жизни всё дело в мелочах, правда?
— Сэр, я только собиралась идти готовить завтрак. Вас что-то беспокоит? — спокойно спрашивает Эстер, скрещивая руки на груди и смотря на него с... чёртовым весельем. Наглость этой женщины, честное слово. Ему следует уволить её на месте.
Он прочищает горло.
— Это... ну, не знаю, что, как ты считаешь, ты только что увидела, но я бы посоветовал не обращать слишком много внимания на твое личное восприятие ситуации... — говорит он, понятия не имея, куда идёт это предложение. — Видишь ли, Томми, он... последняя пара дней выдалась тяжелой, так как мы... ну, мы же только вчера это обсуждали, да? И прошлой ночью я нашел его... — Он махает рукой на пол. Эстер приподнимает обе брови. — На полу. И он был в том еще состоянии, так? Да. Где-то совсем в другом месте. И замёрз до чёртиков, поскольку пол, разумеется, не годится для сна. Поэтому я решил сделать что-то, чтобы его успокоить, так? Единственное, что обычно срабатывает, это обнять его и немного подержать. Ты же знаешь, какой он...
Эстер поднимает обе руки, и лёгкие начинает жечь от отсутствия воздуха, вынуждая его сделать вдох, что оказывается достаточной паузой для его экономки.
— Сэр, во-первых, — говорит она голосом кого-то, пускающегося в длинный монолог. И кому, если не Альфи, знать. — Если вы думаете, что я не знала о том факте, что вы двое уже какое-то время делите постель, то вы, должно быть, мните меня и слепой, и глупой... — Он раскрывает рот, но Эстер не дает себе воспрепятствовать: — И когда я говорю «делите», я вовсе ничего под этим не подразумеваю. Более того, я верю: то, что человек делает у себя в спальне, это исключительно его личное дело. И, во-вторых, вам уже давно было пора выйти из той ахинеи, что творится у вас в голове, и предпринять что-то по поводу нынешней ситуации. — Видимо, вскипающий последние несколько дней гнев вновь выходит на поверхность, поскольку, когда она заканчивает, тон её абсолютно ледяной: — Вы, мистер Соломонс, может, и совершенно слепы к тому влиянию, которое на него оказываете, но я не слепа. И то, как вы обращались с ним последние несколько дней, разбило ему сердце.
— Думаешь, я этого, чёрт возьми, не знаю? — шипит Альфи и оказывается утянут к концу коридора за пределы слышимости спальни, рука Эстер крепко обхватывает его бицепс. — Ну вот, в этом и заключается проблема, да? Это... я так, сука, не могу! Я, чёрт побери, не просил его приходить сюда.
Он вырывается на свободу и отступает, скрестив руки и стискивая зубы так крепко, что скрипят моляры. Теперь они стоят возле гостиной, попадая под струящийся через стеклянные двери резкий серый свет, от которого у него болезненно щиплет глаза, точно сама чёртова природа решила подлить масла в огонь в это и так дерьмовое утро.
— Но он пришел, и вы его впустили, — говорит Эстер. — И вы не можете уйти из-за того, что только сейчас обнаружили, какой большой ответственностью является забота о другом человеке. — Голос её несколько смягчается, когда она добавляет: — Он обожает вас. Разве вы не заметили, как он на вас смотрит?
Приливающий к щекам жар столь же неожиданный, сколь и неприятный, но он закатывает глаза и усмехается, как он надеется, пренебрежительно:
— Да брось. Он за тобой повсюду ходит, как утенок.
— Он ходит за мной только тогда, когда вы его отталкиваете. Всё, чего он хочет, — быть с вами рядом. Чувствовать себя в безопасности. И если вы собираетесь и дальше так с ним обращаться, тогда, возможно, ему будет лучше с его семьёй.
Повезло, что они вдали от хрупких предметов, поскольку Альфи ощущает порыв протянуть руку и что-нибудь схватить, что угодно, и швырнуть в ближайшую стену. Но единственной вещью в пределах досягаемости является дверь в гостиную, а она надёжно прикреплена к стене, так что вместо этого он сжимает руки в кулаки.
— С его семьёй? — скрежещет он. — Ты имеешь в виду тех, кто с ним это сотворил? Кто позволил этому дойти до такой степени? Кто... кто даже, блять, его не ищет?
— Мы не знаем, что произошло, — чересчур спокойно и дипломатично говорит Эстер. — Вы же заметили сами, как трудно с ним бывает.
— О, ещё как заметил. Да и, может... никто из нас не способен с этим справиться. Может... может, это нельзя исправить. Может, всё, что мы делаем, это лишь откладываем неизбежное, и он зачахнет в постели, несмотря на все наши, мать их, благие намерения!
— Так поэтому вы так себя ведёте? Вы просто перестали в него верить?
Да.
Нет.
Наконец у него кончаются слова. Такое редко бывает, но сейчас странные времена, в которые много что случается впервые. Альфи и Эстер оказываются в безмолвном тупике, глядя друг на друга.
Альфи отводит взгляд первым, поворачивается и смотрит через гостиную на стеклянные двери, на воду. На улице сегодня спокойно. Небо стального серого цвета, каким бывает небо, предвещающее дождь. Возможно, снег, если достаточно холодно.
Что он должен ей сказать? Нового ему сказать нечего. Всё это поразительно похоже на остальные имевшиеся между ними за последние несколько дней взаимодействия.
«Почему вы так себя ведёте?» — спросила Эстер возле закрытой двери спальни Томми, из которой вышла после очередной проваленной попытки заставить его поесть. Тогда у него тоже не было ответов. Не мог же он рассказать ей про сны. Про то, как он просыпается со стояком и тяжело дышит, слыша звенящие в ушах стоны Томми. Про его глупую надежду, что станет лучше, если он немного отдалится. «Мне надо поспать, — вместо этого сказал он. — Достало меня это всё». И разумеется, это лишь разожгло её гнев, и поделом. «Это убивает его. Разве вы не видите? Он совсем уж угасает, а вы даже не можете пойти его проведать? — Голос дрожит от ярости. — Сегодня я не смогла заставить его даже попить».
И он вот-вот её уволил, просто чтобы заставить её исчезнуть, убрать все напоминания о его ошибках. Единственным, что смогло его остановить, была крошечная назойливая мысль в голове: если она уйдет, Томми не выживет. И всё будет на совести Альфи.
Он в бешенстве умчался и выпустил несколько очередей пуль в море, хоть там не было ни кораблей, ни чаек.
Сегодня море столь же пустое. И небо пустое тоже. Ни птицы не видать.
— Знаешь, когда находишь в лесу оленёнка, — медленно начинает он, пытаясь отыскать нужные слова. — Свёрнутого где-нибудь в траве, всего такого беспомощного, тебе может захотеться забрать его домой, так? Потому что ты начинаешь о нём беспокоиться. Но дело в том, что они так делают. Эти... — Он махает рукой. — Ну эти... оленихи. Мамы их. Неважно. Они оставляют оленёнка и уходят, чтобы добыть пищу. Или если учуивают поблизости человека. Да по всяким разным причинам. Это не имеет значения. Суть в том, что где-то в кустах сидит она и ждёт, пока ты свалишь, чтобы вернуться к своему мальцу, поэтому надо просто его там оставить. Ведь если ты заберешь оленёнка домой, ну, тогда у тебя ни с того ни с сего окажется олень в доме. И стоит тебе его приютить, ты с ним застрянешь.
Выражение лица Эстер немного смягчилось, замечает он, когда бросает на неё взгляд. Она тоже смотрит в окно, вздыхает и опускает плечи.
— И... разумеется, ты не готов постоянно иметь дело с диким зверем у себя дома, так? — продолжает он. — Но теперь у тебя не осталось других вариантов, ведь стоит тебе вернуть этого оленя в лес, он попросту сдохнет. И вот теперь бедняжка не может без тебя жить, его выживание зависит от тебя. И когда ты осознаёшь, что влип по уши, оказывается уже слишком поздно.
Уголок рта Эстер дёргается в лёгкой улыбке.
— Ну, возможно, так и есть. Но, если вы позаботитесь о сломавшей крыло птице, оно заживёт и со временем вы сможете отпустить её.
— Он не птица.
— Он и никакой не оленёнок.
На широком горизонте маленьким чёрным пятнышком показывается корабль.
— Возможно, это было ошибкой — всё это, — вздыхает Альфи. — Я не создан для всего этого дерьма.
— Вы неплохо справляетесь. Большую часть времени.
Ему приходится над этим посмеяться.
Потом они стоят молча, наблюдая за медленно передвигающимся по воде кораблём.
— Знаешь, нормальная экономка так себя вести не должна, — говорит он, и у него вырывается очередной сухой смешок. — Раньше в этом доме мой авторитет пользовался хоть каким-то подобием уважения.
— Что ж, у меня изменились приоритеты. Потому, полагаю, придётся вам меня уволить, — говорит Эстер и улыбается.
И вдруг, лишь на этот краткий миг, всё кажется не таким уж безнадёжным.
Когда корабль оказывается уже далеко, Альфи внезапно осознаёт, сколько времени прошло.
— Мне надо вернуться и посмотреть, как он там, — говорит он и дёргает головой в сторону спальни. — Не хочу, чтобы он проснулся совсем один.
— Я буду с завтраком через минуту, — говорит Эстер и поворачивается на каблуках, оставляя Альфи собираться с духом в коридоре.
Когда он заходит в спальню, то обнаруживает Томми сидящим в постели. Все имеющиеся одеяла сбиты вокруг его талии, а широко раскрытые глаза обращены к двери. Он и в самом деле очень напоминает птицу в обувной коробке. Птицу со сломанным крылом, на которое Альфи случайно наступил, стоило тому начать заживать.
Альфи силится придумать уместные слова, но терпит неудачу, будучи не готов так скоро столкнуться с проснувшимся Томми.
— Доброе, — вот к чему он приходит. Как проклятый кретин. «Доброе» — кто вообще станет говорить такое тому, кого всего несколько часов назад нашёл спящим на полу своей спальни в кататоническом состоянии и настолько далеким от реальности, что с таким же успехом его можно было бы счесть мёртвым? Тому, кто лишь бросает на тебя отсутствующий взгляд до невозможности большими немигающими глазами...
— Тебе надо попытаться ещё немного поспать, — говорит он, когда Томми оставляет его глупое приветствие без ответа, и прислоняется к дверному косяку, лишь бы чем-нибудь себя занять. — Сдаётся мне, тебе нужно наверстать ещё несколько дней сна.
Наконец Томми моргает и освобождает его от своего нервирующего взгляда, опуская глаза себе на колени. Теребит что-то в руках. У него уходит некоторое время на то, чтобы осознать, что это каштан. Так, а вот это что-то новенькое. Он помнит, что несколько недель назад Томми повсюду носил его с собой, но чаще всего он лежал в карманах или на прикроватной тумбочке. Он не совсем уверен, что означает эта перемена, но многообещающей она не кажется.
Ну, хотя бы не что-то острое. Маленькие, мать их, радости.
— Эй, ты вообще тут? — спрашивает он и делает шаг ближе.
Ответа по-прежнему нет. Так, пора, значит, преодолевать себя, да? Он пересекает пол двумя большими шагами и опускается рядом с Томми, хватает и сжимает его плечо. Томми вздрагивает, крепко сжимает каштан в руках. Не поднимает взгляд.
— Эй, слышишь меня, Томми? По-моему, тебе было бы лучше, спи ты немного больше.
Он даёт Томми минуту, одну, две, три на то, чтобы показать какой-либо признак осознания его присутствия. Это гиблое дело.
— Ладно, давай-ка начнём с того, что примем горизонтальное положение? Мой опыт подсказывает, что так гораздо проще спать. — К счастью, Томми позволяет Альфи уложить себя на подушки, в его глазах всё та же остекленелость. Альфи закрывает его одеялами, как следует укутывая его. — Вот так. А теперь просто закрой свои большие голубые глаза и расслабься.
Упомянутые голубые глаза теперь устремлены на некую никому не видную точку. Томми просто лежит, что и делал всю неделю. Чувство вины скручивает внутренности, и Альфи хочется сбежать из комнаты, дистанцироваться от того, что натворил. Вместо этого он протягивает руку и запускает пальцы в волосы Томми. Томми заметно уменьшается, глубже погружаясь в матрас. Длинные ресницы трепещут, когда он прикрывает глаза, под ними виднеется лишь осколок голубого.
Когда Альфи ёрзает на матрасе, чтобы усесться поудобнее, они распахиваются вновь, и Томми протягивает руку, цепляясь ледяными пальцами за рукав его рубашки.
— Останься.
— Да, да, конечно останусь, — хрипит он глухим голосом. — Хочешь, я тебе что-нибудь почитаю? Могу принести книгу. Или кроссворд...
Томми качает головой, его костяшки белеют, когда он усиливает хватку на рукаве Альфи.
— Ладно, ладно, понял. Тогда просто... останусь.
Альфи засовывает подушку себе за спину и откидывается на изголовье кровати. И, к чёрту, он и так уже влип по уши. Можно и признать поражение... Он продолжает проводить пальцами по волосам Томми, изумляясь тому, как тот тает от его прикосновений, как спадает всё напряжение и страх, что будто обвил собой каждую клеточку его существа. И с каждой проходящей секундой становится всё яснее то, как сильно Томми нуждается в этом. Возможно, в каком-то смысле в этом нуждается и Альфи. Чувство довольства, наполняющее грудь, когда Томми переворачивается на бок, прижимается лбом к его бедру и издаёт тихий звук удовлетворения, чётко даёт понять, что ему этого по крайней мере хочется. Возможно, грань между этими двумя понятиями тонка.
И с чего бы ему тогда от этого отказываться? От крошечного земного наслаждения, заключающегося в наличии кого-то рядом. Какого-то утешения. В этом же ничего такого нет, правда?
Сны — это по-прежнему всего лишь сны.
Кроме того, сейчас день.
Он может себе это позволить.
***
Они проводят весь день в кровати. Томми не в состоянии стоять на ногах, и Альфи решительно настроен заставить его поспать. Целеустремленность обычно позволяет ему достичь того, чего он хочет. Но, как показал ему предыдущий опыт, Томми является исключением из многих правил. И заставить его поспать невозможно. Неважно, как много раз он межит веки, они открываются так же быстро вновь, и каждый раз он хватается за Альфи. Словно боится, что, стоит ему только закрыть глаза, он растворится в воздухе. По крайней мере он покорно ест принесённый Эстер суп. И да, они вернулись к жидкой диете. Когда она заходит с подносом в комнату, присутствует негласное чувство поражения. Один шаг вперёд, два шага назад, да? Но Эстер бросает на него взгляд, который говорит, что обсуждать это сейчас они не будут. Может, завтра. Если им удастся остаться наедине. Сегодня же Альфи не осмеливается покинуть Томми даже на минуту, боясь, что тот вновь погрузится в бессвязный туман. Поэтому он остается. Эстер приносит книги. Несколько газет. И Альфи решает все кроссворды прошлой недели под взглядом Томми. Потом он читает главу за главой, пока книга не заканчивается и не приходится открывать новую. И всё равно Томми не засыпает, и Альфи не покидает постели. Где-то около обеда становится невыносимо. И как бы он ни двигался, у него не получается заставить боль в пояснице уступить, и он испытывает нужду отлить вот уже добрый час. Он закрывает книгу и снимает очки, потирая переносицу. — Ладно, мне надо отлить. И умыться. Я вернусь через несколько минут, хорошо? Томми, кажется, не осознаёт смысл сказанного до тех пор, пока он не встаёт с постели, поскольку лишь тогда он поднимает на него свои широкие испуганные глаза. — Не уходи. И вдруг вспыхивает гнев, раскалённый и опасный. — Господи, Томми, я должен иметь возможность оставить тебя одного на пять грёбаных минут, — рявкает он, в поражении вскидывая руки вверх. — Я что, слишком многого прошу? Могу я поссать в своём собственном чёртовом доме без угрызений совести? Взгляд Томми колеблется, и он словно съёживается у него на глазах. Чёрт. Да, всё как говорит Эстер, так? Как тут Томми чувствовать себя в безопасности, когда он постоянно так поступает? Он просто не может себя сдержать. Может он, однако, остановиться, успокоиться и попробовать ещё раз. С глубоким медленным вздохом он возвращается к кровати и садится рядом с Томми. — Ладно, ты прости за это. Я так не специально. Эй, посмотри на меня... — Он кладёт два пальца ему под подбородок и поворачивает его лицо вверх. Надеется, что в его взгляде спокойствие и устойчивость. — Я пробуду в ванной всего несколько минут, ясно? За этой дверью, совсем рядом. — Он указывает пальцем. — И обещаю, я вернусь. Мне просто нужно, чтобы ты вёл себя хорошо и немного подождал. Справишься с этим? Томми кивает, явно ему не веря, но лучше пока всё равно не будет. Альфи уходит в коридор, достаёт сигареты из кармана своего пальто. — Вот так, — говорит он и зажигает одну для Томми, опасливо протягивающем руку. — Будет чем себя занять. — Он ставит ему на колени пепельницу. — Ты только не обожгись или ещё чего. Томми потирает сигарету о нижнюю губу и делает глубокую затяжку, образуя ртом идеальную букву «о», когда выдыхает дым. Альфи уходит и запирается в ванной. Он твёрдо намерен не торопиться, просто из принципа, но всё равно обнаруживает, что делает всё с удвоенной скоростью. Облегчается и умывается как можно оперативнее, при этом слушая спальню на предмет каких-либо звуков. И хоть на всё про всё уходит всего несколько минут, он успел вообразить примерно пятьдесят сценариев, в которых Томми сумел бы навредить себе, не издав ни звука. К счастью, когда он покидает ванную комнату, Томми сидит там же, где он его и оставил, теребит каштан между пальцами, слабый свет заходящего солнца задерживается на его волосах и ресницах. Окурок лежит в пепельнице, все ещё испуская завиток дыма с кончика. — Видишь, что я тебе говорил? — весело говорит он. — Тебе явно удалось выжить без меня в течение нескольких минут, и вот я вернулся. Было не так уж и плохо, да? Томми нерешительно качает головой. — Ладно, давай тогда вернёмся к книге. Он залазит в постель, тушит сигарету и ставит пепельницу на тумбочку. Томми ждёт, пока он не уляжется, после чего возвращается к своей позиции, сворачиваясь клубком у его ноги.***
Когда наступает и уходит закат, Альфи по-прежнему занят чтением, теперь под жёлтым светом лампы на прикроватной тумбе. Он остаётся сидеть в более-менее вертикальном положении, уж ничего не поделаешь, ведь если он приляжет, то несомненно уснёт первее Томми, и тогда чёрт знает, чем всё кончится. Между тем Томми лежит, свернувшись на матрасе калачиком подле него, приникнув лбом ему куда-то в бедро. И всё ещё не закрыл глаза. Наконец Альфи делает паузу на середине предложения и опускает на него взгляд поверх края очков. — Знаю, эта идея может показаться странной, но ты бы мог попытаться закрыть глаза полностью. Какими бы красивыми они ни были, смотреть на них каждую секунду дня мне не очень-то нужно. Томми медленно моргает. — Можешь поспать здесь, — уточняет Альфи. — Хорошо? И я никуда не уйду. Я останусь здесь. Просто закрой глаза и расслабься. Олени нуждаются в кормлении из бутылочки каждые четыре часа, верно? Он может справиться с тем, чтобы спать с Томми в одной кровати, если это приведёт к хоть малейшим улучшениям. Даже если это и означает, что ему придётся время от времени вставать и принимать холодный душ. Из одеял медленно высовывается рука и хватает его за подол рубашки. Холодные пальцы легонько касаются его бока. — Да, можешь подержаться, если так лучше. — Он приподнимает очки к переносице и возвращается к книге. Если это поможет Томми уснуть, он просидит тут всю ночь и будет читать. Перелистывая страницы, он каждый раз тянется и проводит кончиками пальцев по тыльной стороне его руки, всё ещё вцепленной в его рубашку. Пока наконец он не оставляет её лежать там. После двух глав Томми засыпает. Долгое время Альфи просто сидит. Тихо наблюдает за тем, как вздымается и опускается его грудь, за тем, как ресницы лежат на бледных щеках. Сидит там до тех пор, пока собственные веки не становятся столь тяжелы, что держать их открытыми больше не представляется возможным. Как же он чертовски по этому скучал — такова его последняя сознательная мысль.***
В последнее время он никогда не спит крепко, даже с возвращением Томми на своё законное место. А может, как раз из-за этого. Приходится всегда быть начеку. Поэтому он не слишком удивляется, когда без всякой видимой на то причины открывает глаза и, оказавшись встречен тёмной комнатой, обнаруживает возле себя Томми, который сидит словно проглотив аршин. — Ещё рано вставать, Томми, — бормочет он и подавляет зевок. — Давай, ложись обратно. Томми, похоже, его не слышит. Он таращится широкими глазами на пустой тёмный угол комнаты, выглядя при этом столь испуганным, что у Альфи по спине бегут мурашки от беспокойства. Он протягивает руку и хватает его за запястья, но Томми, хоть и вздрагивает от прикосновения, глаз от угла не отводит. Так что у Альфи не остаётся иного выбора, кроме как сесть и схватить его уже как следует, обернув руку вокруг его плеч. Плеч, бьющихся в сильной дрожи. — Давай опять приляжем, хорошо? Не так уж и сложно. И когда Томми продолжает не обращать на него внимание, он тоже поворачивается к углу, пытается увидеть, что же его в нём так огорчило. Но он не то чтобы держит в своей спальне вороньи чучела, да и во всём доме их нет с тех пор, как Томми начал вести с ними беседы. Нет, кроме обоев и пустого стула там ничего. Но что-то ведь вселило в него такой ужас. Он осторожно поглаживает его плечо. Тихо спрашивает: — С нами тут кто-то есть, да, Томми? Томми кивает. Впервые за всё время, что Альфи его об этом спрашивал. — Понятно. А кто? Но в ответ Томми лишь качает головой. Крепко сжимает каштан в руке. — Эй, не могли бы вы свалить ко всем чертям? — бурчит пустому углу Альфи. — Очень невежливо заявляться к людям в спальню без приглашения. Томми резко устремляет глаза на него. Обратно на угол, обратно на него, панически моргает. — Ты... ты не видишь, не видишь. Этого нет, этого нет, нет... — Проходит всего секунда, и его рука взлетает к голове, но, перед тем как он успевает начать её царапать, Альфи обхватывает его обеими руками и прижимает к себе. — Нет, нет, конечно нет, извини меня, извини, это... это было глупо, конечно там ничего нет, — успокаивает он его. — Ну, в каком-то смысле оно есть, ведь кто решает, что есть, а чего нет, хм? Но... — Из груди Томми вырывается страдальческий вой, и ему приходится усилить хватку. «Этого нет, нет, нет...» — в исступлении и отчаянии продолжает повторять себе Томми. — Ну, я это о чём... это всё в твоей голове, так? — говорит он, подыскивая правильные слова. — Знаю, это страшно. И, может, зная это, лучше не станет. Сдаётся мне, мысли могут пугать так же, как и реальность, но это мысли, только и всего. Томми стихает, напряжение в комнате несколько спадает. Становится легче дышать. Словно страх исходил от него самого. — И мысли, ну, они могут не всегда быть рациональными или даже основанными на реальности, не так ли? В смысле, у тебя в голове могут мелькать любые давние мысли, странные идеи, но они необязательно должны что-то значить. Томми не отвечает, но его перестало так сильно трясти. Кажется, он слушает, хоть это и не всегда просто различить. Альфи гладит его по спине, кругами гладит выпирающие лопатки. — Так что не всегда стоит обращать на них внимание. Иногда можно просто... признать, что у тебя возникла какая-то мысль, и дать ей уйти. Например, мне вот время от времени нравится думать о том, каково быть... морским котиком. Но это не значит, что я бы на самом деле хотел бы им быть, это ж грёбаный абсурд. Пускай их жизни и куда менее греховны и несчастны, чем наши. Смысл в том, что мысли не представляют опасности, они просто есть. Понимаешь? Томми кивает, всё ещё уткнувшись лицом ему в рубашку. — И, конечно, можно долго размышлять, почему некоторые мысли так и норовят вернуться, но это можно оставить на потом. Так что давай пока просто... признаем существование этой конкретной мысли и подождём, пока она не уйдёт. Хорошо? Очередной кивок. В какой-то момент он начал слегка покачивать Томми взад и вперёд. Лёгкими-лёгкими движениями. Положив подбородок ему на макушку, он слушает медленно угасающие судорожные вдохи, чувствует, как Томми расслабляется в его объятии и даёт Альфи держать его. Он позволяет себе некоторое облегчение от чувства уходящей бури. — Они ещё здесь? — наконец шепчет он так, словно его голос может разрушить хрупкое спокойствие. Оно не разбивается полностью, но даёт небольшую трещину, когда Томми кивает головой. Его глаза устремлены вниз. Но, полагает Альфи, подобные вещи он просто знает. — Ну хорошо. Тогда подождём ещё. — Он проводит большим пальцем по острой скуле. — Порой помогает поискать что-то другое, на чём можно сосредоточиться. Дать мыслям чуточку меньше места. Могу рассказать тебе историю о том, как Олли однажды запер себя вне моего кабинета и пытался прорваться внутрь с помощью метлы с длинной линейкой, привязанной к концу. То был поистине повод для радости для всех нас... Он рассказывает всю историю с как можно большим количеством бессмысленных деталей. Всё говорит и говорит. Пока Томми не обмякает у него в руках. Глаза закрыты, одна рука слабо сжимает одеяло, а другая держит каштан. Заснул, наконец-то. Альфи аккуратно поворачивается, укладывает его на матрас. Аккуратно-аккуратно, точно кладёт бесценные самоцветы в мягкую бархатную шкатулку или возвращает яйцо в птичье гнездо. У Томми трепещут ресницы, и когда он открывает глаза, они оказываются слишком близко друг к другу. Он замирает на полпути, забывает, что собирался делать, в голове пустота. Он видит только голубой цвет. Цвет не сапфиров, а скорее неба или нежно-голубых цветов, что весной осыпают края полей. Томми поднимает на него глаза. Пальцы хватают его рукав. Теперь они дышат одним воздухом. Кажется, будто он дрожит вокруг них. — Мы снова одни? — шепчет он. Взгляд Томми соскальзывает, но не к углу комнаты, а просто перемещается вниз по его лицу. Тот кивает. Пальцы укрепляют хватку на его рубашке, и Альфи ловит себя на том, что наклоняется вперёд. Лишь на миг он позволяет себе представить, каково бы было полностью сократить расстояние между ними, прижаться губами к губам Томми, поглотить его целиком... Потом он замечает каштан, который Томми всё ещё прижимает к груди, и оказывается жестоко выброшен назад в реальность. Он укладывает Томми на постель и отстраняется. — Думаю, можно попытаться поспать, — говорит он немного слишком громко. Благодарный темноте, скрывающей приливающий к лицу жар, он ложится, увеличивая расстояние между ними. Он закрывает глаза и думает о неприятных вещах: слизняках, запахе гниющих водорослей — о чём только можно, лишь бы вернуть своё тело в строй. Падение в колючие кусты, скисшее молоко, тупая морда Дарби Сабини... — Я тебя разбудил. Тихий голос Томми резко прерывает его список. Но к тому времени он уже, похоже, сделал своё дело. — А, ну, ничего страшного. — Я могу уйти. — Ты хочешь уйти? Вокруг темно и у него закрыты глаза, но он слышит, как Томми качает головой. Как простыни шелестят под его головой. — Ну, тогда останешься. Всё очень просто. Томми столь тих и далёк, что Альфи боится, как бы тот не провалился сквозь матрас или, может, совсем испарился, но, когда он открывает один глаз, чтобы сощурившись посмотреть в сторону Томми, то обнаруживает его всё там же лежащим на боку к нему спиной, свернувшись калачиком и опустив голову. Альфи прослеживает изгиб его позвоночника, торчащего из-под воротника слишком большой рубашки, и там, где он уходит под воротник, кожу омрачает синяк. — Ты хочешь, чтобы я ушёл, — шепчет Томми. Тогда Альфи протягивает руку. Проводит ладонью по его затылку вверх до тех пор, пока не погружает пальцы в пряди подлиннее. — Ну что ты, хватит предполагать, чего я хочу, а чего нет, — тихо говорит он. — Я определённо не против, что ты здесь. Мне всегда казалось, что для одного человека в этой кровати слишком много места. Томми остаётся. Не придвигается ближе и даже не поворачивается к нему лицом. Но остаётся. Альфи также не придвигается ближе. Однако он запускает пальцы в волосы Томми и оставляет их там. Может быть, этого недостаточно, но это к лучшему.
