Объединяющий фактор

Ночные воздух и тишина всегда ощущались особенно, словно до того множество пересекающихся, наслаивающихся вселенных резко отлипли одна от другой и повисли в немом вакууме. Пространство не сотрясалось скрежетом механизма человеческого общества. Нет рекламщиков с яркими брошюрами, громких школьников, скрипящих велосипедов, недовольных пенсионеров, навязчивых мелодий телефонного рингтона или трёпа радио. Нет ничего, кроме пустых молчаливых улиц. Город затих, успокоился, заснул, оставив его наедине. Это самые коварные моменты нападения слабости, тревог и переживаний. Не заглушаемые рутиной, они влазили, обнажались, яркими вспышками мучая уставшее сознание, не давали забыться в заслуженном неведении сна. Слезы горячей кислотой прожигали дорожки на щеках, добираясь до самого мяса, выжигали подчистую нутро и, скатываясь с подбородка, впитывались в растянутую ткань майки или свежий порез. Изуродованные рты растягивались в отчаянных загробных воплях, кривые призрачные конечности хрустели вывернутыми суставами и тянулись навстречу. Тьма лезла под кожу и поглощала саму душу, выжирая с каждым днем все более крупные части. Они любят его боль – последнее, что отрезвляет при беззвучной истерике. Хочется выплюнуть сердце и смотреть, как оно бьется, вываливаясь в пыль старого ковра, жалобно подпрыгивает, словно рыба, выброшенная на берег. Вязкий кусок мышц ноет так, что разорвать спину и пихнуть ногой в свежую рану, пробив ребра и вытолкнув его через крошку костей, кажется спасением. Пальцы дрожат, губы сжимаются до боли, лишь бы не опозориться особо громким влажным всхлипом. Жизнь превратилась в психологический ад артхаусного хоррора благодаря психам из культа. Чем он заслужил возложенную на его плечи ответственность за спасение? Они все, ещё совсем подростки? Не такой жизни хотел Ларри, не вот так он хотел раскрыться другу. Не с зажатым меж двух пальцев лезвием, не с размазанной от слез подводкой. Друг не должен был видеть свежих подтеков крови на животе, но всё же зашёл в его комнату в столь неподходящий момент. Больно от осознания, что его застали в уязвимом состоянии, вторглись в беспокойный мир его слабости. Взгляды тет-а-тет встречают друг друга в немом диалоге. Кажется, время останавливается, контуры предметов грубеют, краски сгущаются. — Ларри, — больно слышать собственное имя, наполненное искренним беспокойством и похожим на разочарование удивлением. Сал подходит быстро, хватает Ларри за руки, опускается на колени рядом и смотрит пустыми глазами на тонкую сетку порезов. Его горячий шепот тихий и спокойный: — Я рядом. Всё хорошо, ты можешь на меня положиться. Отпусти лезвие, пожалуйста, — но сжатые до судорог холодные пальцы на чужих запястьях выдают тревогу и страх за друга. — Не веди себя так, словно я при смерти, это всего лишь безобидные царапины, — панический стыд кипит внутри, отчего руки он отдергивает слишком грубо. Звон тонкого метала о пошарпанный край рабочего стола заставляет неприятно сощуриться. Сал не находит слов, просто давя захлестывающее волнение, смотрит во влажные глаза напротив, поглаживая короткую редкую щетину на чужой щеке. Сам Ларри пытается избежать зрительного контакта и рвано дышит, заставляя себя успокоиться после слез. Вопреки давящим на ребра вине, стыду, злости, слабости, он испытывает трепетное облегчение, что больше не нужно прятать эту сторону его личности от близкого человека. Судорожный вздох, и в мир секундно возвращаются звуки, чувства, эмоции. Накрывает осознание, что бетонная коробка его комнаты больше не пустая, мерзкий холод исходит не от давящих стен и гниющих внутренностей, а открытого под потолком окна. Тишина не давит на барабанные перепонки, ведь слух улавливает мягкий голос лучшего друга, размеренный ветер за стеклом и собственное хриплое дыхание. Порезы на животе перестали странно гипнотизировать плывущими узорами, став просто ощутимо саднящими царапинами и подсыхающими струйками крови. Плечо и щеку обжигает прикосновением такая родная ладонь близкого человека. — Ты не один, — сначала Ларри не улавливает тихий как шелест листьев голос, но Сал чуть надавливает на щеку и заставляет установить зрительный контакт, — мы пройдем через это вместе. Поделишься всем, когда будешь готов. Помни, я всегда буду рядом. Молчание в ответ не выглядит натуральным или уместным. Они перебираются в ванную, где над головой гудит включенная лампочка, но все равно зрачки остаются расширенными из-за нехватки света. Сал полоскает в холодной воде полотенце, чтоб оттереть мерзкую кровавую корочку, поворачивает голову к сидящему на краю ванны другу. Ларри без любимой футболки, с контрастными подтеками туши и свойственной ему худобе в мерцающем, голубоватом из-за плитки свете кажется очередным обитателем призрачной стороны апартаментов. Даже самого Сала пробирает могильный холодок подвала, а ведь на улице середина цветущей весны. — Я не хочу выглядеть слабым в твоих глазах, — наконец произносится правда, что горечью связывает язык. — Ты имеешь право на любые эмоции, — Сал закрывает кран и выжимает полотенце. — Я приму тебя любым. В ванне тихо. Дверь до конца не закрывается из-за видавших время ржавых петель, и в коридор пробивается рассеянная дорожка света. Они стараются не разбудить Лизу, которой завтра на утреннюю смену. Холодная ткань прикасается к телу, и от напрягшегося пресса по коже разбегаются к плечам мурашки. Ларри внимательно наблюдает за бережными движениями друга и наконец не выдерживает, смущенно бурча замечание: — Я не сахарный. — А я не хочу делать тебе больно, — Сал снова устанавливает зрительный контакт, от которого Ларри ошпаривает всеми чувствами разом. — Проявление негативных чувств и потребность в заботе - это не слабость. Внутри противоречием клокочут слова друга и собственные установки. Жалость – чувство, с которым Ларри не хочет иметь ничего общего, но, кажется, именно оно заставляет друга возиться с его проблемами. Сам Салли не спешит как-то поддерживать диалог. Он мирно водит полотенцем по телу, хотя крови давно нет, а капли воды нагрелись от длительного соприкосновения с кожей. Тишина. Больше не пустая, гнетущая, ночная, а скорее доверительная, неловкая, обнажающая. Ларри не нравится, ему отвратительно от себя. — Ты скоро протрешь во мне дыру. Вот опять. Он говорит несвойственно грубые замечания, пытаясь откреститься от помощи. Потому что помогают слабым. Хочется, чтоб Сал говорил, говорил, шептал и обжигал словами нутро, но друг лишь понимающе пожимает плечами и неловко отводит взгляд, продолжая молча сидеть на холодной плитке перед Ларри, что смотрит сверху вниз с бортика ванны. Они оба молчат. Чего добивается тишина, какие их тайны ей хочется вплести в свои мелодии сегодня? — У тебя останутся шрамы, — сначала Ларри подумал, что ему показалось, но Сал правда заговорил, упершись взглядом в самые глубокие рубцы на чужом теле. — Подумаешь, — односложно пытается уйти от стыдной темы Ларри, дергая плечом. Он замерз, а Сал вон вообще в тонкой пижаме на плитке сидит и даже не кривится. — Шрамы - это на всю жизнь, — сдавленно шепчет друг. И ведь сложно разобрать слова за плотным материалом протеза даже ночью, когда не отвлекают посторонние шумы. — Они останутся, они будут частью тебя и от них не выйдет избавиться. — Да, да. Ежедневное напоминание о минутной… — неприятно скривившись, пришлось себя поправить. — О повторяющейся слабости. — Я имел в виду… — хотел было запротестовать Сал, но его грубо оборвали. — Многое знаешь о шрамах, конечно, — язвительная грубость слетает с языка раньше, чем мысль успевает нормально сформироваться. Вот сейчас. Сейчас должна последовать хлесткая, отрезвляющая пощечина от друга и его злой шепот, сообщающий, что границы были пересечены. Картинка кажется настолько реалистичной и правильной, что слышится звон в ушах от удара и ровные шаги в сторону выхода. Но Салли на то и Салли, что, отмалчиваясь, поднимается и садится рядом на бортик. Ларри прячет глаза — ему стыдно, он опять как глупый грызун становится в боевую стойку перед каждым, кто пытается залезть чуть дальше в его душу. Сал холодными пальцами попытался оттереть разводы туши, но Ларри лишь ушел от чужой руки. — Прости, я не хотел тебя задеть, — ещё хоть одну тянущуюся секунду молчания Ларри пережить не сможет, его сожжет изнутри отвращение к себе. Сал словно придуривается и нарочно задумчиво молчит, укладывая свою голову другу на плечо. На контрасте с холодом ванны чужая кожа кажется ошпаривающие горячей и хочется полноценно нырнуть в теплые человеческие объятия, но Ларри стесняется просить о таком. — Я знаю, что именно из-за шрамов ты прячешь лицо, но меня так раздражает, что приходится отгадывать твои эмоции, — Сал внимательно слушает, от волнения Ларри делает шумный вздох. — Между нами словно постоянно стоит барьер. Ты сказал, что примешь меня любым. Почему ты думаешь, что я не сделаю того же? Сал отлипает от его плеча и внимательно смотрит на друга. Ларри больше не убегает от прямой встречи глаз, оказывается, говорить о волнующем и сокровенном облегчающе. Пока Салли старательно размышляет над ответом, они возвращаются в комнату, Ларри натягивает красную кофту, ту, что потеплее, закрывает окно, начинает убирать хлам со стола. — Ты можешь его снять. Протез, — Сал, до того зависший около дверного проема, подходит тихо, со спины. Ларри не упускает возможности и отбрасывает все, чем занимался, встает напротив. Желтая настольная лампа - единственный действующий источник света - отбрасывает мягкую тень на протез, когда Ларри подступается ближе. Под ногами хрустит мятая упаковка чипсов. — Знаешь ты, типа, не обязан это делать, — в последний момент напоминает Ларри, когда трясущимися пальцами нащупывает фиксатор среди распущенных волос. — Но я, типа, хочу этого, — передразнивает его Сал, но в голосе отчетливо слышится волнение. Оглушительно щелкает нижний фиксатор. — Уверен? — с трудом сглатывает слюну Ларри. «Более чем», - следует поспешный ответ, и сразу за ним открывается второй фиксатор. Тихо. Когда Ларри опускает протез, первое, что он замечает – ресницы. Настоящий глаз, у которого они остались, казался ожившей живописной картиной. Дальше следует все остальное. Уплывшая челюсть, отсутствующий нос, разорванная половина губ и наросты стянутой, более светлой кожи. «Физические шрамы не страшнее ментальных ран», — мелькает странная мысль в голове, когда Ларри впервые так близко и так откровенно имеет право смотреть на своего друга. И Сал с каждой секундой становится все красивее, прекраснее. То, что с ним произошло, не сломало его. Он сильный, самый сильный, кого Ларри доводилось встречать. Именно ментальное тело, личность Салли притягивает его к себе, рождая этот странный порыв и желание прикоснуться губами к каждому сантиметру изуродованной кожи. Сал плачет в его крепких объятиях, а Ларри стесняется спросить, отчего. Они в обнимку лежат на кровати. Громко ухает сердце в груди и звонко краснеют уши. На душе тепло, легко. Дрема сладостная, как аромат ванили. Интимно, размеренно, близко, особенно. Каждый из них скинул свой бронежилет и отказался быть вооруженным. Слезы быстро сохнут на тёплых щеках Салли, Ларри гладит его по волосам и, не сдержавшись, шепчет: — Кажется, я хочу тебя поцеловать, — выходит комкано, но Сал спешит разгладить мятости. — Я хочу того же. Движений не следует, они продолжают просто лежать, уткнувшись пустыми взглядами в разукрашенный старостью потолок, мысли разлетаются далеко, покидая теплые тела на матрасе. Их сплетённые души рвутся к точкам далеких звезд, жаждут открытий и познаний, танцев на пенистых волновых гребнях, приторно сладких шипучек в жестяных банках, оглушительных песен в пьяной толпе, разбросанных по комнате карт и прыжка с утеса на блестящие солёные скалы. Сал думает о Гизмо и его мурлыкающей тушке, Ларри - о том, как сильно у него сохнет кожа от масляного растворителя. Шумит кровь, бегущая по венам, вода в трубах, ветер за закрытой форточкой. Утро ещё так нескоро, что ночь кажется бесконечной.