Cold Warmer Hot

С победы над Мудзаном прошёл год, но у истребительского Корпуса ещё было полно работы. Отлов оставшихся демонов, что разбежались по всей стране. Исцеление тех, кто выразил желание вернуть себе человеческий облик. Уничтожение тех, кто оказывал сопротивление. И тем не менее наступило относительное спокойствие. Теперь, когда тысячелетнее зло лишилось головы, стало будто бы свободнее дышать. Первое время среди выживших Столпов ходило опасение, что кому-то из демонов вздумается занять место Кибуцуджи Мудзана. Собрать вокруг себя самых сильных собратьев, подогнуть более слабых и стать новым королём демонов. Эти опасения, правда, вскоре улеглись. Да, местами вспыхивали очаги сбившихся в кучку чудовищ, однако в основной своей массе они как были, так и остались очень территориальными и враждебно настроенными друг к другу созданиями, не умеющими работать сообща. Впрочем, была ещё одна причина, почему волноваться по этому поводу не стоило. По крайней мере, по мнению Ренгоку Кёджуро. Покуда Третьей Высшей Луне не приспичит возглавить демонов, серьёзных угроз можно было не ожидать. Аказа был единственным, кто остался из приближённых Кибуцуджи. Самый сильный демон из ныне живущих. Откуда Ренгоку знал, что Аказа жив? Что ж… Какое-то время понятия не имел. Первые месяца два. Потом начал догадываться, но списывал всё на переутомление и нехватку сна. Столп Пламени работал на износ и не давал себе ни дня отдыха, прочёсывая все подозрительные области, где была замечена демоническая активность, и хватаясь за каждую новую миссию. Кёджуро совсем не бывал дома и не слушал товарищей, которых беспокоил его измождённый вид. А знакомый образ, который он время от времени улавливал в толпе, лишь подливал масла в огонь. Вместо розовых волос — чёрные; вместо янтарного марева на фоне треснувшего неба — голубые глаза, сверкающие на него издалека; даже одежда была другой. Но черты этого хитрого демона слишком врезались в память, чтобы его не узнавать, да и истребительское чутье не обманешь… Или обманешь? Убуяшики Кирия, новый Ояката-сама, был вынужден лично отдать Столпу Пламени приказ и ограничить его передвижения. Только после этого, проспав едва ли не сутки, Ренгоку осознал, насколько сильно себя загнал. И он решил поубавить пыл. Не хотелось умереть по глупости. Пережить схватку с Третьей Высшей у поезда, выбраться живым из сражения в Крепости Бесконечности, но погибнуть от руки какого-нибудь щуплого демона, прозевав его нехитрую атаку. Он бы со стыда сгорел перед своими предками на том свете. Вскоре после того, как установился более или менее адекватный график, неуловимый в толпе образ исчез. Но лишь затем, чтобы смениться другими странностями. Из их дома начали пропадать и без того немногочисленные вещи. Первым это заметил Шинджуро, который рассвирепел, не найдя своё сакэ. После событий в Крепости, в которых глава семьи тоже принял участие, он решил бросить пить, но на праздники позволял себе немного. Из единственной бутылки, которая у них оставалась. Спустя некоторое время на исчезновение нескольких тарелок и пары палочек пожаловался Сенджуро. Затем и Кёджуро тоже стал замечать — приоткрытые двери в своей комнате, сухие листья на полу, которые никак не могло занести сквозняком, смятое покрывало на футоне, словно на нём кто-то сидел или лежал. А однажды он проснулся от тихого «Шурх» со стороны дверей, ведущих на веранду. Предутренние сумерки делали юркнувшую на улицу тень едва различимой, но Кёджуро прекрасно её узнал. Как узнал и ауру того, кому она принадлежала. Он не сорвался с места и не бросился в погоню исключительно по той причине, что к тому моменту уже догадывался, кто наведывается к ним в поместье. И ему было… любопытно. Что демону нужно? Почему вместо того, чтобы наслаждаться обретённой свободой и заниматься… чем там он занимался помимо службы Кибуцуджи? Почему вместо всего этого Аказа нахаживает к нему, к своему врагу? Ему было любопытно. А ещё где-то глубоко-глубоко внутри вдруг затеплилась наивная и неизвестно откуда взявшаяся надежда. Может быть, Аказа тоже хотел бы испробовать на себе лекарство, однако в силу своего упрямства или неуверенности всё не решался совершить столь важный шаг? Одна только мысль об этом вызывала нервный смешок, и всё же… Ренгоку снова стал хуже спать. На сей раз не из-за того, что сутками выслеживал демонов, а потому, что караулил по ночам одного-единственного. Караулил, чтобы ничего не предпринимать. Он уже сбился со счёта, сколько раз, лёжа под одеялом, он слышал, как тихонько отъезжает в сторону дверь, впуская с улицы потоки холодного воздуха, и как по татами практически бесшумно ступают босые ступни. В одни ночи Аказа топтался на пороге, после чего молча уходил. В другие был смелее и прокрадывался внутрь, следуя маршруту, известному и понятному только ему. А иногда он просто садился или ложился на полу рядом, и в такие моменты Ренгоку особенно хотелось перевернуться на футоне. Чтобы посмотреть — с немым вопросом во взгляде или со словами, застывшими на губах. Но он не смел шелохнуться. Продолжал лежать с закрытыми глазами, следя, чтобы дыхание оставалось ровным и чтобы демон ничего не заподозрил. Поворачивался он, лишь когда незадолго до рассвета двери тихо закрывались. В очередную такую ночь Ренгоку Кёджуро и обнаружил, что Аказа кое-что оставил. Или забыл?

***

С браслетом, найденным у футона, он не расставался на протяжении всего следующего дня, то перебирая крупные тёмно-красные бусины пальцами, то возвращая украшение на запястье, под широкий рукав кимоно. Оставил ли демон его специально, желая намекнуть Столпу о своих визитах? Или же это была неосторожная случайность? Ответ на эти вопросы Аказа принёс с собой вскоре после заката. Суетливость в его движениях было невозможно не услышать, несмотря на то, что демон своей привычке не изменял и старался перемещаться как можно тише. Сперва он обошёл всю комнату, вероятно, внимательно изучая все доступные взгляду поверхности. Затем, ничего не обнаружив, приблизился к футону, на котором спиной к нему лежал навостривший уши Ренгоку. Осторожные манипуляции с матрасом докатились до Столпа еле ощутимой волной, когда демон принялся приподнимать края плотно набитой ткани в попытке нашарить то, что потерял. Когда и эти поиски оказались тщетными, он перебрался на другой конец комнаты и, судя по характерному звуку, выдвинул ящик письменного стола у окна. — Холодно, — негромко, но для ушей демона вполне отчётливо произнёс сдавшийся Ренгоку. Приподнявшись на одном локте, он обернулся через плечо и сразу же заприметил два ярко-жёлтых огонька. Аказа сидел перед письменным столом, склонившись над выдвинутым ящиком. Он смотрел прямо на Столпа, и то выражение, которое застыло на его полосатом лице, было бы забавным, комичным даже, если бы сам Ренгоку не чувствовал себя полным идиотом, который не придумал ничего умнее, чем вспомнить игру из далёкого детства. Впрочем, кто ещё первым затеял играть… Но с этим вопросом было сложнее, потому что весь вид Аказы кричал о том, что он надеялся незаметно забрать то, что принадлежало ему, и точно так же тихо уйти. Опять уйти. Как во все предыдущие ночи. Нет, сегодня Ренгоку ему не позволит это сделать. Демон поднялся на ноги, сделал один шаг навстречу, после чего замер в ожидании. — Теплее, — подсказал Кёджуро, садясь в постели, взирая на него снизу вверх и краем сознания понимая, что это всё как минимум неправильно и как максимум странно. Мысль о том, чтобы остановиться, бросить демону его браслет и просто серьёзно поговорить, промелькнула в его голове и тут же упорхнула куда-то в необозримую даль. Любопытство по-прежнему было сильнее. Напитавшиеся теплом его тела бусины вдруг стали жечь кожу. Во рту пересохло. Итак, он сделал первый шаг, продемонстрировав свою осведомлённость. Что теперь предпримет Аказа? Кёджуро с замиранием сердца ждал, что он что-нибудь скажет, однако демон просто молча подходил к нему. Шаг за шагом. Всё ближе. И Ренгоку поторопил — на тот случай, если Аказа не был уверен, что верно истолковал правила игры: — Ещё теплее. У изножья футона Аказа наконец остановился, опустился на колени, и это были именно его глаза, которые не позволили Ренгоку вовремя вызволить руку из-под одеяла и показать запястье, взятое в кольцо из бусин. Аказа смотрел на него неотрывно, не мигая, приковывая к себе внимание целиком и пожирая его в ответ. А Кёджуро и сам не заметил, как всё внутри замерло и щемяще натянулось. И как под одеяло проникли чужие руки — тоже не заметил. Лишь когда щиколоток коснулись прохладные пальцы, он ожил, вздрогнув. Демон тоже вздрогнул, но, даже несмотря на секундное замешательство, отразившееся на его лице, когда он не обнаружил искомого, он всё равно умудрился опередить Столпа: — Уже горячо или ещё нет? — Его низкий, чуть хрипловатый голос прошёлся по уровням восприятия, о существовании которых Кёджуро до этого мгновения не подозревал. Ренгоку ничего не ответил. Просто не смог, но, кажется, чуть мотнул головой. Этого оказалось достаточно. Прохладные ладони заскользили вверх по его ногам, согреваясь и одновременно с этим заставляя Кёджуро ёжиться. Так высоко браслет точно не мог находиться — ноги у него в обхвате были далеко не девичьими. Однако полосатые руки продолжали погружаться дальше, поднимая юкату выше, а следом за ними под одеяло нырнула и розововолосая голова. Кёджуро широко распахнул глаза. Словно до этого момента, находясь в плену двух полуночных солнц, он не до конца понимал, к чему всё идёт, а теперь, когда они скрылись, чары наконец развеялись. Морок спал. Самое время выскочить из постели или хотя бы сказать что-то, позвать, дозваться до демона. Может, на Аказу тоже нашло временное помутнение? Может, это Ренгоку дал ему повод неверно истолковать свои слова? Опершись руками о футон, Кёджуро попытался отодвинуться назад и успел вымолвить первые полтора слога имени, но оставшиеся растворились в прерывистом выдохе. Устроившийся у него между ног демон прижался неожиданно мягкой щекой к внутренней части бедра и потёрся так ласково, что у Ренгоку локти подогнулись. А вместе с ними и пальцы ног. Белое одеяло взбугрилось, зашевелилось — это Аказа заполз под него практически полностью и теперь неспешно осыпал поцелуями кожу в беззащитной близости к фундоши, стягивая ткань свободной рукой. А Кёджуро… Пробежав взглядом по комнате и убедившись, что они точно одни, все двери плотно задвинуты и никто не крадётся по коридору, он зажмурился и опустился на подушку, раскрывая бёдра шире, навстречу демону, проурчавшему что-то невнятное, но совершенно точно довольное. Наверное, он проклянёт себя на утро, но сейчас думать об этом не хотелось. А может, на утро разрушится ещё одно демоническое проклятие, и Аказа станет… Кёджуро шумно вдохнул и задержал дыхание, когда ладонь, гладящая его сквозь ткань белья, наконец добралась до твердеющей плоти, а переместившееся горячее дыхание лизнуло её и невесомо обволокло. Щёки вовсю полыхали от стыда и возбуждения. Он был даже рад, что Аказа сейчас его не видит, что угнездился у него между ног под непроницаемым белым полотном. Так было проще, морально легче. Можно было представить, что ласкает его не демон, а обычный человек. К сожалению, воображение отказывалось заменять хорошо знакомый образ на иной. Максимум, на что хватило фантазии, это на чёрные волосы вместо розовых, на голубые глаза вместо жёлтых и на бледную кожу вместо трупно-серой и исчерченной синими полосами. Влажный язык коснулся самого основания члена и последовал вверх, рисуя неровную мокрую линию, а Кёджуро решил, что ещё жарче стать точно не может. Под одеялом и без демона было тепло; с ним — температура повысилась; его язык же стал тем самым контрастом, на фоне которого верхняя часть тела словно очутилась на улице. Поэтому, когда вскоре после того, как он привык к порхающим по всей его длине губам, к широким лижущим движениям языка и к бережному обхвату пальцев, тёмно-синих пальцев, — когда вскоре после всего этого его головку накрыл горячий рот, Кёджуро не сдержал судорожного стона. И тут же резко заглушил себя ладонью, чтобы подавить этот и все последующие звуки, которые не должны были раздаваться в ночной тишине. Не в этой комнате, не в этом доме, не из-за демона. Правда, то были лишь остатки стыда. Бо́льшая его часть дотла сгорела на полыхающих ярким румянцем щеках, в пунцовом огне, охватившим шею и плечи, в пекле раскалённого воздуха, окутывающего его и демона под одеялом. Стыд начал понемногу сгорать ещё много ночей назад, когда Ренгоку впервые позволил Аказе беспрепятственно прийти к нему, а в последующие ночи… постепенно привык к его присутствию. Одеяло вздымалось, следуя мерным движениями, с каждым разом становящимися всё более глубокими. Вверх, вниз. Вверх, до самого основания вниз. Вверх — язык с наслаждением обводит головку; вниз — губы упираются в тонкую кожу мошонки, и Аказа чуть двигает головой из стороны в сторону, сводя с ума теснотой своего горла. Короткие волосы демона — мягкие на ощупь. В какой-то момент Кёджуро добрался до его затылка второй рукой — той, которую не кусал, сдерживая рвущиеся наружу стоны, и той, на которой был браслет из красных бусин, — и зарылся в них, надавил, безмолвно умоляя ускориться. Ноги сводило томительной судорогой, и он то жался ими к бокам демона, то упирался ступнями в футон, подмахивая тазом сначала навстречу растянутым вокруг него губам, а затем — кольцу пальцев, что доводили его до головокружительного исступления скользящими и разгоняющими кровь движениями. Однако семя, выстрелившее на фоне глухого гортанного рычания, пролилось уже на язык демона, который старательно принял в себя всё. Кёджуро был премного ему благодарен за то, что постель осталась чистой. Пусть признательность и мерцала где-то на периферии сознания, слишком охваченного экстазом. Повозившись ещё немного, Аказа выполз из-под одеяла, миновав тяжело вздымающуюся грудь Ренгоку, и рухнул рядом, подперев голову согнутой в локте рукой. Кончики розовых прядей липли ко лбу. На щеках… Хотелось верить, а потому Кёджуро представил, что на полосатых щеках горел румянец. Жёлтые глаза вновь принялись его гипнотизировать, но теперь у Ренгоку как будто бы выработался иммунитет. Что не мешало ему откровенно любоваться тем, как необычно они всё-таки сочетались с цветом склеры и ресниц; как тепло горели; и как Аказе шло не иметь никаких кандзи, выведенных, будто чернилами, поверх радужки. — Вернёшь? — подал голос демон, вслепую нащупав под одеялом нужную руку и накрыв своей ладонью запястье, на котором держался браслет. — Что упало, то пропало. Так что оставлю себе, — с полуулыбкой Кёджуро аккуратно высвободил руку. — Считай, почти что равноценный обмен. — Равноценный? — Аказа криво ухмыльнулся, склоняясь ближе. — Тогда как насчёт второго круга в обмен на второй браслет? — Я имел в виду тарелки и всё остальное, что ты стащил, — уточнил Ренгоку, а после того, как его собеседник с напускной досадой фыркнул, спросил. — Как ты умудрился его здесь потерять? — Верёвка обветшала. — Аказа завалился на спину и устремил взгляд в потолок. — Прошлой ночью я переделывал браслет на новую, пока ты спал, но надел не сразу. А потом засмотрелся и забыл. — Засмотрелся? — переспросил Ренгоку, поворачивая к нему голову, чтобы видеть реакцию. Демон ничего не ответил. Выждав ещё немного, Кёджуро решил, что пора. — Зачем ты сюда приходишь? — не стал он ходить вокруг да около. Аказа вновь промолчал. Лишь его густые розовые ресницы чуть подрагивали в темноте. Тогда Кёджуро попробовал зайти с другой стороны. С той, которая была чуть более рискованной, потому что вела к идее, которая у прежнего Аказы не вызвала бы ничего, кроме презрительной усмешки. — В нашу первую встречу ты постоянно твердил о силе. Хотел, чтобы мы сражались вечно, обретали всё больше могущества. Но сейчас ты самый сильный демон в мире. — Да… — И что собираешься делать дальше? — Пока не знаю, — розовые ресницы сомкнулись. Казалось бы, незначительный жест, но Аказа словно дал понять, что этот разговор окончен. Кёджуро, впрочем, знал — если бы ему что-то не нравилось, он бы ушёл. Аказа же не шелохнулся, поэтому Ренгоку не стал отступать: — Разве есть смысл в силе, которая застыла в вечности? Можно обладать каким угодно могуществом, однако с кем бы ты ни сблизился, кого бы ни впустил в свою жизнь, рано или поздно все они уйдут, а ты снова останешься один. — Значит, буду один, — откликнулся Аказа, всё так же держа глаза закрытыми. Спокойствие, граничащее с безразличием, как показалось Ренгоку, было наигранным. — Тогда что ты тут делаешь? — Мечтаю, — в голосе демона зазвучала неприкрытая тоска. — Если бы ты согласился стать демоном ещё тогда, сейчас мы были бы самыми сильными вдвоём. И остались бы такими навсегда. Ренгоку ненавидел это вдруг проклюнувшееся где-то на глубине сочувствие. Ему бы стоило спросить — если не Аказу, то хотя бы самого себя — сколько людей пало от рук бывшей Третьей Высшей Луны с тех пор, как Кибуцуджи Мудзан погиб? Стоило бы спросить этого демона прямо — рассматривает ли он возможность вернуть себе человеческий облик в ближайшем будущем? И если нет, то… — Уверяю, — беззлобно и без капли раздражения усмехнулся Кёджуро, — за целую вечность вместе я бы тебе надоел. Аказа глаза так и не открыл. Только заелозил, двигаясь ближе, устроился поудобнее и тяжело вздохнул. Кёджуро, в свою очередь, говорить ничего больше не стал, но осмелился обвить лежащего рядом рукой. Чувствовал он себя при этом немного неловко и неуверенно. Зато уверенность крепла в ином. Он не сомневался — к этой теме они ещё вернутся. Потому что Аказа ещё не раз вернётся сюда, к нему.