Здесь ночи тихие

      Ночи в Советском Союзе тихие. Никто не ходит по улицам Ленинграда, не слышится голос соседей за стенами квартиры. Абсолютная тишина.       Пусть Саша стал забывать ночи в Империи, но по-прежнему присутствовало ощущение, что так тихо не должно быть. За стенами дворцов должен быть слышен визг детей, радостные вопли и счастливый смех. Под боком должен тихо сопеть Московский после изматывающего дня, полного работы и дел.       И всё это такое привычное, такое родное, но теперь уже далёкое. Флаг красный, даже не петровский триколор, а абсолютно красный. Да и люди другие, сложные и непонятные.       Саша в очередной раз перевернулся на бок, стараясь совладать со страхом. Вечер пятницы для него был сродни смерти, медленной и жестокой, словно каждая минута — это маленький острый кинжал, который втыкают в него с тихим смехом. Раньше этот смех ему нравился, а теперь ему страшно.       Уже перевалило за полночь, луны в небе не видно, а часы на кухне не тикают. Давно перестали идти, наверное, с прошлой пятницы. Тогда время замерло, потому что оно не желало жить дальше после ужасной жестокости.       И Саша бы тоже не желал, если бы мог. Но даже волю у него отобрали. А сил бороться ещё и за неё у него не было.       Только во втором часу ночи он пришёл. Саша задрожал от тихого хлопка двери, от света, который неожиданно ударил в глаза.       — Саш? — тихо, ужасно тихо.       Саша немедленно встал с кровати, на ватных ногах двигаясь в прихожую. Он давно выучил этот урок. Ждать до последнего, иначе его ждёт очередная жестокость. А Московский знал много его больных точек, на которые можно надавить. И каждый раз убивал его этим. Он пользовался информацией, к которой не имел отношения. Все слабые стороны Саши были не его, а прежнего Миши. Прежний Миша не давил на них, а расцеловывал, обводя каждую из них с неимоверной нежностью.       — Товарищ Московский, — Саша склонился голову. Он давно уже склонялся, ведь он ему не соперник. Теперь у Миши совсем другие соперники и враги, а Саша отброшен на свалку тех, кто был побеждён им.       — Здравствуй, — ответил Миша.       Саша не поднимал на него глаз, стараясь как можно скорее закончить с этим нелепым действом. Ему хотелось, наконец, заснуть и сделать вид, что он не трясся весь день перед его приездом.       Московский громко шмыгнул, и Саша всё-таки поднял взгляд. Вид у Миши был страшный: глаза совсем тусклые, словно мёртвые, щёки впалые настолько сильно, что это выглядело некрасиво. А ведь Миша был всегда для него красив: и с ожогами по всему телу, и со шрамами на спине. В этот раз в картине его страданий сменилась одна деталь — из носа текла струйка крови.       Глаза Саши расширились, а руки уже потянулись к его лицу, но он себя одёрнул. Миша, казалось, только мрачнее стал от того, что не прикоснулись к нему чужие руки.       — Что это?       — Кровь.       — Почему?...       — Не знаю.       И всё. Больше сказать им было нечего. И снова эта тишина.       Миша старался вытирать подступающую кровь, руки его были измазаны ей, а рукав весь в пятнах. Что-то даже капнуло на пол, пачкая только сегодня выстиранный ковёр.       — Идём, я обработаю.       И Миша пошёл. На кухне сел на табуретку, внимательно глядя на Сашу, который искал что-то в шкафчике.       — Если ты умрёшь по моей вине, то простишь потом? — тихо спрашивает Миша, глядя на спину Саши.       Саша роняет всё из рук, стараясь не осесть на пол от таких слов. Что значит «умрёт»?       — Что? — судорожно спрашивает он, не оборачиваясь к Московскому.       — Ничего не останется ни от меня, ни от тебя. Только прах и воспоминания выживших.       — Что?       — Ядерный удар способен достичь Советский Союз за слишком короткий период. Я просто не успею тебя спасти.       Саша весь похолодел. Ему вдруг стало так плохо, как не было, казалось, даже в Блокаду. Легче было смириться с бесконечным чувством голода, чем с Московским, который говорил такие страшные вещи.       Набрав в грудь побольше воздуха, Саша сказал:       — Водородная бомба — это твой конец, Миша. Я здесь ни при чём. Ты сам выбрал этот путь.       Наконец Сашины руки нащупали нужные вещи. Он развернулся, а когда увидел опущенную к полу голову Московского, то замер.       — Да, — тихо ответил он. — Я ненавижу себя за это.       Саша вздрогнул, как от выстрела.       — Я не хочу, чтобы ты умирал, Саш.       — Я тоже не хочу умирать.       — Всего десять минут и пустота.       Пустота. Руины и пепел. Ни памяти, ни жизни. Саша тяжело вздохнул, протягивая руку к лицу Миши. Оно у него вблизи было ещё более уставшим.       — Всё одно перед гением человека. Город, страна, а им наплевать. И на это управу найдут, — сказал Миша.       Впервые он открылся Саше таким: простым, уставшим и потерянным. Раньше казалось, что спасти его нельзя, а теперь видится просвет.       Мягко вытерев его красные губы, Саша провёл пальцами по губам, некогда желанным и нежным. Сейчас в них ничего внешне не изменилось, только человек поменялся.       — Простишь меня?       — Зачем тебе нужно моё прощение?       — Мне кажется, что так будет легче умирать.       — Значит, не прощу.       Красные глаза Миши сплелись с несчастными серыми Саши. Отчего-то сегодня они были спокойны и молчаливы, не метали молнии в презрении к предателю Саше. Они просто молча глядели на Невского.       Волосы у Миши короткие, но даже в этом золоте завалялись серебряные монеты. Седина от работы и бесконечных войн с самим собой Миша переживал тяжело. В начале Советского Союза он был юношей, который гнался за мечтой и верой, а теперь... Теперь он жалкий старик, который осознал весь ужас.       К чему ему ядерные бомбы, если Миша умирал просто так? Просто из-за себя и раздрая внутри.       — У тебя мёртвые глаза, Саш.       Саша удивлённо приподнял брови. Раньше он бы улыбнулся, может быть, даже посмеялся. А теперь молча слушал его глупые слова, совсем не связные, но они были от сердца. Точнее, из его глубины.       — У тебя тоже.       — Значит уже всё? Я пропустил эти десять минут?       — Уже пятьдесят лет пропустил, давно тебя убили, Миш. Давно.       — Мне здесь не нравится.       — А кому же нравится? Здесь тихо и жизни нет.       — Здесь ты другой.       — А ты, Миш, совсем не мой.       И снова замолчали. Миша, словно ребёнок, который ничего не понимал, продолжал глядеть в Сашины глаза. Но только ответа там не было. Только одна печаль.       — Лучше пойдём спать. Если повезёт, то умрём во сне.       — Хорошо.       Саша повёл его в свою спальню, раздел и лёг рядом. Миша только со спины к нему прижался.       Московский сегодня был не собой. Он был Мишей, потерянным Мишей, который так был нужен Саше. Хотя, как оказалось, Невский совсем не знал, что ему говорить, как приветствовать.       Прошлое по-прежнему было родным, но уже слишком далёким.